На краю сцены

«Легенда о лесной колдунье»

Часть шестая

Колдунья — Майя Уэллс
Чудовище — Теодор Норман
Четыре волка — Майкл Грин, Артур Венсан, Джулия Гордон, Марлен Краузе
Лес / цветы / темные силы — кордебалет

Тьма захватила сцену. Хижина колдуньи не пускает в себя свет, и слабые блики софитов лишь намекают на то, как выглядит жилище лесной владычицы. Антре картины начинается с пляшущей вокруг клетки с беззащитным юношей колдуньи. Злодейка, какой ее видят жители леса, демонстрирует искусную, выточенную, яркую вариацию под музыку духов инструментов. Все в ее движениях отдает гротеском, пластика эксцентричная, жестикуляция преувеличенная, позиции ног и рук сменяются так быстро, что ни одно живое существо не способно присоединиться к мастерски исполняемому танцу. Колдунья одинока, потому что она совершенна. Она могущественна и всесильна, и это делает ее изгоем.

Орган идеально подходит для батманов колдуньи. Ее прыжки сильны, эластичные мышцы двигаются резко и смело, и темным силам, следующим позади остается лишь подчеркивать своими маленькими бризэ то, как восхитительна колдунья. Магия мечется по сцене, и цветы, лишь недавно явившиеся свету, склоняют свои головы перед чарами, увядают, не успев насладиться свободой. Хижина должна быть строгой, как фуэте колдуньи, вращающейся вокруг себя без единой эмоции на бледном лице.

К звучанию присоединяется контрабас, а на сцене появляются главные охранники покоя колдуньи. Волки сразу же бросаются в кабриолях к запертому юноше и насмехаются над пленником. Они смеются с его наивности, с его попыток расстаться с их всесильной и беспощадной королевой. Смеются, однако, они недолго, потому что колдунья замирает возле клетки в уверенном аттитюде, округленные поднятые вверх руки не дрожат, лицо все так же серьезно. Потом вдруг под резкую ноту, выпорхнувшею из тарелок, она срывает замок с клетки и выводит юношу на середину сцены.

И вот их па-де-де становится адажио, главным дуэтом картины, кульминацией, и два героя танцуют вместе, и всем становится ясно, что делают они это не впервые. То, как ловко юноша ловит колдунью и как смело поднимает ее над головой, подсказывает, что они прошли через многое, что их связывает своя история, и нежная скрипка намекает, что в истории этой было место и любви. Но это случилось давно. Еще в те времена, когда сердце не окрасилось в черный, когда хрупкость души не была продана дьявольской силе в обмен на магические способности и власть. Когда-то колдунья тоже любила и была любимой, но это осталось в прошлом.

Флейта заставляет бывших возлюбленных замереть в изысканном арабаске, и кажется, что сейчас случится чудо. Колдунья тянется к юноше и пытается его поцеловать. Она так сильно соскучилась по нежности, и прямо сейчас она будто бы готова отказаться от своей силы ради касания чужих губ. Но юноша отталкивает колдунью и бросается от нее в сторону, кружится на полупальцах, чтобы отогнать от себя навязывания бывшей возлюбленной. Он подозревает, что она не оставит такой жест безнаказанным, но он не может противиться своим чувствам. А чувства у него есть, и горят они любовью к выброшенной из леса Литтл.

Резкий пируэт, взмах руки, и колдунья вновь обращает юношу в чудовище. У него был шанс исправиться, но он отказался от него. Пусть тогда он погибнет, и смерть его будет мучительна. Темные силы кружатся по лесу, бьются о волков, и те, поддавшись заклинанию, бросаются на жертву, вгрызаются острыми клыками в уродливую плоть чудовища, внутри которого спрятан невинный человек. Колдунья не смотрит на расправу, ее мысли уже заняты другим. Она смотрит в кулисы, туда, где заканчивается лес, и представляет, как там поживает на свободе Литтл, которая посмела разрушить не только покой леса, но и влюбить в себя того, кого колдунья сама любила, хотя едва помнила об этом.

Волки отступают и садятся в деми-плие перед повелительницей леса. Свое дело они сделали. Враг повержен. Юноша в животной шкуре распростерт на полу, и колдунья переступает через тело, ни на секунду не замерев рядом. Она щелкает пальцами, и волки смиренно движутся за ней. Они уходят. Но скоро они все вернутся.

***

Воспаление легких хореографа «Легенды о лесной колдунье» не просто пошатнуло, а до жути расшатало подготовку балета. До премьеры оставалось совсем ничего, жалкие две недели, за которые труппе, в теории, необходимо было лишь довести до совершенства отдельные моменты, но на практике еще даже не все вариации были разучены. Уильям Марло исчез в больнице словно бы с концами, и растерянные артисты боялись, что если он не вернется, то афишу придется с громким позором срывать с баннеров по всему городу. Власти театра, на удивление, расщедрились на рекламную кампанию постановки к Рождеству, и им явно не хотелось, чтобы их старания и затраты оказались впустую. Отсутствие ключевого хореографа в придачу к недавним похоронам Людвига Ханссона выбили весь энтузиазм из замученных артистов. Труппе катастрофически не хватало если и не пинка, то хотя бы уверенного наставления с ободряющей поддержкой. Однако когда они увидели в танцевальном зале Гарбиэллу Пейдж, то сразу поняли, что им достанется только пинок.

