На краю сцены

«Легенда о лесной колдунье»
Часть четвертая

Литтл — ?
Чудовище — Людвиг Ханссон / Теодор Норман
Лес / темные силы — кордебалет

Теноро-басовая партия виолончели вновь создает напряженное настроение, от которого Литтл лишь на короткий сыр смогла избавить себя и зверей. Музыка заставляет дрожать от предчувствия беды, и вместе с ускоряющимся темпом растет, как живое существо, страшная тень с неопределенным силуэтом. Когда весь свет неожиданно гаснет, всё в миг затихает.

Дыхания не слышно.

Литтл неподвижна.

Кажется, что страх уничтожил мир.

Густая звучность скрипки медленно возвращает жизнь в темный лес, свет софитов падает на нечто в противоположном от Литтл углу и освещает с ног до головы. Литтл ахает и мелким бегом па курю уносится к покачивающимся деревьям, чтобы поскорее спрятаться от того, во что превратилась та самая тень, испугавшая маленьких зверей.

Чудовище.

Высокое, крупное, с черной шерстью и острыми клыками, оно перекидным прыжком жете антрелясе движется к Литтл, пытается достать ее из-за деревьев, но та ловко уворачивается и убегает, не желая угодить в большие лапы, от которых веет лишь смертью. Однако чудовище не сдается и долго преследует свою жертву.

Но точно ли жертву?

В середине сцены чудовище исполняет свой медленный завораживающий танец. Оно не торопится, будто чувствует, что обладает вечностью, и с отчаянием делится своим могучим и непобедимым одиночеством. Уродство чудовища отпугивает всех лесных обитателей, и всё, что ему остается, — лишь преследовать боязливых, привыкших к самому худшему зверей и пытаться показать свою безобидность, свое желание подружиться, но никто не осмеливается подойти к чудовищу. Внешность бывает обманчива, но иногда она говорит и правду.

Пока чудовище исполняет танец под партию двух скрипок и прыгает в шажман де пье, словно старается выпрыгнуть из собственной ненавистной шкуры, Литтл подкрадывается к нему и внимательно изучает, как раз пытаясь решить, насколько она должна доверять своим глазам, а несколько — сердцу. Литтл решается присоединиться к танцу чудовища и поддержать его, показать, что она больше не боится, а наоборот, превосходно понимает его боль. Синхронные движения па-де-де доказывают искренность Литтл, и вместе с чудовищем она танцует и кружится по всей сцене, а улыбка то и дело мелькает на ее лице.

Чудовище тянет свои лапы к Литтл.

Она принимает объятия.

Свет вновь тухнет, а когда спустя множество ярких вспышек загорается, на месте чудовища стоит вовсе не монстр, а прекрасный юноша. Удивленная Литтл сначала не верит своим глазам, а потом хватает юношу за руки, показывает, что его лапы и шерсть исчезли. Он стал человеком, каким и был прежде.

Юноша светится от счастья, подхватывает Литтл, и они вместе кружатся, смеясь и радуясь волшебному преображению. Когда юноша опускает Литтл, то он больше не медлит, а старается поцеловать чудесную девушку, которая спасла его от несчастной судьбы, освободила от жестоко наброшенных чар. Однако Литтл уворачивается от поцелуя, ее разбитое сердце остерегается разочарований.

Юноша настойчив.

Он крепко держит Литтл в объятиях и убеждает, какой счастливой сделает ее, им нужно лишь спрятаться вон за теми деревьями в глубине сцены.

Литтл отбивается от ухаживаний, и скрипки с фортепиано обращаются партией контрабаса. На сцене появляется вихрь темных сил, подчиняющихся колдунье, от которой ничто не может спрятаться и скрыться, она знает всё о своем лесе и его жителях.

Темные силы обволакивают пару, стараются разлучить, и мощь их необъятна, отчего юноша отпускает Литтл и падает на землю, бросая руки вверх в надежде на пощаду. Только темные силы приходят не спасать и дарить прощение, они здесь, чтобы восстановить безутешное одиночество наказанного колдуньей юноши за его бессердечность и жестокость. Юноша отбивается, он не хочет возвращаться в шкуру, из которой ему едва удалось выбраться благодаря доброте незнакомки, но он бессилен по сравнению с колдуньей. Темные силы подхватывают и уносят его с собой, а ошарашенная Литтл больше не медлит и пускается вслед, она знает, куда ведут юношу и хочет узнать, что же теперь с ним случится.

