Сумасшедшая
Одно из главных правил матерей, встречающихся со своими детьми раз в год, - сдерживать все обещания, данные им. Никакие причины и отговорки не принимаются в расчет – цунами ли, отмененный рейс ли, плохое настроение папаши ли, всё это не важно, дала слово, будь человеком, исполняй.
Этим я как раз и занимаюсь сейчас, так как вчера во время прогулки сказала сыну, что поведу его в зоопарк. Мы едем все вместе – И Чжон с няней на заднем пассажирском сидении, я - спереди, а Минхо - за рулем. Какие-то смешанные чувства меня обуревают, то в холод бросает, то в дрожь, как какую-то школьницу, собравшуюся на свидание с первым красавцем района. Смеюсь своим мыслям, а вырывается нервный смешок, но мнительный человек, конечно же, решит, что он у меня получился зловеще-ехидным.
- Что не так? Чему ты улыбаешься? – не преминул поинтересоваться Минхо.
- Ничего, - спохватываюсь я. - Глупости.
- Говори теперь. Всё равно ведь молчим.
Застываю в нерешительности, думая, стоит ли делиться мыслями, поймет ли меня Минхо, которого во время всей поездки я тайком разглядывала из-под солнечных очков. Кому-то это покажется смешным, но я всегда питала слабость к мужчинам, которые уверенно водят машину - мягко, быстро, без резких торможений, но в то же время с соблюдением всех правил безопасности. Джонхен редко садился за руль, обычно я вела или ему помогал менеджер... Вот снова. Я опять сравниваю их, черт бы меня побрал!
- Юри? – Минхо возвращает меня к действительности.
- Ну, - набираюсь храбрости, - я подумала, что мы выглядим как нормальная семья. Жаль, что мы не можем так всегда делать – без криков, оскорблений, спокойно вести беседу, как взрослые люди.
Теперь наступает очередь Минхо насмехаться. Он смотрит на меня с издевательской улыбкой, в этот миг мы попадаем под атаку полуденного солнца, и под ослепляющими лучами глаза моего бывшего любовника приобретают цвет темного янтаря. Дьявольски красивое и завораживающее зрелище! Рука так и просится дотронуться до его щеки и провести пальцами по скуле, прочертив линию к губам.
- А кто в этом виноват? Мы бы могли быть семьей, но ты сама...
Минхо не заканчивает фразу и отворачивается, лишая меня маленького удовольствия любоваться его лицом. В душе становится так пусто, волшебство момента исчезает.
В зоопарке я совсем извелась от нервов. Минхо почти не было рядом с нами, он постоянно отвлекался на звонки и исчезал среди других посетителей. Я хотела, нет, мне хотелось потребовать, чтобы он не отходил от нас ни на шаг, ни с кем не разговаривал и не смотрел ни на кого, кроме нас. Однажды мне даже показалось, что во время разговора выражение лица Минхо смягчилось, лоб разгладился от морщин, а губы тронула улыбка, которую я не видела уже несколько лет. Интуиция услужливо прошептала: «Женщина! Ему звонит женщина!»
Мы останавливаемся у вольера для жирафов, мой сын визжит, не переставая, от восторга, что другие посетители понимающе улыбаются и не обращают внимания на давящий на перепонки шум. И Чжон просит меня поднять его повыше, чтобы разглядывать животных через сетку, он тяжелый, но я с удовольствием держу его и, скорее, получаю удовольствие от разглядывания родного счастливого личика, норовящего припечататься к проволочной стене, чем на красивых жирафов, аристократично жующих траву и смотрящих на посетителей зоопарка с почти заметным презрением.
- Тебе не тяжело? Давай, я его возьму, - Минхо, как обычно, появляется из ниоткуда и выбивает почву из-под ног и всё безоблачное настроение из головы.
- Нет, всё в порядке.
Естественно, мои слова для этого человека – пустой звук, он отбирает у меня сына и сажает на свои плечи. Восторженный визг И Чжона возрастает еще на несколько децибелов. Минхо, услышав это, хохочет вместе с нашим малышом, а я снова не могу оторвать глаза от него, от них обоих.
- Минхо.
- Да? – он весело подпрыгивает, чтобы услышать заливистый смех сына, который того и гляди, готов просунуть руку через сетку и погладить жирафа по носу.
- Я хочу спросить у тебя кое-что.
- Это что-то важное, Юри? – улыбка тут же сползает с лица Минхо. Меня это убивает. Больно оттого, что он всё больше отдаляется от меня, а я не знаю, как вернуть утраченное доверие.
- Да.
- Лучше поговорим дома.
- Нет, я хочу знать прямо сейчас. Почему ты меня так ненавидишь? – мой вопрос получается даже не истеричным, а каким-то жалким, отчего хочется перемотать всё назад и спросить с более уверенной интонацией.
- Я тебя не ненавижу, - вдруг серьезно отвечает Минхо. – Я хотел тебя возненавидеть, но не сумел.
В моем сердце шевельнулась надежда:
- Тогда...
- Нет, Юри, нет, - он даже покачал головой, не давая И Чжону удобнее вцепиться в забор.
- Значит, у тебя уже кто-то есть? Другая женщина? – вопрос вырвался прежде, чем я начала думать.
- А зачем ты этим интересуешься? Мечтаешь забрать И Чжона? – не отвечает Минхо. Он быстро снимает с плеч сына и, потрепав его по макушке, что-то шепчет тому на ушко. Сын радостно вскрикивает.
- Ты не ответил на мой вопрос.
- Квон Юри, ты давно потеряла право задавать мне подобные вопросы и требовать на них ответы. Пошли, я обещал своему львенку купить мороженое, - и мои мужчины отворачиваются, получается до ужаса синхронно. Они были отражением друг друга.
Очереди, к счастью, у ларька со сладостями не было. Мы с И Чжоном и няней Аяко сидели за столиком и ждали, когда Минхо принесет мороженое.
- Вот, твое любимое – со вкусом банана и клубники, - он протягивает сыну стаканчик с ложечкой. – Это Аяко, а это маме.
Я удивлена. Минхо впервые меня так называл. Все эти четыре года я слышала от него только ехидные замечания, при мальчике он пытался сдерживаться, предпочитая молчать, чем обращаться ко мне напрямую. Но когда я увидела, что Минхо купил для меня ванильное с орехами – мое любимое, то не знала, что сказать. Он помнил, помнил, помнил!
