На краю сцены

«Легенда о лесной колдунье»
Часть пятая

Литтл — Флоренс Мидоу
Колдунья — Майя Уэллс
Четыре волка — Майкл Грин, Артур Венсан, Джулия Гордон, Марлен Краузе
Два зайчика — Винсент Глайд, Хью Фишер
Две белочки — Лаура Мейси, Рената Новак
Темные силы / лес — кордебалет

Мистическая музыкальная композиция превращает страшный лес в непроходимые джунгли, виолончель и скрипка отчаянно запутывают, сбивают с пути, пытаются сломать непобедимое упорство. Сцена еще больше темнеет, и света почти не остается, но рвение Литтл не ослабевает, ее убежденность найти колдунью лишь возрастает с каждым новым препятствием на пути. Злая повелительница леса похитила юношу, и Литтл в жете антрелясе бежит вперед, мчится в логово монстра, чтобы узнать о судьбе несчастного пленника. Перекидные прыжки с одной ноги на другую, каждая из которых поочередно забрасывается в воздух и создает иллюзию переплетения, несут взволнованное создание прямиком к цели, пока резкое вмешательство контрабаса и красных мигающий огней не заставляет всё живое замереть в немом ужасе.

С далекой вершины, прямиком из черного неба спускается та самая могущественная колдунья, владычица волшебного леса, и останавливается между небом и землей. Она неспешно оглядывает сцену, с осторожностью змеи выслеживает свою жертву. Замерев в воздухе в изысканном арабеске, колдунья взмахом руки заставляет лес проснуться от сна, а животных подчиниться безмолвному приказу и упасть перед владычицей в слезах и восхищении. Зайчата и белочки, словно поддавшись искусному гипнозу, собираются на сцене, исполняя сисон томбе и падают, падают, падают, пока контрабас не сменяется фортепиано.

Литтл не поддается чарам, она отходит в па-де-бурре на самый край сцены и не спускает с колдуньи взгляд, внутри которого плещется одновременно и страх, и отвращение, и любопытство. Гостья поражена способностями колдуньи и едва удерживается, чтобы случайно не соскользнуть, не сорваться, не полететь в бездну, откуда уже не возвращаются.

Колдунья останавливает взгляд на Литтл. На мгновение повисает абсолютная тишина, и это заставляет мурашки бежать по коже у каждого, кто наблюдает встречу двух противоположностей. Колдунья не бросается на своего врага, не стремится уничтожить девчонку, которая бессовестно вмешалась в дела ее леса. Вместо этого она придумывает более легкий способ избавиться от проблемы, и по щелчку ее хранящих магию пальцев из кулис выпрыгивают в па-де-баск грозные волки, верные слуги колдуньи, и синхронно исполняют десяток фуэте, чтобы продемонстрировать свои виртуозные способности. Зараженные злостью и ненавистью, мохнатые слуги бросаются в кабриоль на беззащитных животных, одна нога волков подбивает другую, и все понимают метафору, предупреждение, опасность. Звери кружатся смерчем и бегут от жутких волков под смелую вариацию духовых инструментов, и совсем скоро Литтл остается на сцене одна с волками.

Колдунья исчезла так же внезапно, как и появилась. Она дала приказ слугам выгнать Литтл из леса, заставить ее испугаться так сильно, что она никогда в жизни не решится переступить черту и покинуть свой привычный мир ради таинственной магии, царящей среди густых деревьев.

Не исполнить приказ для волков равнозначно предательству, и они кидаются на хрупкую девушку, мечтают ранить ее, но она уворачивается от них, прогибается назад в камбрэ, чтобы волки не дотянулись до ее бьющегося сердца и не сгрызли его, как шипящее кровью мясо. Их яростный танец похож на безумный бой. Четверо против одного, и кажется, что шансов одолеть волков катастрофически мало. Однако зверям не нужна ее смерть, они стремятся с помощью страха и угроз вытолкнуть Литтл со своей территории, и их вытянутые прыжки па баллонэ заставляют Литтл сжаться, смириться, сдаться.

Лес начинает редеть. Возвращается минорная скрипка. Литтл смотрит вперед и понимает, что в конце концов она нашла выход, о котором мечтала с тех самых пор, как оказалась на незнакомой поляне. Страх привел ее к краю бесконечного леса, и Литтл не желает признавать правду, ей не нравится думать о своей слабости.

Где-то вдалеке слышится едва различимый смех и человеческий голос. Там, за кулисами, кипит знакомая жизнь, и заплутавшая душа тянется навстречу семье и друзьям. Тянется к тому, кто жестоко разбил ее несчастное сердце.

Литтл последний раз становится в арабеск, словно ей хочется подольше задержаться в лесу, а потом несмело ступает за кулисы. На миг она вновь появляется на сцене, но рык волков сразу же загоняет ее обратно в реальный мир, как в клетку, и больше она не выглядывает.