— Ваши кислые лица делу не помогут. Вижу, Марло совсем вас распустил, раз за две недели до премьеры у вас еще не готовы две картины. Две картины! Это немыслимо! — художественный руководитель театра прохаживалась взад-вперед по блестящему паркету, поставив руки на пояс и напустив на себя точно такое же кислое выражение лица, из-за которого она обвиняла толпу перед собой.

— Трагедия нас действительно выбила из строя, но мы делаем все возможное и чуть ли не ночуем в театре, чтобы это исправить, — рискнул выступить Теодор.

— В театре ночую только я, — Габриэлла нервно поправила свою меховую накидку. — Если нет спектакля, то в восемь вечера здесь ни звука, так что не надо мне врать прямо в лицо, мистер Норман.

Головы танцовщиков опустились. Их отчитывали, как детишек, и от этого они чувствовали себя таковыми.

— Несчастный случай, который произошел с мистером Ханссоном, не должен губить наше общее дело. Я скорблю вместе с вами, но слезами мы балету не поможем. Будьте добры, возьмите себя в руки и вернитесь в строй. А если у кого-то не выходит, мой кабинет всегда открыт, заходите на беседу, будем решать проблемы в частном порядке. А сейчас вы покажите мне то, что у вас уже готово. С самого начала. Но прежде, чем мы начнем репетировать, а репетировать, предупреждаю сразу, мы будем до тех пор, пока я не перестану чувствовать стыд, глядя на вас, пройдемся по пяти заповедям артиста.

Некоторые из присутствующих вздохнули с разочарованием, другие же выдохнули с облегчением, однако, хотели они того или нет, все артисты должны были знать пять заповедей так же четко, как список партий, о которых они тайно мечтали.

У Габриэллы Пейдж были свои заморочки по поводу демонстрации знания театральной теории:

— Я назову пять имен. Каждый названный поделится с нами одной заповедью. Если кто-то совершит ошибку, то вся труппа остается без премии в следующем месяце.

Заповеди были на самом деле простыми, но любой бы засомневался в себе, если бы ему угрожали финансовыми потерями.

— Ивонн Барруа.

— Класс, нам точно крышка, — Майя даже не постаралась говорить тихо.

Француженка вышла чуть вперед, встала по обыкновению в пятую позицию, закрутила прядку волос на палец, потом вспомнила, что Габриэлла терпеть не может торчащие из пучка волосы, и заправила прядь за ухо.

— Долго ждать? — нахмурилась худрук и взглянула на наручные часы, словно там у нее был секундомер. А секунд на ответ не отводилось вовсе.

— Артист обязан... свободно владеть... хореографической лексикой, — едва слышно произнесла Ивонн с небольшими паузами.

Ответ был засчитан, потому что Габриэлла выплюнула следующее имя:

— Артур Венсан.

Парень с партией волка тоже встал в пятую позицию. Сначала он произнес заповедь про себя, чтобы убедиться, что помнит ее, а потом уже громким голосом отчитался перед экзаменатором:

— Артист обязан являться на репетиции творчески подготовленным.

— Флоренс Мидоу.

Новенькая осталась в шестой позиции, зато ответила без промедлений:

— Артист обязан постоянно посещать уроки классического танца и занятия с репетитором, чтобы совершенствовать свое мастерство.

— Рената Новак.

Рыжеволосая девушка с партией белочки сначала прокашлялась из-за волнения, а потом произнесла четвертую заповедь:

— Артист обязан участвовать в обсуждении замысла постановки, в которой принимает непосредственное участие.

— Винсент Глайд.

Танцовщик сглотнул свой страх, чтобы он не мешал ему говорить. Только вот говорить было нечего.

— Давай, Глайд, не подведи, — послышалось от кого-то рядом.

— Артист обязан... — начал Винсент и запнулся. Он не имел ни малейшего понятия, что артист обязан знать. Он ходил в театр, чтобы получать деньги на выпивку, а большее его не волновало.

— Сохранять и поддерживать... — продолжил шептать все тот же голос. Винсент понял, что ему подсказывает Юки Като, что, в принципе, было довольно очевидно.

— Мистер Глайд, неужели вам нечего сказать? — Габриэлла Пейдж вскинула брови в наигранном удивлении. Безусловно, она рассчитывала на подобное, потому что расходы в преддверии нового года выходили за допустимые рамки, и оставить труппу без премии могло спасти ситуацию.

— Миссис Пейдж, можно я продолжу? — вызвалась Майя и стрельнула в Глайда уничтожающим взглядом.

— Условия были оговорены. Глайд, ты понимаешь, что подводишь труппу?

— Я помню заповедь. Просто у меня сейчас так болит голова, что не могу толком сосредоточиться, — попытался оправдаться Винсент.

— Что ж...

— Артист обязан сохранять и поддерживать внешнюю форму, соответствующую характеру исполняемых партий, — пятая заповедь наконец-то была озвучена, но не Винсентом.

Дакота Этвуд стояла в дверях в уличной одежде. Ее белоснежное пальто, красная мини-юбка и высокие черные сапоги выглядели эффектно, но появляться на репетиции в таком виде равнялось преступлению. Только танцевальная форма допускалась в зале, и подобный вид балерины шокировал руководительницу труппы.

— Это еще что за цирк? — возмутилась Габриэлла. — Где форма?

— Я же все равно не танцую, зачем мне переодеваться. А зашла я, потому что даже в коридоре слышно, как вялые нейроны Глайда пытаются сформировать хоть какую-то мысль. Еще я хотела напомнить, если вдруг кто-то забыл, про сегодняшний благотворительный зимний вечер в доме моих родителей. Начало в семь часов, дресс-код как всегда элегантный, ждем гостей по парам. Будет весело!