И что же случится с ней.

***

— У кого есть обезболивающее? — Майя обратилась к коллегам во время перерыва в надежде, что они позабудут о ее насмешках и оскорблениях и придут на помощь.

На той злосчастной репетиции Майя действительно растянула голеностопный сустав, и боль, которая и без того постоянно сопровождала ее как истинную танцовщицу, теперь в стократ усилилась, и никому не было до этого дела, кроме самой Уэллс.

— Лучше денег только обезболивающее, — Теодор процитировал книжного Клиффа Бута, не волнуясь о том, понял ли кто-нибудь отсылку. Он бросил на страдающую Майю подозрительный взгляд и больше ничего не добавил. Ему нужно было репетировать, чтобы получить партию.

— Неужели никто не поделится таблеткой? А если с вами такое случится?

— Какой еще таблеткой? — Уильям Марло подошел к зеркалам, где толпились танцовщики. Обычно хореограф в чужие разговоры не встревал, но последние несколько дней он отличался любопытностью.

И больше всего его любопытность проявлялась в том, что же на самом деле случилось с Флоренс Мидоу, попавшей в больницу с сотрясением мозга, и с Дакотой Этвуд, которая все эти долгие и тяжелые дни хранила абсолютное молчание, словно она лишилась своего очаровательного голоса, как Русалочка из печальной сказки.

— Я не могу танцевать, мне нужно заглушить боль, — честно сказала Майя и с таким холодом посмотрела на Уильяма, будто обвиняла его в своем страшном несчастье. И она, правда, его обвиняла.

— Возьми больничный, подлечись, потом приходи на репетиции. Нечего мне здесь ныть.

— Ага, конечно. Вы за кого меня держите? Хотите, пока меня не будет, закрепить роль за кем-то другим?

Уильям фыркнул:

— Как видишь, кандидатов не осталось.

— Но Этвуд здесь. С ней-то ничего не случилось.

— Этвуд не танцует с нами.

— А кто же тогда будет Литтл?

Уильям на вопрос отвечать не захотел, поэтому оставил компанию танцовщиков и пошел к Энди, с которым ему нравилось разговаривать намного больше.

— И все-таки. Обезболивающее, — вновь начала опрос Уэллс, когда закончила прожигать спину хореографа взглядом.

— Черт, Майя, сходи в аптеку и купи. Ты сама сказала, что танцевать все равно не сможешь, — ответил Теодор и посмотрел на Людвига, который только что вошел в зал после перекура. Ханссон выглядел совершенно спокойным, будто его не преследовали переживания о том самом вечере и его последствиях.

Норман решил поговорить со своим соперником за роль чудовища и узнать причину его безмятежности.

От Людвига пахло сигаретным дымом, он знал это и не любил, поэтому полез в свой рюкзак за духами, чтобы перебить запах. Никто из других танцовщиков больше так не делал. Когда Теодор подошел к нему, Людвиг поморщился, явно не желая разговаривать.

— Ты связывался с ней?

— С кем?

— Сам знаешь. С Мидоу.

— Зачем?

— Не хочешь узнать, как она себя чувствует?

— Зачем, спрашиваю? Пусть Дакота об этом переживает.

— Но ты тоже там был, значит, тоже виноват.

— Я ни в чем не виноват, и не пытайся на меня переложить ответственность.

— А тебе не интересует, почему Мидоу до сих пор не рассказала никому о случившемся?

— Дура или трусиха, а может, всё сразу.

— Мы должны ее навестить.

— Да отвали ты от меня. Мне нужно о роли думать.

Людвиг стянул с себя свитер, в котором выходил на улицу, и остался в белой майке, серых штанах и балетках. Он посмотрел на свои руки, словно видел их впервые, потом глянул в зеркало, чтобы насладиться своим внешним видом целиком. Для роли чудовища изготовят костюм, который будет полностью скрывать его красивую кожу, и Людвига это на самом деле расстраивало, ему нравилось, когда танцевать можно в минимуме одежды, хотя никому в этом не признавался.