Литтл вернулась домой.

И теперь ей предстоит узнать, насколько дом рад ее видеть.

***

Воздух в курилке пропитался токсинами сигарет и недовольства Майи. Она курила одну за второй и не прекращала жаловаться на полученную роль в балете, а всем остальным танцовщикам приходилось выслушивать ее гнев и время от времени кивать в знак понимания.

— Всегда мечтала не танцевать, а висеть в воздухе, словно я не балерина в театре, а гимнастка в цирке. Гениальную партию мне выделил Марло, спасибо ему огромное.

— Зато какой колоритный персонаж! — вставляет усмехающийся Винсент. — Согласись, в глубине души ты всегда хотела играть злодеек. Отражают твою сучью натуру.

В помещении пронеслась легкая волна перешептываний, все восхитились бесстрашием Глайда высказывать вслух все свои мысли и оставаться при этом безнаказанным.

Майя потушила сигарету и просверлила танцовщика взглядом. Она явно подбирала наиболее подходящие оскорбления, чтобы обрушить их на бессовестного Винсента, но вдруг в разговор вмешалась Ивонн.

— Флоренс, как ты себя чувствуешь? Тебе не сложно танцевать после травмы? — ее голос звучал взволнованно, словно она действительно переживала за новенькую, хотя все прекрасно знали, что Ивонн ничем не отличается от других и лишь ждет чужого провала, чтобы попытать свою удачу.

Спрятанная в углу Флоренс почти не привлекала внимания, однако все-таки она выделялась тем, что была единственным человеком без сигареты в руке. Спустя месяц работы в театре она еще оставалась верной своим привычкам и умудрялась избегать всеобщей потребности курить в каждую свободную минуту.

Вопрос Ивонн задала не самый приятный, и ответ на него наверняка бы порадовал коллег. Сотрясение не могло не повлиять на ее мастерство, но Флоренс не сдавалась в своих отчаянных страданиях, словно мученица, уверенная, что в конце пути ее ждет вознесение на небеса. Однако признаваться в своих проблемах с танцем она точно не собиралась.

— Со мной все хорошо, спасибо, что спросила.

— Ты уверена, что справишься с партией? Ведь Литтл почти всегда на сцене, это огромная нагрузка на тело.

— А если тебя вырвет прямо во время выступления? — не смогла промолчать Майя. — Типичные последствия.

Естественно, Флоренс и сама думала об этом, но она старалась верить, что у нее получится держать себя в руках и никакой катастрофы не произойдет. Она не могла так подвести себя, хореографа и Портенум в целом.

— Уверена, все согласны, что Литтл должна исполнять здоровая танцовщица, на которую действительно можно положиться, — продолжила Майя.

— Неужели ты себя причисляешь к таким? — хохотнул Винсент. — Твоя нога волшебным образом восстановилась? Не только Мидоу у нас тут пострадавшая.

— Сейчас пострадавшим станет еще кое-кто, если не заткнешься.

— Ты на самом деле веришь, что Литтл тебе подходит? — вдруг осмелилась спросить Флоренс и даже немного выступила из угла.

— Что это вообще значит? — вскинула бровь Майя и тоже приблизилась к сопернице.

— Ну, Литтл все-таки милое невинное создание с большим добрым сердцем. Разве ты способна притвориться такой?

Все ахнули. И откуда только у новенькой нашлась эта смелость дерзить королеве токсичности.

Майя фыркнула и не задержалась с ответом на упрек:

— Если ты забыла, мы находимся в театре. Слышала когда-нибудь про актерскую игру? Мне не обязательно быть цветочком, чтобы сыграть его.

— Не думаю, что зрители тебе поверят, — не отступала Флоренс. Она удивляла труппу все больше с каждым новым предложением. Казалось, сотрясение сильно повлияло на ее самомнение. Или же ее истинная натура наконец-то начала проступать...

Дышать в курилке становилось все сложнее, но никого это больше не смущало. Грязь не просто окружала труппу, она жила внутри, и никто уже не замечал, во что превратились их души.

И чтобы это снова подтвердить, Майя выдохнула вместе с дымом слова прямо в лицо танцовщице:

— Если ты еще хоть раз попытаешься выступить против меня, то твоя голова приложится к полу так сильно, что больше ты не очнешься. Это понятно? Или мне повторить?

Вместо ответа Флоренс предпочла просто уйти. Закрывая за собой дверь, она услышала продолжение:

— Понаберут с улицы мелких шавок, а реальным артистам потом мириться с этим.

Образование и умения новенькой по-прежнему не впечатляли Майю, но это и не входило в основные планы Флоренс. Ей нужно было завораживать тех, кто действительно обладал властью.