— Дакота! — повысила голос Габриэлла, но та уже исчезла за дверью.

— Артист обязан сохранять и поддерживать внешнюю форму, соответствующую характеру исполняемых партий, — отчитался Винсент, словно это могло еще его спасти.

— Пересдача в следующем месяце, а пока, коллеги, вам придется немного поэкономить. Энди! — Габриэлла кивнула музыканту. — Начинаем.

И вот так труппа осталась без настроения, мотивации и денег. Превосходное сочетание, если хочется довести балет не до совершенства, а до полного провала.

***

Беседы в частном порядке артисты восприняли буквально, и после разочаровавшей их репетиции многие выстроились в очередь перед кабинетом худрука. Юки и Ивонн успели добежать среди первых, и оба очень волновались, словно их ждал прием у стоматолога. Тема предстоящей беседы у них была точно такая же, как и у остальной линии танцовщиков вдоль стены.

— Надеюсь, она даст мне партию в следующей картине. Не могу же я все время торчать в кордебалете, как задумал Марло. Его личная неприязнь не должна стоять на моем пути, — Ивонн делилась мыслями с другом, а тот одобряюще кивал.

— Не хочу звучать по-свински, но раз партия возлюбленного осталась без солиста, почему бы не попробовать ухватиться за нее. В маске ворона меня никто не узнает, а сыграть красавца точно добавит шансы быть замеченным, — Юки давно не испытывал такого воодушевления. Конечно, ему было ужасно жаль, что швед, который и не был ему близким другом, но считался потенциальным, больше не появится в Портенуме. До похорон Юки еще казалось, что это какой-то розыгрыш, но увидев тело в гробу, до танцовщика дошло, что их премьер действительно не вернется.

Аукцион, по-другому это было не назвать, проходил не самым гуманным способом. Мужская половина труппы собралась в просторном зале вместе с верхушкой театра на следующий вечер после смерти Людвига, и они два часа бурно обсуждали, кричали и усиленно делили многочисленные партии покойника.

Юки тоже перепал кусочек. Принц в «Золушке» был его давней мечтой, и несмотря на доводы против, высказанные вредным Марло, Габриэлла посчитала, что Като справится с этой партией. А там, где один кусочек, есть и весь остальной пирог, поэтому стоило рискнуть и попытаться убедить Пейдж дать ему еще одну партию в легенде. Не страдал бы хореограф в больнице, Юки бы не решился на подобное, но раз Марло освободил пространство, нужно было пользоваться моментом.

— Расступитесь, скорее, не мешайте, идет звезда, — Дакота во все том же красивом наряде прошагала к кабинету вдоль прижавшихся к стене коллег.

Кто-то шепнул, что звезда давно упала, но Дакота не посчитала нужным комментировать эту чушь. Заметив друзей первыми на очереди, она им улыбнулась.

— Попрошайничать пришли?

— Ты тоже? — спросила Ивонн. Если уж сравнивать, то, конечно, лучше сыграть дерево в легенде, чем простоять весь балет за кулисами.

— С чего это вдруг я буду так унижаться. Мне нужно переговорить с ней о сегодняшнем вечере, вы же знаете, она у нас важный гость. Так что, котятки, пропустите меня.

Партию в легенде Этвуд не получила, но и ни одной другой партии она не потеряла, и ее личность все еще имела вес в Портенуме. Разве тут откажешь?

И скоро Дакота уже сидела на стуле перед худруком, закинув ногу на ногу и улыбаясь своей белоснежной, но далеко не искренней улыбкой.

Кабинет не отличался масштабами и особого шика не излучал, но зато одна его стена была обвешана многочисленными дипломами, а на полках в шкафу стояли заслуженные награды. За двадцать лет театр все-таки смог чего-то добиться. И Дакота тоже внесла в победы свой вклад.

— Думаете, без меня легенда принесет вам хоть немного признания? — начало дебатов было положено.

— Ты не единственная талантливая солистка в труппе.

— Каждый спектакль держится на мне.

— Мы все им помогаем.

— Литтл придумали специально для меня. Это стало ясно на первой же репетиции.

— Литтл отдали той, кто с ней справится лучше всех.

— Это ложь. Мидоу хороша, очень, я не буду это отрицать, но она неидеальна. Тем более после травмы головы. Ей еще долго восстанавливаться, и лучше поберегите здоровье бедняжки, если хотите и дальше видеть ее на сцене.

— Флоренс справится, мы все в этом уверены.

— Кто все?

— Тот, кто в театре главный.

— И Марло?

— Марло тем более.

— Он знал, что партия моя. Он бы никогда ее не отдал. Я знаю, что-то произошло, появление этой с... Мидоу принесло сплошные беды Портенуму. Вы сами посудите, разве раньше кто-то умирал прямо в театре? Ужас просто!

— Ты отошла от темы.

— Тема все та же. Флоренс должна начать с кордебалета. Литтл должна станцевать я. Не может быть по-другому.

— Дакота, я ничего не изменю. Перестань надеяться. Осталось две недели, мы завершим репетиции и достойно выступим перед публикой на премьере.

— Почему вы не можете быть честны? Я хочу знать правду. Почему Литтл отдали долбанной школьнице, только-только начавшей карьеру?

— Я не буду объяснять одно и то же по сотне раз. Ты видела толпу в коридоре, мне нужно разобраться со всеми этими надеждами. Ты лучше иди домой и готовься к вечеру. Хочется верить, что он пройдет так же замечательно, как и всегда. Твои родители занимаются благородным делом, и я рада быть среди ваших гостей.