День действительно был волшебным, мне не хотелось оттуда уходить, так бы и сидела, не вставая из-за того столика, любовалась двумя мужчинами, один из которых любил меня без памяти, а другой отгородился стеной – такой высокой неприступной стеной с колючей проволокой, глубокими рвами вокруг, в которых плавали крокодилы, а глупых людей вроде меня, решивших взять их осадой, при приближении без предупреждения обливали кипящей смолой.
Наш непоседа не мог усидеть и пяти минут, увидел чью-то собаку, радостно завизжал и убежал в сторону лужайки, а за ним с криками помчалась верная Аяко. Я не чувствовала неловкости из-за того, что мы вдруг остались наедине, друг против друга, и молчали. Наоборот, мое сердце колотилось от волнения, вопросы теснились в голове, с чего бы начать?
- Я спросила не из-за И Чжона, - вроде уверенно произнесла. – Чхве Минхо...
Мои бесплодные попытки наладить связь с Минхо прерывает сын.
- Ой, тетя Соджин! – радостно закричал вдруг И Чжон, он моментально забыл о том, что трогал чужую собаку. Мальчик бежал сломя голову в нашу сторону.
Прежде чем обернуться, я зачем-то бросила взгляд на лицо Минхо – он тепло улыбался. Так смотрят только на родного, близкого человека, этот блеск и благодарность в глазах... Или от страха-ревности у меня начались галлюцинации?
К нам шла не менее счастливая Ким Соджин. Я даже не заметила, что моя золовка настолько похорошела – длинные волосы распущены и блестящими волнами лежат на плечах и спине, на лице появился легкий макияж, одежда стала более женственной, каблуки. Черт, черт, черт!
Пока я сидела и приходила в себя, мой сын, оторвавшись от Соджин, передававшей Минхо какие-то бумаги и отвечавшей на его вопросы, вернулся на свое место, уселся на стул и принялся доедать свое мороженое.
Появление сестры Джонхена надолго выбило меня из колеи, я не могла собраться с силами и снова приниматься за борьбу. Одного только я не знала: идет ли война вообще, если да, то не слишком ли поздно я в нее ввязалась?
Отныне моя золовка появлялась очень часто в доме Минхо, словно была все время здесь и повсюду, куда бы я ни пошла. Вчера вечером Соджин вместе с Ли Джинки ужинала с нами, а после присутствовала при деловой беседе мужчин, проходившей за закрытыми дверями кабинета хозяина дома. Меня никто не замечал, со мной говорили лишь из вежливости, чаще мне компанию составляли И Чжон с Аяко. Я стискивала зубы, когда слышала смех Минхо и Соджин, и продолжала улыбаться.
Однажды вечером я не выдержала и забрала сына на прогулку, было невыносимо тяжело находиться в гостиной в качестве домашнего призрака. Мы с И Чжоном гуляли по сумеречному городу, прыгали по лужам, оставшимся после дождя, ели картофельные чипсы и смеялись от души. Я была счастлива, на душе стало легко, что вдруг захотелось сфотографировать своего смеющегося малыша.
В первый день рождения сына, когда мы готовились задувать свечи, а я вытащила свой телефон сделать снимок, Минхо, наплевав на гостей вокруг, в довольно резкой форме отчитал меня:
- Ты не будешь фотографировать его. Я тебе запрещаю.
После «вечеринки» меня ждал строгий выговор, Минхо методично бил словами, обвиняя в том, что я не способна любить кого-то лишь за одно его существование, что для меня люди – как мясо, я якобы люблю их внешнюю красоту, а стоит только пресытиться ею, как кидаюсь к другому объекту. Он считал, что и сын для меня – объект, произведение искусства. Дурак ревнивый!
А сейчас я ему мстила – И Чжон любил фотографироваться и камера его любила. Особенно удачной получилась серия возле витрины ресторана стейков: сын без моих просьб, сам вставал в позу, смотрел вдаль, обхватив пухлыми губами трубочку, торчащую из пакета с клубничным молоком; а как он задрал голову, глядя на небо! Я была изумлена и в полнейшем восторге, не прекращая съемку.
Когда мы вернулись, в гостиной снова сидели Ким Соджин и Ли Джинки. Я вежливо поздоровалась с гостями и отправилась к себе в комнату, где могла перестать делать вид, что мне всё равно, что не хочу вытолкать свою золовку за двери и запретить ей появляться здесь. Казалось бы, всего несколько минут назад я была счастлива и хотела есть, а сейчас всё вновь погрузилось во мрак, аппетит пропал. Оставленный на ночном столике телефон подмигивал, подсказывая, что мне стоило бы прочитать или прослушать сообщения от своего мужа. Я уже три дня игнорировала звонки Джонхена, не зная, как контролировать свой голос и не выдать себя, он даже не знал, что я переехала в дом Минхо. Проблемы копились с каждым днем, а я предавалась нелепым фантазиям.
Может, позвонить ему и сказать, чтобы вызвал Соджин обратно в Сеул? От отчаяния я закусила губу. Нет, это будет глупо. Джонхен поймет, что я что-то скрываю, и начнет задавать вопросы, а у меня нет более или менее правдоподобных ответов. Хожу взад-вперед, делая круги по спальне, и смотрю на свое отражение в окнах – выгляжу как настоящая сумасшедшая. Не могу заставить себя выйти и улыбаться им всем, я больше не выдержу, если увижу, как Минхо весело общается с Соджин.
- Мам, мама! – оборачиваюсь, а в дверях стоит И Чжон.
- Что, сынок?
- Дядя Джинки зовет, - хлопает ресницами, похож на ангела. А я медленно собираюсь с мыслями, боясь напугать ребенка, который тонко чувствует, когда я расстроена.
- Скажи, что мама устала, хорошо? Я потом приду поцеловать тебя на ночь.
- Окей! – это любимое слово И Чжона, услышал в своем любимом мультике и теперь повторяет его к месту и не к месту. Сегодня он попал в цель.