Длинный коридор с мигающей лампой казался туннелем в никуда, и чем дальше балерина бежала, тем отчетливее она понимала, что от брошенных позади проблем она все равно не убежит. Чувство безопасности испарилось после ее возвращения из больницы, теперь ей везде виделись враги, которые только и ждут момента ее подставить, и Мидоу не знала, как побороть это сдавливающее грудную клетку чувство. Однако она должна была дать отпор.

Вдруг из одного танцевального зала с едва прикрытой дверью послышалась моментально приковывающая внимание игра на пианино, и Флоренс, словно по взмаху волшебной палочки, потянулась ко звуку в надежде впитать как можно больше этого цветочного меда.

Пианист скрывался за инструментом, но его личность не имела такого важного значения по сравнению с магией его пальцев, бегавшим по клавишам с невероятным мастерством. Весь зал будто расцветал с каждой сыгранной нотой, и Флоренс не терпелось вслух выразить свое восхищение, но когда она завернула за пианино, то в удивлении обнаружила там совершенно неожиданного музыканта.

Сказочную мелодию исполняла Дакота, но еще больше впечатляло то, что делала она это с закрытыми глазами, полностью отдавшись моменту и искусству.

Флоренс едва слышно ахнула, а потом последовала примеру и тоже закрыла глаза, чтобы погрузиться и попытаться почувствовать то, что творилось в душе обладающей столькими талантами Этвуд.

И вот в зале находились уже не две балерины, а феи, парившие над бескрайним цветочным лугом в теплый солнечный день. Музыка уносила прекрасных созданий далеко-далеко, где царила лишь красота и свет, и Флоренс порхала вокруг пианино, полностью отдавшись моменту наслаждения, а одаренные пальцы Дакоты пробегали по клавишам, позволяя звуку преобразовывать реальность в беззаботный рай, где страхи, зависть, мучения не имели никакого значения, ведь перед силой искусства все становились равны, одинаково склоняли головы и признавали его могущество.

Спустя пару минут Флоренс остановилась за Дакотой и положила руки на плечи пианистки, чтобы почувствовать, как работает ее тело, когда создает чарующую музыку. Дакота притворилась, что ничего не заметила, но ее моментально прожгло воспоминание того вечера, когда она испытала тяжесть руки новенькой и силу ее ударов. Балерина удивилась, что прикосновения Мидоу могут быть не только жестокими, но и такими нежными, приятными и такими искренними. Еще недавно они избивали друг друга, а сейчас их сердца выглядели связанными, и всё благодаря красоте музыки, благодаря их умению отдаваться искусству, которое, как оказалось, не только превратило их во врагов, но и показало, насколько они понимают друг друга в глубине души.

Мелодия близилась к финалу, и Флоренс покорно ждала завершения, а Дакота стремилась к яркой концовке. И как только балерина в последний раз нажала на клавишу, она поняла, что не может больше сдерживаться, и схватила все еще погруженную в мир грез Флоренс за то самое запястье, и нежно поцеловала в синяк от укуса.

— Ой, — лишь смогла вымолвить танцовщица и одернула руку, как от буйного огня.

— Бедняжка. Болит? — вроде бы искренне поинтересовалась Дакота и снова потянулась к запястью.

Флоренс молчала и смотрела, как Дакота осторожно проводит носом по несчастной руке, как прижимается к ней щекой, и на секунду закралось сомнение, не издевается ли балерина над ней. Но что бы Флоренс не придумывала, она понимала, что действует Этвуд от чистого сердца. В один момент ей даже захотелось признаться, когда взгляд упал на замазанные синяки на шее соперницы. Признаться в секрете, который она носила с собой с того злосчастного вечера, чтобы обезопасить себя. Но она быстро передумала. Ведь балет был еще не готов, и лучше было не рисковать своим положением и по-прежнему казаться несчастной пострадавшей жертвой, чем жуткой угрозой. А время пролетит, и никто не заметит, как на премьере все лавры достанутся новенькой из Эдинбурга.

— Ты так красиво играешь. Не знала, что ты и это умеешь, — не смогла сдерживать восхищение Флоренс.

— Я столько всего умею, что тебе и не вообразить.

— Например?

Вместо ответа Дакота лишь посмотрела на Флоренс.

— Сыграешь еще что-нибудь?

— Концерт окончен.

Как бы Дакоте не хотелось думать лишь об искусстве, приходилось мириться и с суровой реальностью. А реальность была такова, что сегодняшний день стал последним отведенным ей шансом для того, чтобы передать Людвигу роль чудовища и тем самым спасти свою собственную шкуру. Однако она по-прежнему не хотела предавать Теодора, своего единственного друга. Ей нужно было выпутаться из этого кошмара другим способом, и только что случившееся чудо, когда она почувствовала благодаря пережитому моменту единения душ, что Мидоу может быть ей не только препятствием, балерина решила рискнуть. Она понимала, что одной ей не справится. Тем более ответственность лежала не только на ее плечах.

