На краю сцены

«Легенда о лесной колдунье»
Часть третья

Литтл — Дакота Этвуд / Флоренс Мидоу / Майя Уэллс
Два зайчика — Винсент Глайд, Хью Фишер
Две белочки — Лаура Мейси, Рената Новак
Лес — кордебалет

Под музыку ударных инструментов на сцену выпрыгивают в па шассе встревоженные лесные звери. Они взволнованно оглядываются, слово проверяют, не преследует ли их опасность, и, убедившись, что они на время в полной безопасности, наконец, позволяют себе немного отдохнуть. Зайчики и белочки собираются в па балоттэ возле высокой дикой яблони и пытаются ухватить сочные плоды, но они слишком малы и слабы, чтобы дотянуться.

Пока звери один за другим испытывают удачу, звук колокольчиков становится всё громче и насыщеннее, а другие инструменты оркестра медленно затихают. Как только остается один лишь звон, на поляну ступает в па файи Литтл, и она сразу замечает толпу шумных беспокойных зверят. Литтл подбегает к ним и присоединяется к бесхитростной игре «Достань яблоко». Они вместе весело прыгают в субресо и кружатся вокруг дерева до тех пор, пока Литтл не удается сорвать с яблони четыре плода. Она справедливо делит яблоки между зверятами, и те, преисполненные радостью, пускаются в быстрый бодрый танец. Белочки скачут в па де ша и па сизо вместе с бойкими зайчиками и постоянно бросают друг другу яблоки, словно искусные фокусники из цирка-шапито. Литтл же кружится в пируэте посреди залитой солнцем сцены и не замечает, как зверята, проглотив свои порции, подкрадываются к ней с разных сторон, подхватывают и возносят к небу, выражая свою благодарность за помощь.

Вдруг музыкальный тон сменяется с оживленного на тяжелые пассажи контрабаса, и зверята в ужасе рассыпаются в противоположные углы. Литтл остается в неведении, не догадываясь, что же напугало ее новых друзей. Одна белочка возвращается и тянет Литтл за собой, но тут подбегает зайчик и с ловкостью перехватывает Литтл. Пока звери не могут поделить свою спасительницу, всё больше ударных инструментов предупреждают о надвигающемся нечто.

Литтл вырывается из лап и приказывает зверям спасать свои собственные шкуры. Белочки и зайчики колеблются, но потом видят нависшую позади них тень и вновь пускаются в бега, зная, что ужас, от которого они так долго мчались со всех ног, снова их настиг.

Поднимается сильный ветер, деревья колышутся, но Литтл не боится, она твердо стоит на земле в арабеске, готовая встретиться лицом к лицу с новой опасностью леса. Она теперь знает, почему в лесу происходит так много несчастий и почему звери такие напуганные, но она не страшится противостоять приближающемуся злу.

***

— Флоренс, можно тебя на минутку? — едва Уильям объявил перерыв, устав возиться с ленивыми артистами, как Майя сразу же оказалась возле новенькой.

Мидоу вынимала из кожаного рюкзака набор для шитья и с недоверием поглядывала на Уэллс, но та не смутилась и продолжила улыбаться как ни в чем не было. Уже несколько дней к Флоренс постоянно подкрадывались коллеги и пытались с ней заговорить о всяких надуманных глупостях. Удивительно, как резко в театре поднялся уровень дружелюбия, всем вдруг захотелось подружиться с танцовщицей, хотя поначалу никто внимания к ней не проявлял, если не считать неуравновешенную Этвуд.

Флоренс села на пол и принялась молча подшивать белую ленту к пуантам. Разговорчивостью она никогда не отличалась, поэтому и теперь лишь спокойно ждала, пока Майя выскажет всё, что задумала, а потом оставит ее в покое.

Майя тоже упала на паркет и, убедившись, что никто их не подслушивает, повернулась к танцовщице:

— Слушай, как у тебя складываются отношения с Дакотой? Она нормально себя ведет с тобой?