Чтобы занять себя чем-нибудь и отвлечься от темных мыслей, я ныряю в ванну, наполненной пышной и душистой пеной. Теплая вода постепенно смывает с меня остатки раздражения, и я понимаю, что по-настоящему устала. Мне нужно принять какое-то решение и строить свои дальнейшие планы – нельзя больше кружить вокруг одной проблемы, отнимая у себя и любимых людей силы и возможность обрести счастье. Но кого я должна отпустить – Джонхена или Минхо? И с кем я буду по-настоящему счастлива? Буду ли я снова разрываться на две части, живя с одним и думая о другом? Снова вопросы, нескончаемый их поток засоряет едва очистившийся разум.
Мне не заснуть, мне мешает смех, раздающийся из гостиной. Мои сегодняшние фотографии, вот, чем я займусь!
Я будто знала, что снова примусь за фотографирование – взяла в Японию свой макбук, где храню и обрабатываю свои снимки. Чхве И Чжон – что за ребенок, готовая фотомодель! Иногда, заметив фактурное лицо, просишь взрослого человека прикоснуться к волосам или посмотреть на крышу какого-нибудь высокого здания, а он утомит миллионом глупых уточнений, но так и не удовлетворит твои запросы. А моему сыну даже не надо говорить, он чувствует всё инстинктивно, словно учился этому искусству годами.
В дверь стучатся. Наверное, Аяко пришла, решаю я и, не оборачиваясь, громко говорю:
- Заходите.
Как раз занималась редактированием фотографии, на которой И Чжон показывает кончик своего языка и щурит глазки, мне нужно было аккуратно вырезать чужую ногу, попавшую в кадр, а опустевшее место заретушировать.
- Я же тебе сказал, чтобы ты не фотографировала нашего сына!
От неожиданности я не знала, что делать, вскочила со стула и закрыла собой экран макбука. Получилось нелепо и смешно, мне незачем оправдываться и бояться кого бы там ни было, я взрослая женщина.
- Я не собираюсь их показывать никому, - тем не менее, лепечу невнятно, а потом набираюсь храбрости: - И перестань кричать на меня, Чхве Минхо!
Он игнорирует меня и идет прямо к моему столу.
- Удали их, я не позволю тебе их выставлять.
- Нет, - я уверенно хлопаю крышку своей драгоценной собственности. – Это мое, я не удалю, даже если ты все здесь разнесешь. Не лезь в мое пространство!
- Юри, ты хоть видишь себя со стороны? А я – да, ты похожа на одержимую, когда ловишь свой сюжет или кадр, ты никого и ничего не замечаешь вокруг. Ты хоть понимаешь, что это твой сын, а не модель?
Минхо зол, очень. Он никогда не говорил мне таких слов, я даже не знала, что этот человек ревновал меня к моей работе. Не сейчас, а когда-то.
- Я знаю. Но ты ошибаешься. Там ничего серьезного, я просто хотела сохранить для себя это, чтобы смотреть на фотографии, когда буду вдали от И Чжона, в Сеуле.
- У тебя есть возможность быть рядом с ним сейчас, а не смотреть на его фото, - на лице Минхо появляется презрение. – Что ты за мать?
- Хватит это повторять! Мне уже надоело оправдываться и доказывать...
Я хотела по-настоящему разозлиться и высказать всё, что о нем думаю, но Минхо оборвал меня:
- Когда ты оправдывалась? Ты хоть раз за это время, что здесь произошло, попросила прощения? Сказала: «Прости меня, что не сдержала своих обещаний»?
Он был прав, мне нечего было возразить. Все эти годы, приезжая в Японию, я строила из себя жертву, злилась на Минхо, называя его чудовищем, который ненавидит меня за то, что я бросила его, мстительным идиотом, а кем я сама была?
- Прости.
- Не надо, Юри, уже поздно, - Минхо протянул руку, то ли собираясь попросить меня еще раз удалить фотографии, то ли обреченно махнуть, но передумал. – Я зашел по другому поводу. Хотел узнать, почему ты избегаешь моих гостей? Мне сегодня было неудобно перед ними.
И тут я в прямом смысле слова взбесилась. Мало мне того, что он мучает меня своими улыбками, адресованными Соджин, так еще требует, чтобы я смотрела на это и молча сносила?
- А я не хочу! Не хочу видеть ее!
- Кого? – Минхо удивился, он остановился на полпути к выходу, в его огромных глазах я видела не наигранное изумление.
- Ким Соджин! Ты с ней спишь, да?
Минхо мгновение стоял как вкопанный, а потом расхохотался.
- Квон Юри, клянусь, ты сошла с ума, - не в силах успокоиться, он прижал ко рту кулак и смотрел на меня как на клоуна. – Но даже если и так, тебя это вообще не касается.
- Почему?
- Ты снова из-за опеки над сыном? Тебя это волнует, да? – опять на лице появляется серьезное выражение.
Я недолго колебалась, прежде чем бесстрашно ступить на опасную территорию.
- Нет. Я ревную.
Минхо смеется в ответ, но в глазах, я заметила, мелькнула надежда. Всего доли секунды, но я видела!
- Я ревную, Чхве Минхо. Я не хочу, чтобы ты прикасался к другой женщине.
- Ты что, пьяная? – он недоверчиво отпрянул назад. - Или это какая-то твоя новая игра?
- Нет, я трезвая, если не веришь, могу доказать, - с этими словами, не прерывая зрительный контакт, я смело подхожу близко к Минхо.
Он не шевелился и задержал дыхание, но когда я положила свою руку на его грудь, под моей ладонью бешено стучало его сердце. Я не даю ему опомниться и целую. Минхо растерян и не отвечает на мои ласки, я же продолжаю прижиматься к его одеревеневшему телу.
- Что ты делаешь? – наконец, ошеломленно шепчет он.
- Прошу прощения, - довольная своими действиями, отвечаю я. Со стороны я себе кажусь такой опытной соблазнительницей, забыв о том, что на мне лишь домашнее белье и банный халат, а волосы почти высохли спутанными прядями под полотенцем. – Ты принимаешь запоздалые извинения?
Вместо ответа Минхо срывает с моей головы этот нелепый тюрбан из полотенца и швыряет его куда-то на пол. Он нетерпеливо тянет за пояс моего банного халата, а тот не поддается, мы сначала вдвоем пытаемся развязать его, а затем я не выдерживаю и хватаюсь за ремень его брюк. Так, молча, глядя друг на друга жадными глазами, мы срываем друг с друга одежду: я с Минхо – рубашку, правда, пуговицы на рукавах мне не удалось расстегнуть, он так и остался в ней; Минхо оказался опытнее меня, поэтому на мне висел только злосчастный халат, он болтался на талии как набедренная повязка.