— Мне нужна помощь, — тянуть не было смысла. — Это касается нашего с тобой благополучия. Не спрашивай, что это значит, потому что я не смогу объяснить даже под дулом пистолета. Твоя задача — отвлечь Ханссона. Любым способом. Нужно выманить его из гримерки, и так быстро, чтобы он не успел вспомнить о телефоне и оставил его. Справишься?

— Но...

— Нет, «но» сейчас не принимаются. Ты поможешь?

— Хорошо, но...

— Прости, большего я тебе не скажу. Просто возьми Людвига на себя. Пошли. Прямо сейчас.

Дакота выскочила из-за пианино и быстрым шагом направилась в гримерные. Флоренс бросилась за ней, успев проклясть себя за то, что не должна вообще-то выполнять приказы балерины. Хотя это ведь было просьбой. Но даже если так, чтобы просить, нужно быть друзьями, а они... Разве они не были заклятыми врагами? Разве Этвуд не раздражала ее больше всех в театре? Особенно после...

— Когда я уходила из курилки, Людвиг еще оставался. Может, он по-прежнему там, — сказала Флоренс вместо возмущений.

— Значит, он точно у себя. После сигаретки ему надо ополоснуть рот мятным раствором, такой вот неженка. Подожди, а ты-то что делала в курилке? Неужели окончательно влилась в культуру театра?

Флоренс хохотнула.

— Нет, я пыталась поставить Майю на место, но получила только угрозу быть размазанной по полу. Словно мне еще не хватило.

— Может, и правда не хватило, раз бросаешься на Майю.

— Я не бросалась, просто хотела кое-что ей объяснить. Но она такая... Такая...

— Стерва? — улыбнулась Дакота и свернула на лестницу. Оставался пролет, и темный коридор с мигающей лампочкой примет их в свои объятия.

— Я хотела сказать, что она наглая, но твой вариант подходит больше. Не расскажешь все-таки, что между вами произошло?

— То, что всегда бывает. Я оказалась лучше, она этого не вынесла. Конец. Дружба обернулась пеплом.

— Пожалуй, ты права. Этот цикл ничем не разрушить, — Флоренс явно намекала на их с Дакотой отношения, мол, теперь очередь Дакоты быть свергнутой. Фактически, это уже произошло, только вот Этвуд никак не хотела признавать правду.

Как только они дошли до гримерок, балерина выдвинула последние наставления:

— Вперед. Вытащи его на свет божий. Помни, что от этого зависит твое будущее, — Дакота постаралась нагнести атмосферу и махнула танцовщице рукой. Сама же она притаилась за углом, чтобы как только, так сразу забежать в гримерку. Она снова почувствовала во рту вкус приключений, который ей так сильно нравился.

Самым действенным способом заставить артиста выйти из своей норы всегда было крикнуть, что его зовет хореограф, у которого, кажется, есть хорошие новости лично для него. Беспроигрышный вариант. Флоренс сама уже успела попасть в эту ловушку.

Так что когда она постучала и зашла внутрь, то вышла оттуда вместе с Людвигом уже через десять секунд, и Дакота тут же бросилась за оставленным без присмотра телефоном. Найти удалось не сразу, но все-таки в хаосе словно бы проклятой гримерки с помощью пары заклинаний отыскать можно было в конце концов все что угодно, и через минуту ее руки уже крепко сжимали виновника ее проблем.

— Естественно, пароль, как же без пароля, — прошипела себе под нос балерина и бросила телефон на пол.

Сейчас бы ей пригодился молоток, но пришлось справляться с помощью подручных средств. Дакота уже взяла вазон с завядшим фикусом, чтобы как можно усерднее приложиться им к экрану, как вдруг дверь распахнулась, а в Портенуме двери постоянно драматично распахивались именно тогда, когда это нужно было меньше всего, и на пороге показался Людвиг. За ним стояла чуть приунывшая Флоренс.

— Это еще что такое? — возмутился Ханссон и сделал шаг к балерине. — А, я, кажется, понимаю, что ты задумала. Что ж, это было зря. Давай мне его сюда, я прямо сейчас опубликую видео, раз ты решила не выполнять мои условия. Хотя это такая малость. Всего лишь поговорить с Тео, который сделает все, что ты пожелаешь.

Людвиг потянулся к телефону на полу, но Дакота успела схватить его первой и со словами: «Беги! Быстрее!» — бросила несчастный айфон танцовщице в дверях.