Теодор уходить не торопился. Он продолжил говорить, но тему сменил:

— А чего это ты схватился за чудовище? Ты же возлюбленного требовал.

— Думаю, возлюбленного не существует. Вот то, что мне нужно.

— Боюсь, это то, что нужно мне, а не тебе. Ты лучше дальше жди.

Людвиг усмехнулся.

— Сегодня Уильям даст ответ. Предупреждаю, громкий плач разбудит призраков театра, поэтому сдерживайся.

— Мы еще посмотрим, кому придется сдерживаться.

Людвиг поспешил в центр зала танцевать вариации чудовища и придумывать унизительные реплики для Нормана, которыми он осыплет танцовщика, когда получит роль.

Теодор не желал отставать и хотел тоже начать танцевать несмотря на то, что у них еще оставалось несколько драгоценных минут перерыва, однако хромающая Майя подкралась к нему и схватила за руку.

— Почему ты так рвешься к Мидоу? Неужели запал на нее?

— Занимайся своим растяжением, — Теодор вырвался из холодной хватки.

— Могу съездить с тобой. Бедняжке явно нужна поддержка. Что там с ней случилось? Говорят, упала с лестницы. Ты веришь в это?

Теодор сразу же кивнул.

— А я вот не особо. А Дакота? Чего она молчит?

Теодор не мог ответить на вопрос. Не мог он рассказать, что у Дакоты от удушья осип голос, и теперь она терпеливо ждет в соседнем зале его возвращения, как красавица на набережной ждет возвращение корабля из дальнего плавания.

Дакота молчала, потому что не могла говорить, Флоренс же молчала, потому хотела этого, и Теодор рвался узнать причину.

Отсутствие Дакоты на репетиции легенды ярко ощущали все в труппе, и многие обсуждали между собой непривычное положение дел. Майя танцевала Литтл, поскольку никого другого не осталось, но ее нога не выдерживала напряжения, и все понимали, что Уильяму скоро все-таки придется попросить, даже приказать ей оставить балет до выздоровления. Труппа гадала, кто же тогда получит роль.

Когда Марло захлопал в ладоши, приглашая танцовщиков к продолжению репетиции, Теодор вынудил себя оставить мысли в стороне и сосредоточиться на балете. Он не мог позволить своим переживаниям повлиять на танец, не мог позволить Людвигу выступить лучше.

Однако, как оказалось, так сильно волноваться не стоило. Отношения Людвига и Уильяма оставались натянутыми после их бессмысленной перепалки, и хореограф явно не желал отдавать Ханссону чудовище. Пока они танцевали, Марло регулярно закатывал глаза и, конечно же, складывал руки на груди, как только его взгляд останавливался на самоуверенном блондине.

— Повтори сисон томбе, вышло паршиво, если ты сам не понял, — сказал Марло глухим голосом и добавил: — Посмотри на Нормана, он приземляется из прыжка правильно.

Людвиг головы не повернул, лишь нахмурился. Возмущаться он не решался, чтобы не повторить судьбу выброшенной за борт Этвуд, поэтому с трудом переваривал недовольство внутри, как испорченный ужин.

Каждая новая партия, каждая вариация оказывалась сложнее предыдущей, будто Уильям желал довести всех артистов до края бездны, а потом с криком сбросить их, отправить в бесконечный полет ко дну самых тяжелых эмоций и невообразимых движений тела. Марло хотел сломать артистов и сделать из них нечто такое, с чем мир еще никогда не сталкивался. Хореограф мечтал сотворить не просто шедевр танцевального искусства, а построить из балета целую религию и обратить в нее каждого, кому посчастливится узнать о ней.

Репетировать без Литтл оказалось сложнее, чем все думали, но Уильям не спешил ставить другую артистку на роль, он не собирался давать ложную надежду, потому что верил, что Флоренс скоро вернется в театр и продолжит сводить с ума своими магическими способностями.

— Как так вышло, что никто до сих пор не проведал Мидоу в больнице? — удивился хореограф. Сам он тоже не спешил навестить танцовщицу, однако равнодушием труппы возмущался. — Не думал, что вы настолько черствые.

— После репетиции как раз собираюсь к ней, — ответил Теодор и многозначительно глянул на Людвига, но тот никак не отреагировал попытку Нормана сделать ему укол совести.