***
- Не отпущу, - как самая настоящая распутная девица шепчу я, когда Минхо делает движение, чтобы скатиться с меня, не желая давить своим весом. – Не уходи.
- Выдержишь? – его глаза, все еще затуманенные страстью, смотрели на меня с нежностью.
- Да, я так скучала, - отвечаю я и глажу его по лицу. – Что хочу приклеиться к тебе и никогда не отлипать.
Минхо целует меня в губы, я тут же отвечаю, не отдавая отчет своим действиям. Честно говоря, моя голова кружится от смешанных эмоций, в тот момент я чувствовала себя абсолютно счастливой.
- Нам нужно многое обсудить, Юри, но, кажется, сейчас не получится, - он мне широко улыбается.
Давно я не видела этого проникновенного взгляда и не слышала, как его голос становится сексуально хриплым, играя с моими обнаженными нервами; когда Минхо делает так, я кажусь себе единственной на свете женщиной, любимой и желанной.
- Все еще не могу поверить, что ты сейчас рядом со мной, - говорит он.
Я вопросительно посмотрела на Минхо, и чтобы он не сомневался в моих намерениях, поймала его руку, чертившую беспорядочные линии на моей обнаженной коже, и поцеловала каждый его палец.
- А теперь?
- Что ты делаешь, Квон Юри? – он в замешательстве, смущен.
- Извиняюсь, что причинила тебе столько всего нехорошего, - я проглотила комок в горле. – Что сбежала от тебя. Но теперь я хочу исправить свои ошибки.
- О чем ты? – Минхо привстал и снова склонился надо мной.
- Я хочу быть с тобой. Здесь. Можно? Или уже поздно?
Да, я пользовалась моментом и брала быка за рога, пока он вновь не ускользнул из моих рук.
- Нет, - Минхо наклонился и долго целовал меня в нос, щеки, глаза и шею, будто делал это про запас, а я отвечала на поцелуи, если удавалось. – А как это будет происходить? Только здесь?
Ох, да он осторожничал! Кажется, он думал, что я собираюсь жить с ним здесь, а уезжая в Сеул, - с Джонхеном!
- Если ты позволишь, то навсегда, - я счастливо рассмеялась. – Я хочу жить с вами. Вы меня примете обратно?
Минхо нахмурил лоб и приложил к губам пальцы, делая вид, что серьезно обдумывает мой вопрос. Это длилось почти минуту, я даже успела испугаться.
Вдруг морщины на его лице разглаживаются, и он коротко отвечает:
- Да.
***
- Мама! Мамочка! – сын забрался на кровать и тормошит меня.
Я испуганно вскакиваю с постели, а потом вижу, что одета: рано утром Минхо, уходя на работу, уговорил меня натянуть футболку, чтобы я не замерзла на прохладном ветру, врывавшемся в распахнутые настежь окна. Он помнил, что я люблю перед рассветом впускать свежий воздух в комнату, что каким-то образом избавлюсь от одеяла, и оно окажется на полу, а не на кровати, свернусь, прижав ноги к груди, и буду дрожать от холода, но не проснусь до десяти часов.
- И Чжон-а, - обнимаю сыночка и целую в щеки. – Ты когда проснулся?
- Вчера, - честно отвечает моя кроха. Еще одно его любимое слово, у него всё, даже будущие действия совершаются вчера.
- А где папа?
- Ушел. Телефон, мама, телефон.
И Чжон указывал на стол, где беззвучно светился, умоляя ответить, мой смартфон. Решив, что это Минхо, я вскочила и поспешила ответить на звонок.
«Ким Джонхен», - высвечивалось на дисплее. Многие, увидев, что номер моего мужа сохранен чересчур официально, удивлялись, а это была с годами закрепившаяся привычка – разводить нюни я не умела, а записать Джонхена, как «Любимый» или «Муженек», наверное, не смогла бы даже под действием тяжелых наркотиков.
- Слушаю, - закрылась в ванной, жестами попросив И Чжона подождать меня немножко, пока мама не поговорит.
- Квон Юри, ты где? – без приветствий начал муж. Которому я изменила за ночь несколько раз и мысленно изменяла сейчас, думая, как бы побыстрее отделаться от него. Страха не было, одна тоскливая апатия. Иногда я даже боюсь саму себя, ибо кажусь себе бездушной куклой, не способной на сочувствие.
- У себя, - лгу я.
- Где именно?
- В комнате.
- Квон Юри, - Джонхен злится. – Я сейчас в Камакуре, в отеле, где должна была остановиться ты...
- Когда ты приехал? – теперь я в панике, страх окончательно разбудил меня.
- Если бы ты отвечала на звонки, то знала бы, что я еду, - Джонхен делает паузу, у него очень странный голос. – Жду тебя через пятнадцать минут, не появишься, тогда я приеду в дом этого ублюдка и всё там разнесу!
- Я приеду, никуда не уходи, - отвечаю я быстро и уже мчусь в душ, чтобы успеть за короткое время привести себя в порядок и встретиться с мужем.
***
Тот день стал одним из самых кошмарных за последние годы. Отправляясь в отель, я не предполагала, что изменю свою жизнь, вернее, запутаю всех, а самое главное – любимых людей; я думала только о том, чтобы Минхо не узнал о приезде Джонхена...
- А, это ты.
Я стояла на пороге номера, куда заселился мой муж. Он был пьян.
- Заходи.
У кровати лежал раскрытый чемодан, на полу валялись бутылки с бренди, Джонхен двигался по комнате, шатаясь из стороны в сторону, но не падал и не спотыкался о свою обувь и одежду, разбросанные повсюду.
- Ты же не пьешь, - сказала я.
Он меня не пугал и не раздражал, а удивлял. Я никогда не видела Джонхена в таком разобранном состоянии. От него несло спиртным, ужасный запах!
- Не пью, но сегодня напился, - муж сел на кровать. – Это все из-за тебя.
- Послушай...
- Нет, заткнись, я хочу сказать, - он сглотнул. – Ты меня уничтожаешь, Юри. Убиваешь. Я уже не первый год схожу с ума. Я знал, знал, что ты с ним спишь... но я надеялся... не знаю, на что я надеялся, но ты... Я тебя ненавижу!