Стежок вышел криво, и Флоренс без проблем распорола его.

— Просто она может творить разные вещи, если что-то происходит или произойдет, то ты не молчи, сразу иди к Пейдж. Если боишься, то можешь мне рассказать. Поверь, Дакота довольно опасный человек, и ее дикость лучше обрывать сразу же. Понимаю, не просто быть с ней в одной гримерке, но помни, что у тебя здесь есть друзья, ты всегда можешь поговорить с нами.

Несомненно, Майя несла чушь, и Флоренс не имела ни малейшего понятия, как на это реагировать. Никакую дикость, как та выразилась, Этвуд не вытворяла, и бояться ее было бы смешно, так что неожиданные предупреждения полушепотом не отзывались в молчаливой Флоренс. Весь ряд маленьких тонких стежков получился как раз таким, каким Мидоу его задумала, и, довольная результатом, она спрятала иголку с ниткой обратно в рюкзак.

Когда Флоренс поднялась с пола и машинально отряхнулась, Майя добавила:

— С Дакотой лучше быть начеку. Она любит запудрить мозги и отвлечь от главного, от балета, лишь бы самой получить всё самое лучшее.

В ее голосе Майи звучало нечто похожее на сожаление. Флоренс кивнула в знак благодарности за дельный совет и направилась в гримерку. Она решила, что лучше провести короткий перерыв у себя, чем в танцевальном зале, где коллеги то и дело окружают ее, как коршуны, представляя, что наткнулись на беззащитного ягненка.

Едва Мидоу переступила порог и выдохнула с облегчением, как дверь за ней снова открылась, и Флоренс сразу же приготовилась защищаться от любых нападок.

Однако Дакота ничего не сказала. Она держала в одной руке чистый костюм Золушки, который только что забрала из костюмерной после стирки, а в другой — две запакованные пачки сигарет. Балерина не обратила никакого внимания на застывшую почти у самого входа Мидоу, без комментариев повесила костюм в шкаф, бросила сигареты на диван, а потом пошла к своему туалетному столику поправлять легкий макияж. На столе лежало полотенце для рук, и через мгновение оно полетело к сигаретам.

Флоренс постояла еще немного, решая, как ей лучше поступить, стоит ли вернуться в зал, а затем села на диван и достала из-под небольшой подушки золотистый скетчбук, где чистые страницы уже заканчивались, хотя блокнот она купила не так давно. Оставалось десять минут перерыва, и Флоренс задумала за это время нарисовать натюрморт с сигаретами в качестве главного экспоната.

Пока она управляла остро заточенным карандашом, а Дакота колдовала разнообразными кистями для макияжа, в гримерке пульсировала чересчур громкая тишина, но никто не осмеливался нарушить ее. Так должно было продлиться до самого конца, но Флоренс почему-то не выдержала и заговорила первой, сама того не ожидая:

— Кстати, тут Майя...

— Т-ш-ш, — перебила Дакота и сжала губы, отпечатывая едва заметную помаду. — Впитай беззвучие.

Флоренс не стала спорить и вернулась к рисованию. Но не прошло и минуты, как тишину нарушила теперь Дакота. Она сложила набор кистей обратно в глубокую косметичку и развернулась на скрипящем стуле.

— Ты хотела сказать что-то важное?

Флоренс задумалась.

— Да нет, просто кажется, у вас с Майей не очень всё гладко.

— А это разве твое дело? — вскинула бровь Дакота и отпила из чашки, что стояла рядом.

— Ну, я подумала, что, может, тебе стоит с ней поговорить, раз она ходит и всем подряд рассказывает всякое о тебе.

— Она рассказывает всякое обо мне только тебе, чтобы втереться в доверие.

— А то, что она рассказывает... — Флоренс запнулась. Она перевернула страницу и принялась рисовать маленькие звезды по всему листу, воображая огромное ночное небо. На Дакоту она не смотрела. — Это всё правда или ложь?