— Отлично. А теперь повторим вариации с самого начала.

И пока Теодор с Людвигом на смерть сражались за первенство, в соседнем зале танцевала Дакота, убежденная, что Уильяму придется смириться с реальностью и вернуть ее в балет из-за потери других претенденток. Танцевальный зал балерине посчастливилось заполучить для себя одной, и она нисколько не боялась использовать всё свободное пространство для того, чтобы порхать перед зеркалами и заставлять себя не думать о мире за дверью с его жуткими издевательствами.

И одно из этих издевательств все-таки проломилось в ее собственный идеальный мир. Майя приковыляла к своей сопернице и выключила музыку на телефоне Дакоты, чтобы задать серьезный тон предстоящему разговору.

— Я не смогу танцевать. Недели две точно.

— Меня должно это беспокоить? — Этвуд тихонько фыркнула, потому что связки не позволяли набирать громкость, и потянулась к телефону, но Майя спрятала его за спину.

— Что случилось с Флоренс? Она сможет репетировать?

— Я откуда знаю? Мы с ней, если ты не заметила, далеко не подружки.

— Норман поедет к ней сегодня.

— Правда? — бровь Дакоты взметнулась вверх. — Что же, он всегда отличался добродушием.

— Ты же понимаешь, что всё это значит?

— Естественно. Марло проглотит гордость и придет ко мне.

— Мне нужно, чтобы ты уговорила его оставить мне как минимум колдунью, — голос Майи слегка дрогнул, она отчаялась, волновалась, хваталась за такую постыдную соломинку, как просьбу у самой ненавистной ей танцовщицы.

— Что я получу взамен? — Дакота вернулась в середину зала и встала в пятую позицию. Она показала, что собирается продолжить репетицию, и лучше бы Уэллс подальше унести свои беспомощные ноги.

— Я согласна уничтожить Флоренс.

— Возможно, я уже сама справилась, — ляпнула Дакота и только потом поняла, что сказала лишнее.

Интерес вспыхнул в глазах Майи.

— Как это понимать? Ты всё-таки причастна к произошедшему?

— Нет, — Дакота дернула плечом, и это не придало ей убедительности.

— Может, мне все-таки стоит присоединиться к Норману и самой поговорить с Мидоу?

— Не забудь цветы и апельсины.

— Так и знала, что что-то здесь нечисто.

— Майя, убирайся. Ты же видишь, я занята. Не мешай работать тем, кто на это способен.

Повторять дважды не пришлось. Майя уже успела пожалеть о своей унизительной просьбе и теперь мечтала поскорее убрать Этвуд из своего поля зрения, чтобы не вспоминать об ошибке. Зря она сразу не поехала в больницу, могла давно разобраться, в чьих же руках перспективы, а в чьих — лишь горстка пыли.

Когда Дакота осталась одна, она не постеснялась сначала вслух выругаться, а потом от души пнуть танцевальный станок. Конечно, до последнего нужно было надеяться, что Майи не удастся вытащить из Флоренс никаких тайн, но возможность все-таки оказаться раскрытой до мурашек пугала балерину. Ничего удивительно не было в том, что она не хотела оказаться обвиненной в покушении на убийство, хотя даже это не так сильно ужасало ее, как гарантия того, что она останется без роли, если все узнают о том, что произошло.

— Если я хочу стать новой Дарси Бассел, мне нельзя упустить Литтл, — прошептала Дакота, сделала пируэт и снова подошла к зеркалу, чтобы проверить, напоминает ли она внешне приму Королевского балета, которая оставалась звездой почти двадцать лет. На самом деле Дакота собиралась побить ее рекорд и стать примой на более долгий срок. Когда однажды она поделилась этой мечтой с Теодором, лучший друг посмотрел на нее с явным осуждением и заявил, что подло думать о цифрах, а не любви зрителей. Она же тогда ответила, что любовь идеально измерять в цифрах.

Только вот цифры не понадобятся, если она так и не окажется в Королевском балете под началом Одри Эддингтон.

— И кто меня заставлял распускать руки и избивать эту сучку? — спросила Дакота у своего отражения. — Может, я одержима демоном?