— Если вы не признаетесь, почему я осталась без своей партии, я перережу себе горло, — Дакота схватила канцелярский нож со стола и приставила его к шее. Действовать нужно было радикально. Другие способы работать не хотели. Пусть Флоренс ради балета готова убивать других. Убить себя — вот настоящий подвиг.

— Этвуд, успокойся, — Габриэлла выпрямилась на стуле. Ее театр в последнее время и правда больше походил на цирк. Сплошные смертельные номера.

Нож в руке сидел крепко, и балерина словно вовсе не боялась покалечить себя. Она смотрела своими большими карими глазами в лицо худруку и с каждым мгновением молчания все больше давила себе на кожу.

Когда несколько капель крови потекли по только недавно окрепшей после удушения шее, Пейдж обессилено выдохнула:

— Ладно. Я скажу тебе то, что ты хочешь знать. Но сначала положи нож на место. Нечего мне тут грязь разводить.

Вместо повиновения Дакота сделала еще один надрез.

— Этвуд! — вскрикнула Пейдж. — Боже, да ты сошла с ума! Хорошо, слушай так. За Флоренс заплатили. У нее есть покровитель, и полученная от него сумма позволила превратить давнюю задумку Марло в реальность. Роль всегда была предназначена Флоренс. В обмен на существование «Легенды о лесной колдунье». Да, Марло хотел бы отдать партию тебе, это очевидно, но условия в этот раз диктуем не мы. Думаю, ты понимаешь.

— У вас есть бинт? — самоубийство отменялось. У Дакоты появилась новая цель в жизни.

Пока Габриэлла рылась в аптечке в ящике стола, балерина старалась не запутаться в мыслях, навалившихся на нее тяжким грузом. Она начинала переосмыслять все, что происходило в театре с самой первой репетиции, искать подсказки и подтверждения слов худрука, анализировать поведение хореографа и новенькой танцовщицы. После услышанного она одновременно испытывала и ужас, и восторг. Даже их маленький безобидный театр не избегал взяток и готов был предавать таланты ради выгоды, но, с другой стороны, это означало, что Дакота по-прежнему оставалась истинной звездой, лишь ненадолго прикрытой дешевкой.

Осознав всю суть положения, балерина теперь знала, куда направить свои силы. Топить Флоренс не было смысла, потому что не она была основной причиной того, что Дакота осталась без перспективной партии. Копать нужно было глубже.

— И кто же ее покровитель?

— Ты знаешь, такие вещи не обсуждаются.

— Хотите, чтобы я заплатила вдвое больше?

— Дело не только в деньгах. Этот человек сам по себе влиятельный, и мы не можем его подвести. Он высказал свои пожелания насчет легенды, и мы подчиняемся безоговорочно. Принеси ты хоть миллион фунтов стерлингов, Литтл на сцене будет танцевать Флоренс.

Задача перед Дакотой стояла не самая простая, но зато очевидная. Ей было необходимо как можно скорее выяснить, кто этот покровитель, лично добраться до него и втолковать любым способом, что внимание Дакоты ему понравится больше, чем милая лживая мордашка его настоящей подопечной.

— Скажите хотя бы одно. Он будет сегодня на нашем вечере?

— Дакота, даже не думай. Можешь убивать себя, я подстелю газету, но больше ты ничего не узнаешь.

Конечно же, Дакота восприняла этот ответ как положительный. Она поблагодарила Габриэллу за искренность и поспешила освободить кабинет от своего присутствия. Ей нужно было спешить домой и приложить еще больше усилий, чтобы мероприятие прошло на самом высшем уровне. А для этого важно было не забыть забежать в магазин за новой бритвой.

***

В обед Винсент даже не ушел в «Венеру» за порцией картошки и парой шотов. Он остался в гримерке жевать сырные крекеры и запивать их бальзамом прямо из бутылки, только от навязчивых мыслей это не спасало. Глайду казалось, что он уже сходит с ума от страха за собственную жизнь. Многие переступили через гибель Людвига, но все эти люди не знали предыстории и не понимали, что может стоять за случившимся. А стояла там наверняка Дакота, и парень никак не мог убедить себя, что королева Портенума не причастна к смерти.

— Она и до меня доберется. Я знаю. Точно знаю, — говорил своему отражению в зеркале Винсент и вновь подносил бутылку к губам.

Именно в таком положении застал его Теодор, когда вернулся с кафе. Сытый и довольный он не сразу обратил внимание на перекосившееся от переживаний лицо Глайда. Усевшись на диване, Теодор полез в социальные сети окончательно разгрузить мозг и насладиться последними минутами до второй репетиции.

— Как мы могли это допустить, Норман? — Винсент уселся рядом и забрал телефон из рук друга. — Она совсем слетела с катушек из-за своего провала и перешла последнюю черту.

— Ты о чем вообще?

— Это она его грохнула. Я просто не могу доказать.

Теодору не понравилась дрожь в голосе Глайда. Тот еще никогда раньше так не нервничал. И бутылка в руке доверия тоже не внушала.

— Дакота не способна на подобное, и лучше бы тебе бросить пить. Мозги явно уже поплыли. Раз даже чертову заповедь не смог вспомнить.

— Клал я на эти заповеди. Любовь всей твоей жизни убила человека, а мы притворяемся, что ничего не случилось. И более того, она сделает это снова. Со мной.

— С какой вообще стати ей избавляться от такой бестолочи, как ты?

— Потому что я свидетель! И ты, кстати, тоже.