Времени размышлять у Флоренс не оставалось, и она побежала, как ей было велено, как можно быстрее к лестнице. Из ниоткуда взявшийся адреналин ударил ей в голову, и как только она оказалась у лестницы, швырнула телефон со всей силы вниз. За его полетом наблюдала уже не она одна, но и Ханссон, и Этвуд, которые, выкрикивая проклятия и обвиняя друг друга во всевозможных грехах, подоспели к пролету.

— Ты совсем конченая, что ли?! — рявкнул Ханссон и пихнул Флоренс в плечо так сильно, что та отшатнулась к стене. — Ну, суки, вам крышка.

Людвиг уже поставил ногу на первую ступеньку, как вдруг потерял равновесие и кубарем полетел вниз по лестнице, ударяясь головой о бетон раз за разом, словно он попал в мультфильм в духе «Том и Джерри». Когда он остановился и замер на плитке, то почувствовал себя разбитым вдребезги, а кровь уже успела доползти до правого глаза.

— Черт... — еле смог произнести Людвиг. Пытаться встать смысла не было. Он чувствовал, он знал, что его нога обречена, и сначала подумал, что зря смеялся на Майей, ведь все в этой жизни возвращается бумерангом, а потом в его голову закралась другая мысль. Какая из этих двух мерзавок его толкнула?

Театр как будто бы выбрал, на чьей он стороне, потому что нигде вокруг не затаилось ни одной живой души. В холле звенела настойчивая тишина, и лишь они трое занимали осветленное пространство. На помощь звать было некого. Скрываться тоже не было нужды.

— Зачем ты это сделала? — прошептала Флоренс.

Две девушки продолжали стоять наверху и смотреть вниз на разбитого премьера труппы. Слишком много травм случилось за последний месяц, слишком много боли струилось со всех сторон.

— Он не должен получить телефон. За что тебе, кстати, большое спасибо. Надеюсь, он больше не включится.

— Людвиг? — уточнила Флоренс.

— Нет, солнце, его телефон.

Они медленно, словно боялись привлечь своими шагами посторонних, спустились к парню и изучили его помятое от боли лицо. Жертва постанывала и размазывала кровь по щекам. Выглядела звезда Портенума не для сцены.

— Картина. По-другому не назовешь, — сделала вывод Дакота и мельком взглянула на новенькую. Или так ее уже нельзя было называть, раз она начала, как и все домашние театра, целенаправленно пакостить коллегам, словно именно это вело к вершинам славы. Они все верили, что так и есть.

Еще недавно купленный айфон теперь перестал походить на подарок. Расцарапанный, с трещинами на экране, он внушал отвращение, и хотелось поскорее заснуть его вглубь мусорного ведра. Однако ставить крест было еще рано, потому что устройство все равно включилось, когда Флоренс нажала на кнопку, и перед ней выскочили цифры для пароля.

— Живучий, — сказала Дакота.

— Телефон? — уточнила Флоренс.

— Нет, солнце, Людвиг.

Танцовщицы еще минуту наблюдали, как тяжело дышит несчастный, которому теперь не видать заветную роль. Ему вообще ролей в ближайшие несколько месяцев, а то и целый год, не видать. Вот так просто. Дакота подумала, что физическая сила прекрасна так же, как и острый ум или обаяние. И нужно пользоваться всем, если хочешь добиться желаемого.

Окровавленное лицо разблокировало телефон. Вкус приключений во рту Этвуд сменился вкусом победы. Ее самый любимый вкус. Как бы ей хотелось ощущать его гораздо чаще.

— Где это сраное видео, урод? — Дакота внимательно листала галерею, но не находила нужный файл. Столько всякого дерьма он успел снять за две недели, что самое ценное повязло в пучине бессмысленных видео с его танцами и кривляниями на камеру.

— Может, хоть сейчас объяснишь ради чего все эти жертвы? Что за видео? Какое-то порно с твоим участием? — рискнула предположить Флоренс, но в ответ получила лишь смешок.

Лучше бы там было порно, подумала Дакота. За него бы ее не выгнали из Портенума, потому что верхушка и так знала, на какие бесстыдства балерина способна. Удивить она всех успела в свое время.

Спустя бесконечное количество тревог то самое видео наконец-то появилось, как солнце на восходе, и Дакота почувствовала себя восставшей из мертвых. Но наслаждение от момента продлилось недолго.

— Она хочет... удалить видео вашей драки. Видео, где так яростно... вы набиваете друг другу слащавые морды. Видео, где она... пинает тебя ногами, пока ты без сознания... валяешься на полу горой мусора. Вот такое видео эта психопатка Этвуд... видит в своих кошмарах, когда пытается... спать по ночам, — слова довались Людвигу с трудом, но он решил, что должен хоть как-то нагадить ненавистной балерине. И если он не сможет ее больше шантажировать, то пусть хотя бы Мидоу возьмется за дело и донесет на их общего врага руководству. Если падать, то всем.