Как раз в прошлом месяце Дакота прочитала тонкую, но безумно интересную книгу, где героиня подозревала себя в том же, и сейчас поведение выдуманного персонажа очень сильно напоминало ее собственное. Безусловно, Дакота знала, что все ее сильные стороны связаны с высшими силами, но она не задумывалась о том, что оттенки высших сил варьируются от белых до черных. Вдруг ее поддерживал совершенно не тот, кого она себе представляла?

***

— У каждого таланта есть предел, — выкрикнул слегка заплетающимся языком Винсент привычно печальному Юки, когда тот проходил мимо в свою гримерку. Сам Глайд топтался возле третьей гримерки, даже пританцовывал, хоть и нелепо, будто его жизнь стоила самой малой радости. Через полчаса начиналась «Золушка», а Майя с Теодором до сих пор не вернулись из многообещающей поездки в больницу, но танцовщика волновало не это, его заботило кое-что другое.

Когда Дакота наконец вышла из-за угла с чистым костюмом, Винсент вскинул руки и подбежал к ней.

— Открывай скорее. Дело есть.

Как только гримерка оказалась открытой, Винсент сразу же бросился к сумке балерины и вытащил оттуда кожаный кошелек.

— Одолжишь мне двадцатку?

— Прямо сейчас? Нам на сцену выходить, — Дакота принялась переодеваться. Общества Глайда она не стеснялась, да и к тому же он все равно бы не набросился на нее.

— Так вышло, что мне нужно срочно выпить. Совсем чуть-чуть. Глоток. Иначе я не справлюсь, — по его манере говорить было понятно, что свою порцию Глайд уже получил.

— Вы прикалываетесь? — Дакота стянула красный бюстгальтер. — То приходят сюда курить мои сигареты, то хотят напиться за мой счет. Что дальше?

— Мы же друзья. Друзья помогают друг другу. А что для тебя двадцатка?

— Просто возьми деньги и исчезни, — Дакота знала, что он не вернет долг, но, по правде, такая сумма для нее действительно ничего не значила.

Винсент повиновался. Но исчез он ненадолго. Из ближайшего к театру магазина он вернулся через десять минут, и в руках его была крепко зажата бутылка текилы. Он ввалился обратно в гримерку, когда Дакота красила губы нежно-розовой помадой и пожирала саму себя взглядом.

— Составишь компанию? — спросил Винсент и достал с полки две чашки, потому что ни бокалы, ни рюмки в театр приносить пока никто не решался. Глайд не дождался ответа и наполнил до половины как обычно темные от налета чашки.

— Я похожа на алкоголика? — Дакота всё еще не отводила от себя взгляд. Образ Золушки ей нравился меньше других, но выглядела она всё равно превосходно.

— А я? — искренне удивился Глайд и протянул чашку балерине. Та приняла ее.

Они сделали первый глоток. Потом второй. Третий.

— Закуска найдется? — Винсент немного скривился, но заставил себя выровнять лицо, потому что не хотел проигрывать на фоне безмятежной Этвуд.

— Поройся в шкафчике. Тебе не привыкать.

Пока Винсент изучал съедобные запасы, в гримерку постучали, и Дакота пригласила гостя войти.

Юки выглядел встревоженным и, увидев, чем занимаются артисты, заволновался еще больше. Иногда ему казалось, что он единственный в Портенуме умеет пользоваться здравым смыслом.

— Двое опаздывают, вы пьете. Как мы будем выступать?

— Лучше, чем когда-либо! — засмеялся Винсент и подмигнул Юки. — Присоединяйся.

— Ты понимаешь, что грохнешься на пол при первом же пируэте?

— Бред, — отмахнулся Винсент. — Я всегда справлялся.

— То есть ты не впервые собираешься танцевать пьяным?

— Я выгляжу пьяным?

— К сожалению, да. Дакота, зачем ты позволяешь ему это? — Юки нахмурился. Если, конечно, считать выражение его лица хмурым, а не самым типичным для Като.

Этвуд лишь пожала плечами. Она не видела необходимости брать на себя ответственность за развивающийся алкоголизм Глайда.

— У меня другие дела. Когда вы тут закончите, не забудьте помыть чашки и закрыть дверь. Не нужно путать мою гримерку со своим сараем, — Дакота строго посмотрела на Винсента и вышла, оставив того под ответственность Юки, который вряд ли бросит танцовщика одного с бутылкой.