Я стояла в растерянности, думая, что ответить, как сделать так, чтобы Джонхен перестал испытывать что-либо ко мне. Было больно видеть то, во что он превратился – от прежнего всеми обожаемого певца не осталось и следа, я видела перед собой глубоко несчастного человека, чья жена морочила ему голову и... жалела?
- Джонхен-а.
Он встал на нетвердых ногах и ухмыльнулся:
- Узнаю этот тон, значит, ты собираешься сказать мне что-то не очень хорошее.
- Послушай!
- Нет, заткнись! – Джонхен не заметил, как я подошла к нему.
Он хотел отмахнуться от меня, наверное, подумал, что я попытаюсь ухватить его за руку, но попал прямо мне в лицо. Я вскрикнула от боли и прижала руку к пострадавшему глазу. Никогда не задумывалась, какую боль испытывают люди, получающие кулаком в скулу, рядом с глазом. У меня все горело, будто в голове разрывались петарды.
- Юри, Юри, что с тобой? Я тебя ударил? – засуетился Джонхен, он хотел взглянуть на содеянное, а я не могла открыть слезившиеся глаза, я сильно разозлилась.
- Отойди от меня, не прикасайся ко мне, - зашипела я, отталкивая свободной рукой мужа.
- Хорошо, как скажешь, - послушался меня Джонхен и сел на кровать, а я побежала в ванную оценивать причиненный моему лицу ущерб.
Под глазом вначале появилось огромное красное пятно, которое с каждой минутой меняло цвет от бледно-фиолетового до буро-синего. Синяк набухал и тяжелел, наливаясь теплом. Ни холодная вода, ни прикладывание мокрого полотенца не помогали, это был мой первый в жизни «фингал», и я не знала, что делать со своим лицом и не выглядеть как боксер после тяжелого боя. Как же быть? Появиться в таком виде перед сыном я не могла, тем более, перед Минхо, он мокрого места не оставит от Джонхена, который даже не давал отчета своим действиям и был беспомощным, как щенок.
Когда я вернулась в комнату, Джонхен все еще лежал на кровати – он крепко спал. Беззащитный, потерянный, никому, кроме меня, не нужный - внутри что-то шевельнулось, похожее на жалость. Я постояла над ним недолго, вглядываясь в эти родные черты, которые раньше сводили меня с ума, и силилась вспомнить, когда же она закончилась – моя любовь к нему? Почему мне сейчас легко его оставить, а четыре года назад не смогла?
Вдруг на полу зазвонил телефон, я ринулась к нему, чтобы успеть ответить и не разбудить Джонхена. «Менеджер хён», - гласила надпись на экране.
- Эй, Ким Джонхен, ты сошел с ума? – кричал в трубку импресарио Ли. – Ты почему не отвечаешь? Я тебя по всему Сеулу ищу, открой дверь, я знаю, ты там!
Человек не шутил, я слышала, как он стучит по двери.
- Простите, но Джонхен сейчас спит.
- Ох! – мужчина замолчал.
Я отошла подальше и заговорила вполголоса:
- Он сейчас в Японии, в Камакуре.
- Где??? – менеджер был в ужасе. – Но у него через пять дней концерт на KBS!
Пока я откладывала разговор с Джонхеном и переживала из-за Минхо, он за это время успел сорвать одну запись на телевизионном шоу, отменить один концерт и не прийти на встречу с фанатами. Пресса и поклонники неистовствовали: вчерашний кумир, «гордость нации» мог в любое время превратиться в изгоя общества, на Интернет-форумах против одного комментария в его защиту появлялись десятки крайне негативного характера. «Если мы отменим и этот концерт, билеты на который мы продали еще два месяца назад, то нам крышка, мы погибли – его больше ничего не спасет! – чуть ли не плакал менеджер Ли. – Вы должны нам помочь, пожалуйста! Привезите его обратно в Сеул!»
- Но как? – удивилась я. – Одна?
- Я сейчас куплю вам билеты на утренний рейс, - кажется, менеджер уже просматривал онлайн-кассы, - на ночной уже нет, а я вас встречу в Кимпо.
В дверь постучали. Вот ведь некстати! Я подошла и, наскоро попрощавшись с господином Ли, собиралась попросить обслугу отеля вести себя тише, но меня опередили:
- Юри! Ты там?
Минхо! Что делать теперь? Я судорожно обдумывала различные варианты действий и остановилась на самом трусливом – промолчать и дождаться, когда он уйдет. Впускать в номер его ни в коем случае нельзя, Минхо убьет или меня, или Джонхена, увидев синяк на моем лице, даже не разобравшись, что произошло.
- Открывай немедленно, я знаю, что ты там! Не то я разнесу эту дверь!
Минхо барабанил, не переставая. Я испугалась, что на шум сбегутся другие постояльцы, работники гостиницы, Джонхена узнают, новости расползутся...
- Пожалуйста, не шуми! – я сказала это не так громко, но Минхо услышал, он прекратил стучать. – Да, я тут, но не могу тебе открыть. Знаю, что выглядит всё ужасно, но это не то, что ты думаешь.
- Открой, я тебе сказал! – он пнул по двери. – Черт побери, Квон Юри, что ты творишь?
- Не могу, прости! И тебе лучше уйти, я всё объясню потом, но не сейчас. Пойми, пожалуйста!
- Ты снова это делаешь, да? Снова передумала?
- Нет! Нет! Это не так!
- Тогда открой, - Минхо, кажется, прислонился к двери, я отчетливо слышала его тяжелое дыхание, он был очень зол. – В последний раз тебя спрашиваю: откроешь дверь?
- Нет, - я прижала к груди телефон и посмотрела на спящего Джонхена. Минхо не поймет, он не даст мне отвезти мужа в Сеул, не позволит остаться и отдать свой последний долг перед ним. А я не могла отступать сейчас, раз уж всё так далеко зашло.
- Тогда иди к черту, Квон Юри! Больше не попадайся мне на глаза! – он снова пнул дверь.
Я сползла на пол и до боли сжала кулаки, назад пути не было.