— А ты как думаешь? — Дакоте захотелось смеяться с искренности вопроса, но она лишь улыбнулась и перебралась со стула на другой конец фиолетового дивана, заставив бедняжку понервничать.

— Я... — звезды у Флоренс получались какие-то кривые, ее художественные способности растворились как во тьме.

— Ты? — Дакота закусила губу, смазав свежий слой помады.

Танцовщица снова перевернула страницу, лишь бы что-то сделать и не отвечать. Она собиралась вести себя рядом с Дакотой как можно безэмоциональнее и максимально скрытно, чтобы балерине не за что было ухватиться и с радостным воплем потянуть потом на дно, но в эту минуту эмоции накрыли Флоренс с головой, и она теперь не могла выплыть на поверхность.

Послышался звук рвущейся пленки. Флоренс повернула голову и увидела, как Дакота с наслаждением распаковывает подаренные ей сигареты.

— Вообще-то я их рисовала.

— И меня это должно волновать? — Дакота продолжала съедать помаду, словно аппетитный торт с шоколадным кремом.

Этвуд открыла пачку и театрально вытащила сигарету, как кролика из шляпы, не предложив Флоренс, хотя та всё равно бы отказалась. До курения танцовщица пока не добралась.

— Чего ты хочешь? — любимый вопрос Мидоу, который она, мысленно или вслух, задавала Дакоте чаще, чем себе.

— Покурить, — Этвуд поднялась и направилась к окну. После того раза, когда она позволила Ивонн отравить воздух в гримерке, Дакота и сама полюбила иногда курить у себя, а не идти по долгому петляющему коридору в тесную провонявшую курилку или беседку, где всегда собиралась целая толпа. Узнавать новости и грязные сплетни, конечно, важно, но иногда нужно подпитывать и свое одиночество, особенно в театре, где всеми правит суматоха.

— Тебя собираются вводить еще в какой-нибудь балет? — спустя две минуты Дакота потушила сигарету о раму окна со стороны улицы и вернулась на диван. Села в этот раз она намного ближе к Флоренс.

— Волнуешься?

— Безумно. Вдруг тебе отдадут все мои роли, я же тогда убьюсь.

— Мы сейчас как Нина и Лили, — Мидоу кивнула на плакат «Черного лебедя» на стене.

— Я знаю.

— Нина, конечно, выиграла, но какой ценой...

— Ты бы предпочла отдать роль?

— Ни за что.

— Никто сам не отдает роль. Ее только отбирают. Жестоко, с криками, слезами и кровью.

Флоренс снова посмотрела на плакат. В голове пронеслась сразу тысяча мыслей.

— Мой любимый фильм. Посмотрела его впервые в одиннадцать лет.

Дакота лишь усмехнулась. У всех танцовщиков не хватает времени на кино. У них вообще времени ни на что не хватает, поэтому Этвуд всё еще удивлялась, что Флоренс так страстно любит рисовать в своем маленьком блокноте.

— Так ты посмотрела фильм и сразу побежала записываться в свою эдинбургскую школу?

— Балетом я занимаюсь с пяти лет, — Флоренс даже приподняла подборок.

— Как и я. Значит, опыта у меня побольше.

— А сколько тебе лет?

— А какая разница?

Флоренс вздохнула:

— Просто поддерживаю беседу.

— А кто сказал, что мы беседуем, а не собираем информацию?

— Враг есть враг?

— Раз мы похожи, то теперь подружки?

— Похожи в смысле опыта?

Дакота потерла лоб, демонстрируя, какая Флоренс все-таки наивная. Сколько бы сил и стараний та не приложила, чтобы пытаться выглядеть суровее, в какой-то момент хрупкий образ мудрости всё равно не выдерживает давления и рушится, осыпается, распадается до самого основания.