Когда артисты остались вдвоем, Юки сел на диван, забрал у Винсента чашку и прямо спросил у него:

— Почему ты так много начал пить?

— У нас клуб анонимных алкоголиков?

— Я заметил, что за последнюю неделю ты совсем вышел за границы разумного.

Винсент вздохнул. Он знал ответ на вопрос, но делиться им точно не собирался. Ошибок он совершил уже достаточно.

— Может, я испытываю вину за плохой поступок и так прячусь от совести. А может, и нет. А может, пошел ты, — Глайд поднялся с дивана, не устоял и упал обратно.

— Габриэлла нас прикончит из-за тебя.

— Да кого она волнует.

— Меня, например.

— Ага, сразу видно, что ты не знаешь реальных проблем.

— Это у тебя они реальные?

— Реальнее некуда.

— Охотно верю, а теперь пошли в туалет. Тебе надо выблевать всю эту гадость.

Не самая приятная подготовка к балету, но предложение явно имело смысл. Винсент согласился принять руку Като в качестве поддержки и вместе прошлепать за освобождением.

Дверь они оставили открытой.

***

За пять минут до начала «Золушки» вся труппа знала, что выступление под угрозой из-за того, что Винсент вырубился на диване, когда вернулся в свою гримерку за балетками. Партия мышонка, лучшего друга и помощника Золушки, считалась одной из главных, и сам Глайд если и не ставил ее на самый верх, то как минимум приравнивал ее к партии принца, о чем регулярно напоминал Людвигу, чей список ролей на девяносто процентов состоял из всевозможных принцев и благородных юношей, образов, совершенно противоположных самому Ханссону.

— Кто сможет его заменить? Давайте быстро решим проблему, пока новости не дошли до Пейдж, — Теодор сам едва успел переодеться к работе и теперь пытался разобраться с другими неприятностями. Сфокусироваться на балете получалось с трудом после всего, что ему открылось в больнице, однако он понимал, что никто другой организацией спасения спектакля заняться не пожелает.

— Может, ты сам потанцуешь мышонка? — предложил Людвиг и выглянул в зрительный зал, где люди продолжали занимать места. «Золушку» зрители всегда любили, их тянуло к сказкам со счастливым концом. Что же, рождественская легенда наверняка всех удивит.

— У меня своя партия.

— Король и мышонок выступают в разное время.

— Брайн, давай ты, — Теодор кивнул одному из корифеев. — Ты вроде как-то подменял Винса, да? Можешь официально назвать это своей подработкой.

Брайн явно не горел желанием внезапно менять роль и выступать без подготовки, но Теодор так внимательно на него смотрел, словно предоставленный выбор и не был вовсе никаким выбором, а жестким и непоколебимым фактом.

— Где мне взять костюм?

— Придется раздеть Глайда.

— Мерзость, — отозвался Людвиг, хотя никто не принуждал его к действиям.

В итоге за две минуты до первой музыкальной композиции Теодор и Брайн отправились в гримерку стягивать с Винсента серый наряд, хвост и уши, а остальные разбрелись по своим кулисам. В этот же момент вдалеке послышался стук каблуков худрука, и все артисты затаили дыхание в надежде, что Габриэлла Пейдж до сих пор остается в неведении и, возможно, даже не заметит подмены на сцене.

Перед самым выходом, когда Дакота вот-вот собиралась выбежать на свет и очутиться в лучах зрительского внимания и восхищения, Майя бросила ей насмешливым тоном:

— Флоренс передает тебе привет. Ждет не дождется вашей встречи.

Даже если Дакота и хотела бы что-нибудь ответить, она бы не успела, потому что ноги сами понесли ее вперед из-за кулис. Но Дакота и не рвалась язвить, потому что ситуация оставалась крайне опасной. Она не знала, какую информацию Майи удалось вытащить из Мидоу, не знала, к каким договоренностям пришли Тео с покалеченной танцовщицей, не знала, кому и насколько она вообще может доверять. Почти все в Портенуме превратились в ее врагов, разной степени серьезности, но всё равно реальных, и сложно было решить, какие из натянутых отношений могут скоро разорваться и больно ударить ее концом по руке, который она напряженно сжимает.