— Значит, и мне бояться нужно?

— Я бы на твоем месте давно начал.

— Ты бы на моем месте вообще не оказался с таким отношением к жизни, — Теодор отобрал бутылку и отнес ее обратно в шкафчик. — Ты не заметил, что люди обходят тебя стороной? От тебя вечно несет спиртом. Я скоро стану последним, кто согласится с тобой разговаривать. Но если ты не перестанешь нести всякую чушь, то вообще останешься один. Сегодня важное мероприятие, постарайся привести себя в порядок. Не нужно заваливаться в дом ее родителей и буянить там, как ты это любишь.

Репетиция должна была вот-вот начаться, и Теодору не хотелось задерживаться в гримерке рядом с алкоголиком с протекшей крышей. Домыслы Глайда были пропитаны спиртом, и выслушивать их удовольствия приносило мало.

Так что Винсент снова остался один. Он знал, что ему нужно идти репетировать маленького принца, которого он получил в наследство от Людвига, но партия мертвеца опротивела ему так же, как и все остальные, что приходилось из раза в раз представлять на сцене Портенума. Танцы все больше напоминали пытку, и было неизвестно, когда мучения закончатся.

***

Долгожданный благотворительный зимний вечер у Этвудов собрал как и известных городу лиц, так и близких друзей семьи. В их первый георгианский особняк из красного кирпича, к которым у всех в их роду была необъяснимая тяга, гости шли бесконечным потоком. На входе они открывали сумочки и кошельки, доставали банкноты и даже не интересовались, куда именно пойдут их деньги. Всех волновала лишь возможность познакомиться на приятном вечере с нужными людьми.

И даже Дакота Этвуд, одна из организаторов мероприятия, преследовала ту же цель. Она с нетерпением ждала, когда же Флоренс появится у нее на пороге вместе со своим покровителем. Она была обязана прийти вместе с ним, ведь Дакота знала, что сама Мидоу не найдет достаточно средств в своих карманах. Нужно было лишь дождаться.

На всякий случай Дакота отправила танцовщице сообщение: «Без тебя не начинаем», и осталась крайне довольна собой. Гости приветствовали ее на входе, и Дакота старалась не уронить вежливую улыбку с лица. Элегантное красное платье в пол, аккуратно собранные шоколадные волосы, изысканный макияж подчеркивали неописуемую красоту девушки, и она едва успевала благодарить за летевшие со всех сторон комплименты.

В половину восьмого Флоренс все еще не расхаживала с бокалом вина среди гостей, зато Дакота увидела, как Ивонн и Юки продолжают попытки разжалобить Габриэллу Пейдж на па-де-де. Танцовщики везде хвостиком следовали за худруком и в красках расписывали, как преобразится балет, если им достанутся желанные партии.

— Вы же знаете, Одри Эддингтон... — Ивонн совершила ошибку, когда упомянула имя худрука Королевского балета. Она держала Пейдж под руку, как близкую подругу, и старалась отвести дальше от толпы.

— Как же вы все меня достали! — Габриэлла, чье терпение никогда не отличалось длительностью, выплеснула немного белого вина из бокала и пронзила приставшую к ней парочку испепеляющим взглядом. — Если я еще раз услышу это имя, премьера не состоится. А если я еще раз услышу ваше нытье, то останетесь без уже закрепленных за вами партий.

Раздосадованные Ивонн и Юки отошли в сторону, взяли у официанта по еще одному бокалу и задумались, как же им поступить. Когда они увидели, как Дакота вполне дружелюбно машет им рукой, ответ на их вопрос появился сам собой.

— Путь к сердцу Пейдж лежит через одного единственного человека, — Дакота призналась коллегам в том, что сегодня узнала. — У меня получилось выпытать у нее, что у Портенума есть особый спонсор, и, если мы хотим что-то изменить, нужно общаться конкретно с ним.

— Ты знаешь, кто это? — забеспокоилась Ивонн и разгладила свое облегающее темно-синее платье. Она сразу же начала перебирать в голове варианты, как расположить этого спонсора к себе, какие секреты французского обаяния нужно пустить в игру.

— А это мы скоро выясним, — сказала балерина и кивнула на новых гостей.

Именно так Дакота и представляла человека с громким званием покровителя балета. Мужчине было около пятидесяти, его черные волосы смешались с сединой, выпирающий живот обтягивала белая рубашка, взгляд его выглядел уверенным, словно он знал, что все двери перед ним открыты. Он, как и все, сделал пожертвование, затем шепнул своей спутнице что-то забавное на ушко, отчего та звонко рассмеялась, и они оба, рука об руку, шагнули в сторону гостиной, где собрались самые интересные люди.

— О, теперь я понимаю, — сказал Юки то, что поняли все.

Мидоу и правда не побоялась пожаловать на вечер в компании своего покровителя, как Дакота и предсказывала. Трое друзей еще некоторое время наблюдали, как парочка прогуливается по залу, как по собственному саду в знойный день, и улыбается остальным гостям.

— Уведите Флоренс. А я займусь этим персонажем, — план был очевидный, и Дакоте не терпелось выполнить его.

Как того требует сценарий в любом фильме, где нужно избавиться от красавицы на вечеринке, Барруа подкралась к усевшейся на диване новенькой и якобы случайно вылила на нее свое вино.

— Господи! — в ужасе пискнула француженка. — Мне так жаль! Пошли скорее в уборную, я помогу тебе отмыть пятно.

— Ничего, бывает, — Флоренс совсем не разозлилась. Она поднялась с дивана и последовала за Ивонн.