— Опыт наш с тобой явно отличается.

— Ты ничего не знаешь обо мне.

— Знаю твой любимый фильм.

— А вдруг я соврала?

— Сначала научись. И звезды, кстати, у тебя уродливые.

Дакота выпрямилась и потянулась, закинув голову назад. За крохотный перерыв она вовсе не набралась сил, а наоборот, только разленилась. Но вялость тут же обратилась готовностью к борьбе, когда Этвуд взглянула на свою ненавистную соперницу, которая прятала блокнот обратно под подушку, будто, во-первых, никто не видит, а во-вторых, будто он кому-то здесь нужен.

Господи, подумала Дакота, до чего же она бестолковая. Нужно лишь собраться с мыслями, и растоптать эту выскочку удастся в два щелчка.

В голове Флоренс мелькнули те же мысли.

***

У медпункта возле главного танцевального зала скопилась длинная очередь из болтливых артистов. День взвешивания объявили несколько дней назад, и многие успели подготовиться: ели меньше и к тому же пропускали некоторые приемы пищи, чтобы случайно не набрать даже лишний килограмм. Однако мало кто из танцовщиков по-настоящему волновался по поводу веса, почти всем удавалось оставаться в необходимой форме из-за того, что на завтрак они обычно проглатывали кофе и какую-нибудь ерунду, а об ужине не всегда вспоминали, когда поздно вечером добирались до дома и мертвым грузом сразу же падали в кровать.

— Следующие трое, — сказал Юки, когда вышел с двумя коллегами из кабинета. Сегодня он почти не ел и теперь, когда «испытание» осталось позади, собирался поживиться какой-нибудь сладостью из гримерки.

— Ну как? — Ивонн схватила Като за руку, когда он проходил мимо по привычно темному коридору и размышлял о вафлях и печенье.

— Не переживай так, ты же весишь даже меньше нормы.

— Я сегодня с утра проверяла. Сорок три килограмма...

Юки выбросил печенье из головы и крепче сжал руку Ивонн в надежде, что сможет так достучаться до нее:

— Тебе, наоборот, надо набрать.

— Нет, — сразу же отрезала Барруа и вырвала свою руку. — Мне нельзя.

— Принцесса на горошине. Только горошина не под матрасом, а на тарелке, — сказала Майя, которая стояла впереди и хорошо слышала чужой разговор.

— Заткнись, — шикнул Юки.

— Успокойся, рыцарь.

— Ладно, не трогай ее, — Ивонн не любила ругаться с танцовщицей, ей всегда нечего было ответить острой на язык Майе.

— У тебя в каком зале репетиция? — спросил Юки.

— «Д» вроде.

— У меня «Б», но, может, еще пересечемся.

Юки зашагал дальше, вытаскивая из кармана штанов любимые наушники. И Майя, и Ивонн провожали его долгим взглядом, но эмоции их отличались.

— Иди-ка сюда, — вдруг возле Уэллс появилась из ниоткуда явно чем-то обеспокоенная Дакота и потянула коллегу за собой.

— Эй, я вообще-то иду следующая! — запротестовала Майя, но Дакота так больно сжимала ее за локоть и тащила так отчаянно, что место в очереди потерялось раз и навсегда.

Когда танцовщицы отошли чуть в сторону, Дакота сложила руки на груди, пародируя хореографа, и спросила:

— Что ты там наговорила Мидоу?

— Чистую правду? — не растерялась Уэллс, хотя удивилась тому, что Дакота так быстро узнала о их разговоре.

— Спешу огорчить, Флоренс далеко не испугалась, если ты на это рассчитывала.

— Значит, ты будешь действовать по старой схеме? — Майя выгнула бровь.

— Еще не решила. А твой план?

— Так я тебе и выложила всё на блюдечке.

— Мы можем довести ее и получить Литтл с колдуньей.

— Дакота, я не собираюсь помогать тебе. Я твой главный враг, не забывай.