***

Во время антракта Дакота поймала Теодора и потянула его в самый дальний угол «кармана», чтобы без свидетелей обсудить его встречу с Флоренс. Задумчивый взгляд артиста не предвещал ничего хорошего, но узнать правду было необходимо, поэтому балерина усадила друга прямо на чей-то белоснежный костюм на стуле, а сама встала напротив и попыталась придать своему лицу спокойное выражение.

— Майя постоянно толкалась рядом, поэтому у нас почти не было времени поговорить наедине, но кое-что я всё-таки узнал. С одной стороны, новости эти довольно хорошие, но с другой стороны, мне немного не по себе от того, чем всё обернулось.

— Не тяни, выкладывай всё, — Дакота так сжала зубы от напряжения, что у нее заболела челюсть.

— Состояние Мидоу довольно плачевное.

— Жить будет?

— А как же. Но высока вероятность, что до конца жизни ее будут преследовать сильные головные боли. Врач сказал, что ближайший месяц она не расстанется с головокружением и тошнотой, сбоем координации и потерей чувствительности.

— То есть танцевать она не сможет?

— Не удивлюсь, если она попытается.

Дакота задумалась. Ситуация вполне ее устраивала. Но оставалось кое-что еще.

— Ты выяснил планы Мидоу? Она будет писать заявление и выдавать имена?

Теодор как-то слишком тяжело вздохнул и попытался чуть отодвинуться, потому что Дакота уж слишком сильно нависала над ним.

— Вот и подошли к самому интересному.

— Ну? Хватит уже меня мучить!

— Флоренс не помнит, что произошло. Врачи сказали, что она позвонила им, когда вышла из театра, а потом, вероятно, отключилась и пришла в себя уже только в больнице. На все вопросы она не может дать конкретные ответы, говорит, что всё в памяти плывет. Она помнит, как пришла в танцевальный зал, помнит боль, но не помнит, связана ли боль с определенными людьми. Врачи, естественно, понимают, что произошла драка, но они не полиция и вести расследование не собираются, тем более человек остался жив и сейчас лечится под наблюдением.

Дакота не знала, как реагировать на такой поворот событий. Позволялось ли ей подпрыгнуть до самого потолка и завизжать, как сирена? Должна ли она была кинуться в объятия Тео и расцеловать его в качестве вознаграждения за хорошие вести?

— Получается, я невиновна? — широкая улыбка захватила лицо балерины.

— Я бы так не сказал. Но, по крайней мере, Флоренс не станет тебя обвинять, потому что из-за сотрясения не помнит всех событий.

— Идеально.

Теодор соглашаться не спешил.

— Мы, конечно, можем это отпраздновать, но я хочу, чтобы ты пообещала никогда и ни за что не притрагиваться к Флоренс. Оставь ее в покое и займись балетом. Танцевать у тебя получается лучше, чем строить отношения с людьми.

В зале раздался мелодичный звон, приглашающий зрителей на второе действие, и артисты в кулисах, наоборот, поднялись со своих мест. Из-за выматывающих репетиций легенды мало у кого оставались силы качественно выступать на сцене, но никто о танцовщиках не переживал, и труппа без особого рвения потянулась обратно на сцену, где недавно закончился бал, а взволнованная Золушка сбежала из дворца под жуткие удары часов.

Дакоту ждала примерка туфельки, волшебное перевоплощение в красавицу, а потом па-де-де с принцем и счастливая свадьба, от утопичности которой у балерины всегда скручивало живот. Ей настолько надоела наивность детской сказки, что она была почти готова отказаться от роли. Конечно, всего лишь в своих мечтах, потому что от сольных партий отказываются только обреченные безумцы.

Выходила на сцену Дакоту с чистой совестью, словно амнезия Флоренс полностью оправдывала случившееся, и теперь ничто не могло напустить тень на образцовую репутацию балерины Портенума.

Однако обрадовалась она слишком рано.