— Дорогая, — мужчина не стеснялся подобных обращений, — все хорошо?

— Да, я сейчас вернусь.

Как только Мидоу исчезла в другой комнате, возле мужчины нарисовался Юки. Он спросил, есть ли у того сигаретка, и, получив кивок в ответ, предложил вместе выйти на крыльцо. Дакота собиралась присоединиться к ним, но вдруг на ее пути встал Теодор.

Норман давно наблюдал за поведением Дакоты и заметил, как она воодушевилась с появлением Мидоу и ее загадочного спутника. Он понял, что его подруга вновь задумала что-то неладное, и решил, что необходимо вмешаться, пока та не натворила очередных глупостей.

— Не нужно портить вечер, — Теодор схватил Дакоту за плечи прямо у самого выхода. Ему почему-то казалось, что все кругом хотят испортить то, над чем трудились родители Дакоты. Он заглянул в глаза балерины, но та вырвалась из его хватки.

— В чем твоя проблема? Ты получил хорошую роль, вот сиди и радуйся. И не мешай другим добиваться своего.

— Я знаю, что ты хочешь сделать. Не нужно. Пожалуйста.

— У нас уже был подобный разговор. И я повторю снова. У меня нет выбора, я должна сама брать то, что хочу, и пусть это будет таким способом.

— Ты не обязана унижаться ради какой-то партии, — Теодор пробовал использовать всевозможные доводы, но ничего не помогало.

— Какой-то партии? Я бы посмотрела на тебя, если бы ты вдруг остался без какой-то партии. Да ты почти что потерял свое жалкое чудовище, но я позаботилась о том, чтобы этого не случилось! Я всегда на твоей стороне, а ты можешь только обвинять и читать мне идиотские лекции и морали! — на мгновение Дакота повысила голос, но потом взяла себя в руки. — Оставь меня в покое.

Вместо этого Теодор взял Дакоту за руку, погладил пальцем ее золотые кольца и сказал:

— Я никогда тебя не оставлю. Я же люблю тебя.

Вот так просто. Он хотел произнести эти слова вслух уже несколько лет, но всегда знал, что не услышит того же в ответ. Он и сейчас ни на что не надеялся, однако то, что ему сказала балерина, оказалось даже хуже всех его догадок.

— Но я никогда не полюблю тебя, Тео. Никогда. Мы лишь друзья, но, если честно, не особо уверена, что нам стоит оставаться и ими. Мы с тобой слишком разные. Ты золотой мальчик без изъянов, а я пластмассовая кукла в золотистом наряде. Ты добился всего честным трудом, а мне разодранными в кровь ногами приходилось еще идти по головам. У меня нет твоих величественных качеств и никогда не будет. Я играю в собственной жизни очень сложную роль, и если ты не можешь поддержать меня аплодисментами, то освободи место в первом ряду для кого-нибудь другого.

Теодору сказать было нечего. И пока он приходил в себя после такого признания, Этвуд уже метнулась к Юки и мужчине, вернувшимся после перекура.

— Добро пожаловать к нам на вечер! — Дакота оттолкнула Като в сторону и взяла важного гостя под руку. — Меня зовут Дакота, я основная солистка Портенума и заодно дочь Этвудов. А как я могу обращаться к вам?

Мужчина немного растерялся после неожиданной смены компании, но общество красивой девушки ему будто бы нравилось больше странного парня, который хвалился своими достижениями в танцевальном искусстве на крыльце.

— Меня зовут Роберт, очень рад знакомству.

— А я как рада! Пройдемте со мной на второй этаж, там будет тише, сможем пообщаться.

Обычно спальня балерины во время подобных мероприятий была заперта, но в этот раз Дакота подготовила комнату к приему. Она самостоятельно навела порядок, застелила кровать шелковым бельем, протерла пыль со своих наград. На комоде выстроились в ряд свечи из ее коллекции, но горела только ванильная, чтобы создать наиболее располагающую обстановку.

Когда Роберт зашел в комнату, то сразу похвалил запах, и Дакота посчитала это добрым знаком. Она предложила гостю сесть на кровать, а сама остановилась возле полки с доказательствами своего успеха.

— Конечно, здесь не все. В основном с балетной школы. Остальные награды я держу у себя дома, можем и их посмотреть, да хоть прямо сейчас, хотите?

Роберт явно смутился. Он не понимал, почему все на этом вечере так рьяно хвалятся перед ним. Но вежливым оставаться все равно нужно было.

— Спасибо, но я бы хотел остаться здесь. В смысле в этом доме. Очень красивый вечер получился. Не знаю музыкантов на первом этаже, но играют они замечательно. И закуски такие вкусные, давно не ел роллы, если честно.

Дакота видела, что Роберт чувствует себя не в своей тарелке. Она привыкла, что многие мужчины, особенно не самой выдающейся наружности, терялись рядом с ней, не зная, как подступиться к такой роскошной девушке. В любой другой ситуации балерина просто бы посмеялась с беспомощного создания, но сейчас действовать нужно было по-другому. Раз Роберт оказался таким скромным, то она была обязана сделать первый шаг.

Кровать в ее комнате могла вместить и пятерых, но Дакота села так близко к мужчине, словно им досталось крошечное кресло. Она тяжело дышала, и будь Роберт более смышленым, то заметил бы наигранность в этих вдохах. Однако от неожиданности он так растерялся, что не мог ни думать, ни тем более говорить. Когда Дакота взяла Роберта за подбородок и развернула к себе, он лишь выдавил нечто, похожее на мычание.