— Ты мне никто, — отмахнулась Этвуд.

Майя поджала губы. Она хотела еще кое-что сказать, но ее перебили.

— Девочки, вы пропустили такое зрелище! — к танцовщицам подбежал Теодор в отличном расположении духа и положил обеим руки на плечи. — Уильям с Людвигом сцепились как собаки!

Другие артисты тоже услышали новость и сразу же переключались на свежую тему.

— Подрались? — удивилась Дакота. Никого из этих двоих она не могла представить в настоящей драке, слишком уж нежными они оба ей казались.

— Пришел я в зал, — начал рассказывать Теодор, полный энтузиазма, — а они там вдвоем стоят и орут друг на друга. Буквально! Людвиг кричит, что у него по контракту должны быть сольные партии, а он их что-то особо не видит. Уильям отвечает, точнее, тоже орет, не всё сразу, дебил, всему свое время, он же предупреждал всю труппу вначале, что учить вариации они будут последовательно. Людвиг тогда совсем разозлился и, прикиньте, кричит, что сейчас пойдет к Пейдж разбираться, мол, она его поймет и поддержит, и тогда Уильяму придется как миленькому дать ему роль, иначе его вообще уволят к чертям.

— Нет... — ахнула Дакота и выругалась. Она догадывалась, как и почему Марло отреагировал на подобную угрозу, хотя Тео только начал говорить:

— Упоминание Пейдж сработало как триггер. О, это надо было видеть! Уильям в два шага оказался возле Людвига и как дал ему в живот со всей силы! Серьезно, я не преувеличиваю. Он начал избивать Ханссона. К счастью, тот не растерялся и повалил Уильяма на пол.

— А ты стоял и пялился? — поинтересовалась Майя.

— Нет, я, естественно, вмешался. Еле разнял их, вот правда, сцепились они по-крупному. Такого представления, думаю, в Портенуме еще никто не видел.

— Лучше бы поубивали друг друга, — сказала Майя, а потом добавила, глядя Дакоте в глаза: — Спасибо, что мне теперь придется заново стоять в очереди.

— Будто ты сейчас не пролезешь вперед, — цокнула Дакота.

Майя вернулась к кабинету и действительно подошла к самому первому человеку и принялась объяснять сложившуюся ситуацию. Поверили ей неохотно, но, когда из медпункта вышли еще трое, Майя зашла первой с гордо поднятой головой.

— Не ожидал такого от Уильяма, — Теодор вернулся к своему рассказу. — Он же относительно мирный мужик.

— На месте Людвига он представлял меня.

— Что? С чего это вдруг? Ты же его любимица. Его солнце.

Даже лучший друг не знал всей правды об отношениях Дакоты и хореографа, которые за неделю превратились из хрупкой конструкции в кровавое месиво.

— Что Марло сказал в конце?

— Ничего, зато Людвиг сказал, что прямо сейчас пойдет к Пейдж. Не знаю, куда он по итогу пошел, но я тоже оттуда свалил, не хотелось оставаться с Марло наедине.

— А у нас сейчас с ним репетиция.

— Думаю, он успокоится. Эй, ты чего? О Ханссоне, может, переживаешь? — Теодор улыбнулся, но лицо его подруги по-прежнему оставалось каменным.

Дакота и правда переживала, но только о себе. Своими словами, копирующими недавнюю реплику Дакоты, Людвиг окончательно вывел хореографа из себя и настроил против артистов. Угрожать худруком было все-таки глупо, и теперь оба ведущих солиста, за которыми до сих пор не закрепили ролей в новом балете, оказались в немилости, что могло обернуться для них серьезными проблемами.

— Тео, как мне превзойти Мидоу? — прошептала Дакота дрожащим голосом и вдруг прижалась к Норману, крепко обхватив его руками, как любимую мягкую игрушку. — У меня не осталось никакой поддержки.