Только вот Людвиг не знал про секрет Флоренс. Про него никто не знал, но держать его в тайне, казалось, больше не было смысла, и танцовщица произнесла своим самым невинным голоском. Он ей давался легче других.

— Ты снял это на видео? Мне помнится, ты всю драку сжимал Теодора, чтобы тот не ринулся нас разнимать.

Повисла пауза.

Такого признания никто не ожидал.

Такого поворота в их трагичной истории никто предвидеть не мог.

Такое было просто немыслимо, но почему-то оказалось правдой.

— У тебя же амнезия, — наконец-то выдавила Дакота, оправившись после шока.

Она так счастлива была расслабиться, узнав новости о состоянии Флоренс и о том, что эта овечка не будет ни мстить, ни обвинять, ни ломать ей жизнь, а оставаться всего лишь побитой овечкой. Их отношения даже пошли на лад, хоть в глубине души ненависть никуда не исчезла, но она притупилась, потому что оставаться невиновной Дакоте нравилось больше, чем снова рискнуть своими возможностями и перспективами.

Но невиновной она не была, и Флоренс всегда знала об этом.

— Мы же не в кино, где вот так ради удобства герою подбрасывают амнезию, и дело с концом, сюжет движется дальше, как по маслу, — сказала Флоренс и даже погладила Дакоту по плечу, чтобы помочь той успокоиться. — Мы в реальном мире, и здесь другие правила. Я получила жуткое сотрясение, но на память мою это никак не повлияло, — Флоренс немного сомневалась в верности своего решения поделиться правдой, но отступать было уже поздно. Придется идти до конца. Она не знала, что их драка попала на видео и что Людвиг шантажировал Этвуд все это время, но теперь Флоренс понимала, почему парень лежит со сломанными костями на полу.

— Но... Почему ты ничего не сказала? Почему притворялась, что ничего не случилось?

Дакота взглянула на запястье, и ее бросило в жар. Мидоу знала, откуда шрам и синяк, но не попыталась свернуть ей шею за полученное увечье. Это казалось абсурдом. Сумасшествием.

— Чтобы поднять весь театр на уши? — удивилась Флоренс. — Чтобы и меня, как тебя, выбросили за борт? Я здесь, чтобы стать примой, и иногда для достижения своих целей нужно не действовать, а наоборот, затаиться. Но лишь иногда. Потому что действовать все-таки нужно намного чаще.

И после этих слов Флоренс опустилась на колени, обхватила голову Людвига двумя руками, тихонько попросила его не стонать, а потом ударила этой самой головой, светлые волосы которой слиплись от пота и крови, о белую плитку лестницы. Потом ударила снова. И снова. И снова. Она спокойно, словно делала это не впервые, убивала Людвига Ханссона, пока рядом молча стояла ее соперница и не шевелилась. Ни чтобы оттолкнуть ее, ни чтобы помочь.

Когда решающий удар был совершен, и в холле снова повисла тишина, Флоренс поднялась с пола и вытерла окровавленные руки о белое боди Этвуд, выглаженное и аккуратно заправленное в бессовестно короткую черную юбку. На этом ее руки не остановились и поползли выше, прошлись по волнующейся то ли от ужаса, то ли от предвкушения груди и погладили нежную шею.

Невероятно, подумала Дакота. Просто невероятно.

— А я верила, что ты жалкая овечка. Хорошая маска. Где брала? — Дакота вышла из ступора и перехватила руки танцовщицы. Она сжала их как можно сильнее, но Мидоу даже не моргнула.

Кто бы мог подумать, что такая добродушная, милая, очаровательная принцесса способна на самый жуткий грех. Дакота боялась признать это, но доказательства лежали у нее под ногами. Все это время она, как оказалось, принимала Мидоу за совершенно другого человека. И что же Дакота чувствовала теперь, когда чужая гниль вылезла наружу? Ей не хотелось мириться со словом «уважение», но именно оно медленно расползалось по внутренностям балерины. Играть с волком опаснее, чем с овечкой, но намного интереснее.

Танцовщицы смотрели друг другу в глаза, рылись по темноте внутри каждой, настойчиво толкались в тайные мысли и находили все то, что жаждали отыскать. Одна из них шагнула ближе. Вторая сделала то же самое. Мелькнувшая искра обожгла обеих, но они не испугались.

— Ты хорошо помнишь нашу драку? — спросила Дакота.

— Такое не забывается. Твоя артерия под моей ладонью...

— Твоя кожа в моих зубах.

— Ты готова была растерзать меня на куски. И все ради роли. Впечатляет. Правда.

— Я могу сделать это снова, раз жаловаться ты все равно не будешь. Так что будь осторожна. Литтл пока что твоя, но все может измениться в самый последний момент.