— Можно? — спросила балерина, но ответ ждать не стала.

Поцелуй получился нежным, как будто бы невинным, и совсем не похожим на ее последний поцелуй, где разгоревшаяся страсть по-настоящему вскружила ей голову. Сейчас все было по-другому. Чувств Дакота никаких не вкладывала, однако мастерство ее от этого не ослабло. Она вновь приблизилась к мужчине и теперь уже нагло запустила язык ему в рот. Тот на поцелуй ответил, и когда Дакота опустила руку ему на пах, то совсем не удивилась бугру в ее ладони.

— Кажется, ему стало тесно, — прошептала Этвуд на ухо Роберту и расстегнула ширинку его брюк.

Прежде чем опуститься на колени перед теперь уж наверняка ее покровителем, она ловко выкрутилась из своего платья и осталась в черном кружевном белье. На миг она пожалела, что не включила подходящий ситуации плейлист, но по ожившим чертикам в глазах счастливчика стало ясно, что трюк все равно удался.

— Бог ты мой... — промямлил Роберт, не отрывая взгляда от груди девушки.

— Можно просто Дакота, — хохотнула Этвуд и, усевшись на персидском ковре, обхватила рукой восставший перед ней член.

Она уже не помнила, когда последний раз проделывала подобное. Ей больше нравилось подчинять себе людей с помощью денег, но против уже обеспеченных мужчин ее оружием оставалось только соблазнение. К счастью, работало это оружие безотказно.

Пока Роберт, одаренный неожиданными ласками, лежал на уютной кровати и размышлял, как он оказался в подобной ситуации, Дакота усердно работала ртом и не забывала помогать свободной рукой. Она надеялась довести мужчину до оргазма за пару минут, потому что сама-то удовольствия никакого не испытывала. Вместо члена она представляла во рту огромный леденец, но этот образ быстро менялся, и вот в ее сознании леденец уже был облеплен пылью с пола позади дивана.

— Жена никогда так хорошо не сосала, — вдруг признался Роберт сквозь улыбку. Он наверняка хотел сделать комплимент, и балерине понравились его добрые слова. Ведь это значило, что Мидоу тоже не дотягивала до ее уровня.

Член напрягся настолько, что казалось, он сейчас взорвется, и Дакота приготовилась к тому самому моменту, как вдруг спектакль оборвался, декорации упали, а занавес рухнул из-за внезапного женского визга.

— Какого хрена ты творишь?! Это мой отец, шлюха!

В дверях стояла взбешенная Флоренс, и по ее щеке текла слеза. Позади танцовщицы притаился Теодор, что в принципе и объясняло, как Мидоу оказалась в спальне, куда посторонним вход был запрещен.

— Милая, тише! Не кричи так, — Роберт кинулся натягивать трусы с брюками, но от подскочившего давления руки дрожали и не слушались. Когда же он все-таки оказался полностью одет, то оглянулся по сторонам с таким недоумением на лице, будто и правда не понимал, что он только что пережил.

— Папа, как ты мог... — Флоренс уже не кричала. Ее голос становился все более плаксивым. Она театрально сползла по стене на пол и уронила голову в руки.

— Милая, произошла ошибка, я сам ничего не понял.

— Шлюха! — снова выкрикнула Флоренс и плюнула в сторону Дакоты, которая не спешила надевать платье, а сидела теперь на кровати и с каменным лицом смотрела на Теодора, топтавшегося на пороге. Норман тоже смотрел на бывшую подругу. Он знал, что зайти внутрь уже не может.

— Пошли домой, здесь нам делать больше нечего, — Роберт поднял дочь с пола и не побоялся чмокнуть ее в макушку. — Обсудим все по дороге.

— Не трогай меня! — Флоренс не хотела сейчас отцовских объятий. — Лучше думай, что скажешь маме. Веселая поездка получилась, выходные мечты, не меньше. А еще меня предупреждал, чтобы я в Лондоне вела себя подобающе. А сам! Сам! Да я в глаза тебе больше не посмотрю!

— То есть отец не твой спонсор? — вопрос Дакоты выглядел неуместным, но только не для нее. Своим приоритетам она оставалась верна. Из шкатулки балерина достала заранее приготовленный косячок и поднесла его к ванильной свече, чей запах уже никак не мог помочь атмосфере в комнате.

— Какой еще спонсор? — встрял Роберт. — Ты, что ли, в проститутки записалась? Если мама узнает...

— Не смей говорить о маме! — глаза Флоренс снова намокли. Она подошла к Дакоте, вырвала из ее руки косяк и бросила на пол. Дакота успела потушить неудавшуюся попытку расслабиться каблуком.

— Кто купил тебе Литтл? Лучше скажи сама, — Дакота надела упавшую с плеча лямку бюстгалтера и, конечно же, заметила, куда скользнул взгляд Мидоу. Вот бы сейчас никого другого в ее спальне не было...

— Я тебя ненавижу, — шикнула Флоренс и, плюнув теперь уже в лицо полуобнаженной балерины, выбежала из комнаты.

Спустя пару мгновений Роберт исчез вслед за дочерью, и только тогда Теодор решился поделиться своими переживаниями. Он расстегнул верхние пуговицы черной рубашки, словно ему было тяжело дышать одним воздухом с Этвуд, и сказал:

— Меня ты, значит, никогда не полюбишь, а как отсасывать дряхлому мужику, так это ты сразу.