***
Мультизадачность – не мой конек, однозначно. Я как робот выполняла поставленные перед собой первостепенные задачи: собрала вещи Джонхена, заказала такси до аэропорта, узнала, расплатился ли он за номер. А ночью не могла сомкнуть глаз, всё думала, как быстро решить свои дела в Сеуле, без шума оформить развод; о том, как я встречусь снова с Минхо, дадут ли мне, распутной мамаше, увидеться с сыном, - предпочитала не думать, отложив самое важное на «потом».
Менеджер Ли, как и обещал, встретил нас в аэропорту Кимпо, Джонхен ничего не говорил, он понимал, что балансирует на острие – один неверный шаг, и всё, что ему дорого, над чем он работал более двадцати лет, превратится в пыль, в грязь под ногами вчерашних почитателей его таланта. Концерт, который транслировал канал KBS, прошел относительно гладко; личные переживания, давление публики, постоянный стресс, естественно, негативно отразились на состоянии его голоса, Джонхен сильно нервничал, сбивался в начале, а затем собрался и выдал потрясающие выступления – публика вновь аплодировала ему, нетерпеливо вскакивала с мест, выкрикивая слова любви, а по завершении у здания телерадиокорпорации образовалась огромная «пробка», фанаты хотели поблагодарить своего любимца.
С Минхо было намного сложнее. Через неделю, по прибытии в Японию, мне вручили судебный запрет, я не могла увидеться со своим ребенком, ни поговорить наедине с его отцом. Он вспомнил о нашем контракте, где в соответствующих разделах указывались правила посещения их дома и встреч с И Чжоном, то есть я не имела права в любой момент врываться к ним и нарушать их уклад жизни. Мои вещи, даже макбук с фотографиями, были собраны и присланы в отель, где я остановилась. Но я не отчаивалась, хоть и металась по гостиничному номеру как обезумевшая, верила, что Минхо оттает и поймет. По дороге в аэропорт, когда мы с Джонхеном уезжали в Сеул, я, чтобы дать понять мужу, что не желаю с ним разговаривать на любые темы, которые тут же могли перерасти в скандал, отыскала в сумке свой телефон и увидела там непрочитанные сообщения от Минхо. Он их писал еще утром, после той ночи, сидя на работе: «Доброе утро. Я так не хотел уезжать. Что тебе привезти?»
Я чуть слышно всхлипнула, Джонхен, сидевший рядом в такси, посмотрел на меня удивленно.
«Вечером ничего не планируй, мы втроем кое-куда поедем. Хочу побыть с вами. Не спрашивай – куда, это секрет», - второе сообщение едва не заставило меня жалобно скулить.
«Ты почему не отвечаешь? Занята?» - третье, последнее.
Далее я обнаружила 26 пропущенных звонков от Минхо. Он беспокоился, искал, оставил короткие голосовые послания, в коих просил перезвонить, как только я их прослушаю...
Первую битву я проиграла и позорно бежала, поджав хвост, из Токио. Было тяжело бороться с глухой стеной, не видя ни единого проблеска, надежды, за которую можно было бы ухватиться и давить до последних сил, пока бы Минхо не сдался. Вернувшись в Сеул, я, чтобы не растерять боевой дух, принялась заниматься делами развода: Джонхен не пытался отговорить меня или просить вернуться назад, он согласно кивал адвокатам и подписывал все бумаги, которые ему протягивали. В какой-то момент я даже видела в его глазах облегчение, будто он радовался, что обретает свободу и сможет идти дальше, не оглядываясь ни на кого бы то ни было.
***
Однажды в дверь моей сеульской квартиры постучался Ли Джинки. В тот день я, поздно встав после бессонной ночи, потраченной на написание первой главы нового романа, вяло размышляла о том, когда же сходить в магазин за продуктами – сегодня или завтра? В холодильнике лежали старые овощи, засохшая пицца, которую мне занес благодарный за помощь менеджер Джонхена, и несколько бутылок с водой.
Мой гость вежливо отказался от зеленого чая, которого, кажется, у меня и не было, он едва улыбнулся мне и прошел в гостиную. Джинки – частичка реальности, связанная с Минхо, – сидел в кресле и молчал. Я не могла наглядеться на него, отмечая для себя, как он величествен, красив и благороден. Господин Ли ничего не делал, просто сидел, а вокруг него создавалась особенная аура, мне оставалось только благоговейно ждать.
- Когда-то вы у меня спрашивали о моей личной жизни, - вдруг заговорил он.
- Да, - киваю я. Неужели сейчас расскажет? Я уже забыла, что собиралась обрушить на него шквал вопросов о Минхо, и моя писательская натура пришла в боевую готовность.
- Я вспомнил об этом не случайно. Думаю, если расскажу свою историю, то вы поймете меня, - Ли Джинки посмотрел куда-то в сторону, этот загадочный человек, обычно отстраненный ото всего, едва заметно волновался, подбирая слова. – Я родился в довольно богатой, даже по нынешним меркам, семье. Единственный сын, которому дали блестящее европейское образование, определили его будущее, расписав на, минимум, пятьдесят лет вперед. Я был хорошим сыном, всё принимал – любовь родителей, наследство, даже жену.
- Все-таки вы были женаты? – не удержалась я от вопроса.
- Да, был, - кивнул Джинки. - Это была прекрасная женщина! Красивая, умная, благородная. Мой отец договорился с ее отцом, назначили дату помолвки, свадьбы. Вы бы видели меня, госпожа Юри, как за несколько дней до свадьбы я пытался всё отменить, потому что мне стало страшно. Я запаниковал, начал спрашивать себя: зачем заставлять бедную девушку выходить замуж за незнакомого, чужого человека, с которым она виделась один или два раза в своей жизни? Но она меня убедила, что лучше не перечить родителям.
В ту ночь та отважная девушка пообещала Ли Джинки, что не будет мешать ему, будет ему опорой, ухаживать за ним, если он захочет, или следить за их общим домом, взяв с него обещание, что он не отменит свадьбу.
- И я согласился, - продолжает он. – Она меня не обманула, это была идеальная женщина! Но я ее не любил, то есть не испытывал к ней страсти. Наша близость оборачивалась сущим кошмаром, поэтому мы бросили попытки завести наследника. Позже моя жена отдалилась от меня, мы стали жить раздельно, а вскоре, через десять лет брака, мы развелись. Но тогда я уже несколько лет жил за границей, в Европе, увлекся живописью, даже сам рисовал. Вы не думайте, это были никчемные картины!