Свадьбу с принцем Этвуд любила лишь по одной причине. Пока все гости торжества выкладывались в танце, тем самым развлекая милейших молодоженов и подуставших к концу балета зрителей, Дакота и Людвиг сидели каждый на своем троне и улыбались в благодарность за выступления гостей. От них уже не ждали никаких подвигов, лишь наигранный интерес к происходящему на сцене. По сценарию, принц и новоявленная принцесса иногда перешептываются, обсуждают понравившиеся танцы и тихонько посмеиваются, и обычно Дакота с Людвигом использовали свою свадьбу как возможность построить планы на пьянку в клубе или выяснить, кто следующий в их компании платит за марихуану. Как бы они все не презирали друг друга до боли в сердце и покалывания в пальцах, друзей за пределами театра почти ни у кого не было, и артистам приходилось иногда душить в себе ненависть и развлекаться вместе, как в тот роковой день, когда они накурились в шестой гримерке.

В этот раз Дакота собиралась сначала пару минут посмеяться над провалом Людвига, которому чудовище всё-таки не досталось, как все подозревали, из-за вредности Марло. Потом им стоило обсудить благотворительный зимний вечер, который родители Дакоты планировали устроить на следующей неделе. Балерина всегда приглашала коллег на мероприятие, и те с удовольствием приходили, потому что кормили в доме Этвудов вкуснее некуда, к тому же гости всегда отличались особой важностью, и артисты стремились наладить дополнительные связи.

Как только Дакота приготовилась озвучить свою первую шутку, поудобнее устроившись на мягком троне, Людвиг вдруг резко наклонился к ней и прошептал стальным голосом:

— Мне Майя рассказала, что у Флоренс случилась амнезия. Если ты решила, что теперь всё позади, то ты ошибаешься. Понимаешь, существует одно любопытное видео, где можно разглядеть двух озверевших девушек, рвущих друг друга в клочья. Если видео всплывет, то судьбы этих прекрасных созданий могут сильно измениться, и явно не в лучшую сторону. И так вышло, что именно мне выпала честь решать, как же поступить с этим видео. Но я открыт любым предложениям и готов выслушать твои идеи, если таковы имеются.

Никогда принц так долго не шептал принцессе ласковые слова на ушко, и зрители наверняка решили, что застали возлюбленных за романтичным моментом. Жаль, что они не видели, как остекленели глаза Золушки и в какую тонкую линию превратились ее нежные губы.

— Откуда видео?

— Зайчик принес.

— Ханссон, объясни всё, или я тебя прикончу.

— Я ответил на вопрос. Но главное сейчас на выяснить источник, а решить, как же поступить с видео.

— Что ты хочешь в обмен? — спросила Дакота, хотя она уже знала условие Людвига.

В театре на вопрос о желаниях у артистов всегда один ответ.

— Роль. Мне нужно чудовище. Мне нужно, чтобы Норман отказался от него. Заставь его сделать это, и я удалю видео.

— Это нечестно. Зачем впутывать других? Может, ты хочешь что-нибудь еще? Минет и всё такое.

— Никогда не позволю твоему мерзкому лицу оказаться вблизи моего члена. Даю три дня на уговоры. Либо Норман отдает мне роль, либо я сливаю видео в сеть.

Свет на сцене загорелся еще ярче, а оркестр заиграл громче и поживее. Приближалась развязка, финальный танец, всеобщее веселье, и лишь Дакота оставалась каменной снаружи и внутри. Она неподвижно сидела на троне, смотрела в самую темную даль и игнорировала приглашающую на танец руку Ханссона. Только когда он с недовольством дернул балерину на себя, Дакота очнулась и вышла из ступора. Она вяло поднялась с трона, и Людвиг шикнул:

— Не испорти нам финал. Думать о своих ошибках будешь ночью под одеялом.

Сначала Дакота не поняла, почему вокруг нее кружится Брайн, а потом вспомнила, что он заменяет пьяного Винсента, и ей стало так противно находиться среди всех этих людей, гнилых, ржавых, горелых и тухлых. Она с трудом выполняла коду балета, кружилась по сцене в быстром темпе и едва сдерживала порыв расплакаться от несправедливости.

Дакота всего лишь хотела партию Литтл. Но в итоге она бездумно разрушила всё, что стояло на трудном пути, а теперь еще должна была уничтожить и то, что ее окружало и поддерживало всё это время. Ей предстояло пожертвовать лучшим другом, чтобы добиться желаемого, и балерина не могла понять, действительно ли она сделает это ради партии в балете.