— Мне кажется, осторожной нужно быть тебе, — Флоренс кивнула на труп Людвига, о котором, казалось, уже успели позабыть. Главным оставался лишь балет. Возможность завоевать внимание. Шанс попасть в лучший театр.

Смотреть на безжизненного Ханссона не особо хотелось, но обе танцовщицы продолжали таращиться на труп. Они понимали, что теперь, после убийства, упавшего им на изящные плечи и раскрывшего тайную сущность двух лучиков театра, они связаны навсегда. Навсегда, пока одна из них не исчезнет. А это точно должно было случиться. У них не было выбора, и уничтожение более слабой духом артистки превратилось из обычной цели в настоящую миссию. Только вот было что-то такое, что удерживало Дакоту и Флоренс от того, чтобы наброситься друг на друга прямо сейчас. Точнее, наброситься они обе хотели, но совершенно не в том смысле.

Вдалеке послышались голоса, и это означало лишь одно.

Пора сматываться. Пусть другие разбираются с последствиями их безумия.

***

Казалось, только смерть может сорвать репетицию. Но не репетицию Уильяма Марло, у которого все чувства притупились, чтобы одно единственное могло крепнуть с каждым днем все сильнее. Чувство обожания, восхищения, поклонения перед своей постановкой, и ничто, никогда, ни при каких обстоятельствах не должно было стать на пути совершенствования балета перед премьерой. Трагичный инцидент на лестнице, это нелепое падение Ханссона и его катастрофические травмы ни за что не могли дать труппе повод разойтись по домам и запивать слезы то ли горя, то ли счастья дорогим алкоголем. Пусть смерть нависает над миром, пусть жестокость доходит до краев, танец не прекращается, потому что только благодаря танцу история не заканчивается, а движется вперед.

— Что ж, жаль, что роль возлюбленного, которую он так жаждал, достанется кому-то другому, — вздохнул Уильям прежде, чем подать знак Энди начинать играть на пианино.

Все в труппе переглянулись в смятении. Даже у таких черствых, как Майя, случившееся заставило кровь заледенеть в жилах, а их хореограф, раньше вполне себе добродушный, превратился в бессердечного монстра. Репетировать с ним в одном помещении никому не хотелось. Но никто, ни один человек не рискнул бы ему в этом признаться. Поэтому все лишь по обыкновению перешептывались, строили теории, делились опасениями и пытались убедить себя, что это был действительно несчастный случай. Никому не хотелось верить в то, что среди них есть одержимый убийца. И пока Габриэлла Пейдж, руководительница самой странной труппы в Лондоне, разбиралась с полицией и медиками, артисты кружились в танце.

На вторую репетицию Флоренс немного опоздала. Ее задержали в гримерке, потом ей нужно было хорошенько вымыть лицо и руки в туалете, утолить голод после всех впечатлений и придать своему лицу ни в чем неповинный вид. Последнее далось ей труднее всего, но она справилась. Она всегда со всем справлялась. Когда она принялась рассыпаться в извинениях перед Марло, тот отмахнулся и позволил ей идти домой: следующая картина будет проходить без участия Литтл.

— Где Дакота? — Винсент успел перехватить танцовщицу, пока Уильям в очередной раз что-то объяснял на пальцах Майе, которая никак не могла настроиться на репетицию. Она сжималась от осознания того, что в театре происходят настолько жуткие вещи, которые она сама никак не контролировала. А это означало высокий риск самой стать жертвой.

Флоренс не имела ни малейшего понятия о местонахождении Этвуд. По-хорошему, той сейчас нужно было уничтожать испачканное боди, так бы, по крайней мере, поступила сама Флоренс. Но для Винсента нужно было придумать ответ не такой шокирующий.

— Наверняка танцует в одном из залов. Ты же знаешь, мы не особо близки, она не докладывает мне, куда уходит.

— На звонки не отвечает, я беспокоюсь. Мы с ней еще не виделись и не говорили о случившемся. Она вообще в курсе?

— А как же.

— Ты ей сказала?

— Ну, типа того.

Флоренс понимала, почему Винсент больше других не находит себе место после смерти своего коллеги, но общаться с ним не особо хотелось. Хоть Глайд и был зайчиком-лапочкой, точнее, его принято было считать таким, Флоренс вычислила, что это он в тот вечер снимал их на камеру. Больше было некому. Теперь же она знала, что он поделился видео с Людвигом. Получалось, что не все улики их животного буйства были уничтожены. Естественно, снова терять голову Флоренс не хотела, и еще одна жертва в театре им была ни к чему, но решить этот вопрос как-то стоило.