Ли Джинки рассмеялся, но его лицо вдруг снова потемнело:
- Я никому это не рассказывал, Квон Юри, а вам я доверяю как самому себе. Всё это я ношу с собой уже много лет, каждую минуту боясь выдать себя. Но сегодня я готов открыться, потому что больше не могу молчать, - мой друг сложил руки на коленях, будто готовился в любую минуту вскочить и убежать. - Однажды я понял, почему не мог ответить на чувства своей жены. В ту ночь мы с друзьями отмечали удачно проведенный аукцион, сами понимаете, спиртное лилось рекой, жаркая тайская ночь, ночной Бангкок кружил голову... Очнулся я в какой-то темной комнате, рядом лежала незнакомая женщина. Я сразу догадался, что это проститутка. Хотел сбежать побыстрее, пока она не проснулась, вытащив заранее деньги из бумажника, но застыл как вкопанный: это был мужчина! Господи, вы бы видели сейчас себя со стороны, Юри! Я был в том же состоянии – в шоке. Я не помнил, что между нами произошло, но мысли об этом случае меня не покидали ни на минуту. Весь мой мир перевернулся, будто мне открыли глаза. Я...
Ли Джинки покачал головой.
- Нет, я отказывался верить, поэтому боролся с внутренними демонами. Уехал домой, принялся работать, но ничего не помогало, а потом... потом я перестал сопротивляться своей природе. Но не думайте, что пустился во все тяжкие, вовсе нет, эйфория и необычность вскоре сменились апатией. Я глубоко страдал, не находил себе места, а затем занялся меценатством. Никто не знал о моей пагубной страсти, многие думали, что я вдовец и глубоко переживаю смерть жены, а она вышла замуж вторично, наслаждалась ролью матери... И однажды я забрел к вам. Не спешите меня ненавидеть, Квон Юри! Я сам не думал, что это возможно.
Я вспомнила тот вечер четырехлетней давности. Минхо капризничал и отказывался слушаться меня, а с появлением Ли Джинки утихомирился, тот легко нашел с ним общий язык.
- Но не хотите же вы сказать, что... вы влюблены в Минхо? – я отказывалась верить в то, что сама произносила.
- Да, я его люблю, смешно, не так ли? – горько рассмеялся Ли Джинки.
И вдруг я поняла, что он не лжет! Вот откуда вселенская печаль в этих очах! Он не был смертельно болен, не был калекой, не был нищим, у него было всё, абсолютно всё, а выглядел так, словно угасал от тоски.
- Это самое сильное чувство, которое я когда-либо испытывал к кому бы то ни было. Мне было достаточно просто находиться с ним рядом, слышать его смех, ловить на себе его взгляд. Знали бы вы, как я вам завидовал, Квон Юри! Я, не мечтавший и о крохе той любви, что он без оглядки дарил вам, умирал от зависти. Нет, не ненавидел вас, а мечтал о несбыточном. И когда вы его бросили, а Минхо лежал беспомощный в больничной палате, я, наконец, получил свои жалкие крохи. Он многого не замечал, не видел, как я, когда Минхо спал, бережно вытирал пот с его лба, менял повязки на ногах, сидел ночами у постели, слушая его дыхание. Минхо страдал, мой любимый человек, а я был счастлив, что могу протянуть ему свою руку помощи.
Ли Джинки замолчал, а я сидела, не веря своим ушам. Откровение, обнажающее все потайные мысли чужого человека, темные уголки его сознания, обжигало. Я не могла злиться или удивляться, я переживала вместе со своим другом его боль, по сравнению с которой мои страдания казались мелкими, не стоящими внимания. Восстанавливая в памяти события прошедших лет, я теперь по-другому на них смотрела: теперь стало ясно, почему Ли Джинки оказывался рядом, почему он помогал нам с Минхо мирно урегулировать конфликтные ситуации, почему он яростно защищал его интересы.
- А вы ему не сказали?
- Нет, - Джинки сжал губы. Я застыла под проникающим взглядом этих глаз.
- Почему?
- Чтобы он смотрел на меня с отвращением? Или с жалостью? Избегал?
- Но... - я не могла поверить, что существуют силы, способные удержать внутри наши страсти.
- Нет, Юри, никогда. И вы не скажете, я с вами поделился лишь для того, чтобы вы поняли, какую ошибку совершаете, опуская раньше времени руки.
***
Я бежала по аэропорту с одной легкой сумкой за плечом, дома остались мои записи, неразлучный спутник – макбук, страхи и неуверенность. Я бежала к своим любимым мужчинам, чтобы взять измором их крепость и заставить снова поверить в меня, в мои слова, в мою любовь к ним.
Ли Джинки сказал, чтобы я не сдавалась, даже если покажется, что выхода нет, стоять до самого конца.
- Это как? – спросила я.
- Пока Минхо снова не впустит вас в свою жизнь.
Теперь, зная, что нашему с Минхо короткому воссоединению в Камакуре посодействовал именно он, а, по словам Ли Джинки, «лишь подтолкнул», я тоже уверилась, что у меня всё получится. Какой же глупой я была, раз поверила, что Ким Соджин влюблена в Минхо! Она, конечно, не без удовольствия мучила меня, заставляя действовать смелее и не сбегать, толкая в объятья бывшего любовника.
- Но зачем ей это было нужно? Я думала, она меня ненавидит.
Джинки усмехнулся:
- Ах, Юри, вы удивительная женщина, настоящая женщина, которая считает, что всё крутится вокруг нее! Ким Соджин не ненавидит вас, но и не любит, она любит Минхо. И, опережая ваш вопрос, отвечу: не как мужчину, а как брата. Действительно, она, живя вдалеке от своей семьи, полюбила их с И Чжоном, даже как-то призналась мне, что таит обиду на старшего брата – Джонхена, который всегда незаслуженно получал много любви.
Воистину никогда не угадаешь, что могут скрывать люди, кажущиеся обычными скучными существами, а в действительности являющиеся дьяволами в человеческом обличье. Соджин, как мне поведал Джинки, считала, что Джонхен удерживает меня, потому что ему удобно, привычно, а на самом деле он не любит никого, кроме себя. Жестоко. Может, она и была права, я не хотела сейчас об этом думать, спеша успеть на посадку на рейс до Токио.