— Ложись, и тебя порадую, раз так сильно хочешь, что не можешь перестать портить мне жизнь, — Дакота похлопала по кровати. На миг ей даже показалось, что это и правда хорошая идея, ведь, получив свое, он уж наверняка от нее отстанет. Надо было ей соглашаться еще в балетной школе.

Теодор, естественно, предложение не принял. Он остался стоять в дверях и наблюдать, как Дакота надевает брошенное на пол платье, поправляет чуть примятую прическу, задувает любимую из ее коллекции свечу.

— Может, стоило помочь Людвигу получить чудовище. Жаль, что уже слишком поздно, — шепнула Этвуд и набрала сообщение на телефоне. Получить ответ она не надеялась, но все равно рискнула.

Когда Дакота закрыла спальню на ключ и растворилась среди гостей, Теодор остался на месте. Слова балерины его смутили. Она уже во второй раз за вечер вспомнила Людвига, и явно не спроста. Теодор набрал номер Винсента и попросил его подойти в ванную комнату на втором этаже, чтобы без лишних ушей и глаз обсудить его переживания насчет смерти Ханссона.

Тем временем сообщение Дакоты нашло путь к сердцу адресата, поскольку, когда балерина поднялась на площадку на крыше дома, то увидела у огороженного края Флоренс. Танцовщица смотрела на беззвездное небо и, казалось, была полностью погружена в свои мысли. Этвуд как можно тише приблизилась к Мидоу на высоких каблуках и остановилась позади нее всего в нескольких сантиметрах. Холодный ветер обдувал голые плечи обеих, но ни одна из них не придавала этому значение.

— Ты поступила мерзко, — Флоренс заговорила первой. На балерину она не смотрела.

— Думаю, мы уже выяснили, насколько обе готовы падать. Так ведь? — Этвуд не церемонилась. Она без колебаний схватила Флоренс за шею и нагнула над невысокой оградой. Умереть, упав с такой высоты, шанс был крайне мал, впрочем, она этого и не добивалась. Ей просто хотелось найти повод грубо дотронуться до танцовщицы.

Как ни странно, Мидоу не стала вырываться. Она лишь тяжело дышала, пока смотрела вниз на пустые клумбы во дворе и пыталась угадать, какой у нее сейчас пульс. Возможно, под кожей билась целая сотка.

— Хватит вредничать, — Дакота сильнее сжала шею в руках. — Признайся уже, какой мужик купил легенду.

— Это не твоего ума дело, шлюха. Правду про тебя говорят в театре. Что ты спишь со всеми, у кого есть хоть капля власти. Только так ты стала солисткой. Талант никакой роли не сыграл.

— Твой талант тоже никого не волнует. Секс или деньги — без разницы, что именно. Все искусство строится на этом фундаменте.

— Даже если бы ты знала, кто потребовал для меня Литтл, ничего бы не изменилось. Такова судьба, и тебе нужно просто смириться с ней, — Флоренс выползла из слегла ослабших пальцев и теперь уже смотрела в глаза балерины. Она задумалась, закончится ли когда-нибудь эта вражда. Смогут ли они отбросить притворство и делать то, что хочется обеим. Или для смелых поступков им нужно снова кого-нибудь убить?

— И как ты не куришь? — Дакота достала из своего декольте сигарету и зажигалку. Ветер понес дым в лицо Флоренс, но та не отшатнулась.

Неподалеку послышались голоса, дверь на крышу слегка скрипнула, и вот на площадке уже стояла целая компания. Теодор, Винсент, Ивонн, Юки и Майя смотрели на танцовщиц, а те вглядывались в друг друга.

— Что ты знаешь о смерти Людвига? — спросил Теодор и неосознанно подумал, что обеим девушкам не мешало бы накинуть пиджак на плечи.

— Почему бы тебе не задать этот вопрос Мидоу? — Дакота выпустила очередной поток дыма в лицо танцовщице.

— Не вмешивай еще и Флоренс. Ей очень повезло.

— Повезло с актерскими навыками. Прошу простить меня, мне нужно присоединиться к гостям, — Дакота потушила сигарету о каблук и оставила коллег недоумевать.

— Что вообще тут происходит? — задал вопрос Юки.

— Ты как-то связана с тем, что случилось с Ханссоном? — не могла поверить Ивонн.

— Кажется, меня сейчас вырвет, — признался Винсент и сглотнул комок нервов.

— И почему я последняя узнала, что Литтл купил для тебя какой-то мужик? — возмутилась Майя, которую успели погрузить в мир сплетен перед тем, как подняться на крышу.

Артисты Портенума внимательно смотрели на новенькую и ждали от нее ответов. Флоренс снова глянула вниз во двор, словно проверяла, можно ли спрыгнуть от навязчивого допроса, но потом все-таки решила признаться. Не во всем, а лишь в одной детали, что больше всего раздражала ее при каждом упоминании.

— Нет никакого мужика. Мне помогла двоюродная тетя. Мы не очень близки, но мои стремления она всегда хвалила. Ей не хотелось, чтобы я теряла время в кордебалете, поэтому использовала деньги и свое влияние, и таким образом я очутилась в «Легенде о лесной колдунье».

И хоть все ждали это признание, легче от него никому не стало. Какая женщина имела такое влияние, что могла управлять делами Портенума и решать, кто и что будет танцевать? Артисты верили, что никто не стоял выше их бессменного худрука, но они ошибались.

Каждая тайна тянула за собой другую, и в разраставшемся болоте интриг уже не оставалось места. Однажды истина должна была всплыть на поверхность, и оставалось лишь верить, что всё это случится до того, как занавес обнажит сцену перед зрителями.