Позади раздался неожиданный смех, и Винсент обернулся, чтобы узнать, что там рассмешило труппу на лишней репетиции. Флоренс же воспользовалась этим мгновением, чтобы скрыться с глаз. Ей хотелось уйти из театра. Не на совсем, но хотя бы на вечер. И мучила ее вовсе не совесть из-за совершенного зла. Волновалась она из-за зла другого. Того, что случилось через пару минут, как они скрылись с Дакотой с места преступления. Она не верила, что все-таки поддалась искушению, такому назойливому и липкому, словно ей и без того не хватало проблем. Однако отрицать общую тягу явно не получалось ни у Флоренс, ни у Дакоты. Их обеих тянуло к одинаковым вещам. К искусству. К власти. К разрушению. И даже к самому худшему. К друг другу.

***

Пока легенда продолжала расти и набираться сил в большом танцевальном зале, Дакота не изменяла себе и не прекращала тренировки в малом. Ей по-прежнему отказывали в партии, но она по-прежнему верила, что она добьется своего. Флоренс сбежала, в основном от самой себя, а вот Дакота собиралась оставаться в Портенуме и шептать стенам магические слова, чтобы те передали их хореографу. Напомнили, кто тут достоин лучшего. Балерина знала, что она лучше Мидоу, но ей становилось не по себе от того, что приходилось повторять это самой себе. Она словно попала под чары, которые сама привыкла распылять на других, и теперь не понимала, как ей сбросить с себя проклятие.

В голове снова и снова проносилась сцена в гримерке. Заваленный вещами стол, ее прижатый к зеркалу затылок, зажатое между ног чужое тело, смешанные со слюной стоны. В то время как там, у лестницы, лежало бездыханное тело, их преступление и причина закрепленного за ними места в аду. Оставалось верить, что ад ждет их еще не скоро.

— Это мы зря, — сказала тогда Дакота, когда слезла со стола.

— Ты о чем? — Флоренс облизнулась. — Никто ничего не узнает. Если ты о нем... Ты видела, я стерла все отпечатки на всякий случай. Хотя не думаю, что устроят расследование. Люди часто падают со скользких лестниц.

— Я вообще не об этом сейчас. Я уже забыла о Ханссоне. Он хотел, чтобы я предала лучшего друга, а я не из таких. Так что он получил по заслугам. Меня волнует другое.

— Мое очарование? 

— Если ты решила свести меня с ума, ничего не выйдет. Я не брошусь тебе в ножки и не позволю занять мое место, — Дакота звучала уверенно, хотя где-то в глубине души она, возможно, и хотела бы упасть перед Мидоу.

— Дакота, твое место уже занято. Можешь жить в иллюзиях сколько угодно, мне бояться тебя надоело. Точнее, я давно уже перестала, но мне нравится, как ты кайфуешь от мысли, что держишь коллег в страхе, так что подыгрывать тебе было даже интересно. Но с меня хватит. И вообще, мне пора на репетицию, легенда зовет.

И вот так Флоренс ушла. А потом вернулась, потому что с репетиции ее отпустили. Мидоу переоделась, впервые не отвернувшись с обнаженной грудью от соседки, и упорхнула домой.

— Увидимся завтра. Но не на общей репетиции, — сказала она на прощание.

На диване остался лежать золотистый блокнот. Мидоу давно не выставляла его напоказ, и, конечно же, Дакота воспользовалась моментом, чтобы заглянуть во внутренний мир танцовщицы. Пролистав знакомые рисунки, она наткнулась на десяток зарисовок и сразу же узнала на них себя. Нарядная на сцене, уставшая в гримерке, сосредоточенная на репетиции — образы не повторялись, но суть оставалась той же. Флоренс рисовала балерину и больше не хотела это скрывать.

Дакота разозлилась, потом испугалась, потом снова разозлилась, а потом подумала о том, как бы, несмотря на всю сложность их отношений с Мидоу, на всю ненависть, смешавшуюся с влечением, повторить все снова, еще раз почувствовать нежный вкус. Она думала совершенно не о тех вещах, не о том, что любила больше всего на свете, не о своей работе и будущем успехе, а о бессовестной блондинке.

Растяжка помогла ей немного прийти в себя. Пока Дакота сидела в танцевальном зале на шпагате, она твердо решила, что покончить с проклятым видео нужно как можно скорее. Они вместе с Флоренс наконец осознали, кто же был истинным виновником торжества, и Дакота знала, что только она сможет все исправить. После репетиции она позовет Винсента выпить в баре. Он не мог отказаться, а там она уже постарается хорошенько его обработать.

— А вот после того, как Глайд перестанет стоять на пути, я буду обязана вновь заняться волчицей, — убедила себя вслух Дакота и поднялась со шпагата. — Выбора у меня нет. Либо я, либо она.

Зеркало в пол отражало вздернутый от уверенности подбородок, но вот мысли отражать у него не получалось. А мысли у Дакоты выглядели уже не такими решительными, как раньше, но признаться в этом она не могла даже самой себе.