***
Осенью в столице Японии обычно бывает тепло, но не в этот раз. Я замерзала через несколько часов, даже если светило солнце. А сегодня шел моросящий дождь, продрогла до костей и мечтала о том, чтобы забраться в горячую ванну и отмокать в ней, пока вся простуда не улетучится.
Вечерело, скоро должна подъехать машина Минхо, обычно он возвращался к девяти часам, вытаскивал И Чжона, брал на руки и быстро скрывался в доме. Их квартира находилась в огромном жилом комплексе в районе Канто на двадцать первом этаже. Первые два дня Минхо будто и не замечал меня, сидевшую на скамейке, не отвечал на мои звонки, не открывал дверь, когда я вызывала его по домофону. На третий день меня каким-то образом увидел И Чжон, сын выскочил из машины и побежал ко мне. Минхо был в бешенстве, еле успокоив ребенка и пообещав ему, что я скоро приеду к ним в гости, а сейчас спешу и не могу остаться, обратился ко мне:
- Если еще раз увижу тебя здесь, вызову полицию!
Я не испугалась, а Минхо не сдержал обещание. Меня никто не трогал, разве что противный токийский дождик, норовивший меня прогнать с места и заставить сдаться. С наступлением темноты, дабы не привлекать внимание правоохранительных органов, я отправлялась в ближайший мотель, находившийся неподалеку, в десяти минутах ходьбы от дома Минхо. Заходила в свой жалкий номер, снимала с себя одежду и забиралась в горячую воду – смывать усталость, а затем пыталась заснуть, но не всегда получалось. Иногда забывалась на пару часов, после чего вскакивала с колотящимся сердцем - я боялась пропустить утренний отъезд Минхо и нашего сына. В семь тридцать мои мужчины уезжали по своим делам – И Чжон отправлялся в детский центр, а Минхо – в свой офис, на работу.
Этот проклятый дождь не прекращался, к полудню я была мокрая – с волос стекала вода, их можно было отжимать, но я не хотела уходить, ни за что. Ли Джинки, которому я иногда писала сообщения, просил вести себя разумнее.
«Когда я говорил «не сдавайся!» - я имел в виду не это. Юри, вы должны есть, высыпаться, не изводите себя, вы заболеете!» - умолял меня друг.
Но я делала это не потому, что хотела вызвать жалость и таким образом сломить оборону Минхо, нет. Аппетит и сон сбежали прочь, внутри меня горело лишь желание вернуть всё назад и заставить всех поверить в меня, что я не пустышка, а еще способна стать хорошей женой и матерью. Даже если мне для этого придется умереть на пороге этого дома, на чужбине.
Ночью у меня поднялась температура, я пылала не хуже камина на Рождество, казалось, пламя пожирает мое тело, перед глазами мелькали разные лица – улыбающееся И Чжона, кричащего на меня Минхо, печального Джинки, даже Соджин что-то говорила, скорее всего, отчитывала за недостойное поведение. Я думала, что не доживу до утра, но когда открыла глаза, увидела закрытое окно своего номера, а за ним – дождливый Синдзюку. Время показывало одиннадцать дня. Я проспала!!!
Быстро, насколько позволяют силы, встаю с постели и иду в ванную, вся одежда мокрая от пота. Во рту пересохло, не могу заставить себя вернуться в комнату и взять бутылку с водой, стоявшую на ночном столике, вместо этого жадно глотаю водопроводную. Она на вкус такая сладкая, так приятно.
Кое-как приняв душ, подхожу к зеркалу, в нем отражается не прежняя Квон Юри, что смотрела на всех свысока и мнила себя центром Вселенной, а худая женщина неопределенного возраста с серым цветом лица.
Времени жалеть себя нет. Если сегодня не получится поговорить с Минхо, то я не знаю, что делать. Может, мне исчезнуть на несколько дней? Дать ему отдохнуть от себя? Так больше не может продолжаться, ничего не меняется. Я начинаю впадать в отчаяние.
Одеваюсь потеплее, готовясь выдержать целый день на холоде, за ночь кроссовки высохли, что меня немного порадовало.
Открываю дверь, а за ней стоит Минхо! От удивления я потеряла дар речи. Он, кажется, собирался стучать, рука была занесена вверх. Выглядит смущенным.
- Ты пришел ко мне? – спрашиваю я, решив, что он сейчас сбежит, ничего не объяснив.
- Нет, мимо проходил, - язвит Минхо. На его черных волосах блестят дождевые капли.
- Искал меня?
До моего онемевшего от лихорадки мозга медленно доходит мысль: он хочет сказать, что всё кончено, чтобы я убиралась в свой Сеул и больше не появлялась возле его дома, не то сдаст меня полиции.
- Ты же обычно с раннего утра сидишь там, а сегодня не пришла. Я не хотел думать об этом, но я видел, что вчера ты мокла под дождем... и решил, что ты... что с тобой что-то случилось.
Я счастливо улыбнулась ему.
- Что? Почему ты смеешься? – Минхо топтался на пороге и всё время отводил взгляд.
- Ты так много чего сказал, а я тебя не слушала, поэтому, - отвечаю я и, осмелев, кидаюсь ему в объятья. – Люблю твой голос, и тебя люблю!
Он не двигается, он замер. А я просовываю свои руки под его плащ и обнимаю, такой теплый и пахнет моим родным Минхо. Я отчетливо слышу, как гулко стучит его сердце, меня уже ни за что не отогнать от него. И Минхо капитулирует – крепко обнимает меня в ответ и устраивает свой подбородок на моей макушке.
- Ты такая худая, - говорит он.
- Квон Юри не ищет легких путей. Я хотела взять тебя измором, - смеюсь я, крепко зажмурив глаза, всё боюсь, что если открою их, то снова увижу себя в одиноком номере.
- Из тебя никудышный стратег, раз ты не заметила, что я сдался уже в первый день.
- Что? – уже забыла о страхе, и смотрю на Минхо вопросительно, требуя объяснений.
- Я не лгу. Если бы я не собирался тебя возвращать, то в тот же день позвонил бы в полицию. Я думал, ты догадалась, - взгляд Минхо с меня перемещается в сторону моей комнаты, он видит неубранную постель, а затем вдруг целует меня в лоб. – Да ты горишь! Куда ты собиралась сейчас? Снова под дождь?
- Да.
Минхо смотрит на меня, а потом снова крепко прижимает к себе:
- Ты сумасшедшая.