Артисты в очереди у медпункта покосились на пару друзей, но те не заметили взглядов, научились пропускать их мимо себя.

— Во-первых, я всегда с тобой, — Теодор подумал и решил погладить подругу по волосам, от которых вкусно пахло фруктами. — Во-вторых, сравнивать надо себя только с собой. Как говорят, себя сегодняшнюю с собой вчерашней. Не надо равняться на других. Ты танцуешь превосходно, и Уильям, даже если у него и случилось помутнение рассудка, снова увидит это.

Однако у Дакоты мнение отличалось:

— Ты знаешь, что такое значимость?

— Ну...

— Это то, чем одно отличается от второго. Любой элемент в природе, культуре, самой жизни сам по себе ничего не значит, он становится реальным, когда получает значимость, противопоставляется другим единицам.

— Где ты такое вычитала?

— Для определения значимости недостаточно сказать, что у элемента есть значение. Его надо сравнить с подобными ему элементами, которые можно противопоставить. Улавливаешь?

— Дакота, я...

— Чтобы определить, насколько хорошо я танцую, нужно сравнить меня с кем-то похожим, то есть с Мидоу. Только так мы узнаем правду обо мне.

Тео нахмурился.

— Я тебе такую книгу точно не дарил.

— А это не книга, это наука.

— Какая еще наука? Явно выдуманная.

Дакота выбралась из объятий и выдохнула, словно после сеанса психотерапии. Только вот легче ей не стало.

— Я еще не взвешивалась. Увидимся после репетиции? Я зайду к тебе.

— Пообещай сегодня не сравнивать себя с Флоренс.

— Я только что всё объяснила.

Дакота последовала примеру Майи и, на ходу придумывая бессмысленные оправдания, пробралась в кабинет, даже минуты не отстояв в очереди. Правила пишут не для Этвуд.

Тео еще некоторое время обдумывал слова Дакоты посреди коридора, залитого больше тьмой, чем светом. Он не видел почти никакого смысла в ее рассуждениях, и это его пугало, ведь он уже знал, чем это грозит.

Значение. Значимость.

Где она все-таки набрала такой ерунды?

Появление в театре Флоренс с каждым днем всё хуже сказывалось на Дакоте, и только глупец мог не заметить изменений. В день, когда она пришла на первую репетицию, от Дакоты веяло той самой безупречностью, о которой она так любила размышлять по вечерам за бокалом красного вина. Теперь же безупречность сменилась неуверенностью.

Как же Теодор хотел помочь Дакоте избавиться от колючих мыслей и тяжелых переживаний. Он готов был вечно ее обнимать, целовать и шептать на ухо все самые добрые и ласковые слова до тех пор, пока она ему не поверит. Он мечтал о том, чтобы Дакота забыла о Флоренс, о Литтл, о балете хотя бы на один вечер, и они могли бы провести его вдвоем у нее дома, под пушистым пледом со старым фильмом на проекторе. Они бы пили, смеялись, вспоминали прошлое, и им было бы так хорошо, что ни один писатель не смог бы описать метафорами их счастье.

Но каждый вечер Дакота говорила, что ей нужно быстрее прийти домой и начать тренировку. Каждый вечер она предпочитала провести без Теодора, но у станка под классическую музыку, пока сам Теодор в печали слонялся по своей квартире и думал о том, чем он заслужил равнодушие.

***

На второй репетиции Уильям Марло действительно напоминал сорвавшегося с цепи пса. Или медведя. Того самого, в которого он изредка превращался в свои самые худшие дни. Он кричал на артистов без остановки, осыпал их оскорблениями и выл, словно это его здесь сводили с ума и жестоко мучали.

Особенность партии зверят заключалась в том, что артисты должны были постоянно прыгать, они почти не прекращали висеть в воздухе, из-за чего сил хватало буквально на три минуты танца, а вся партия длилась больше десяти минут. Они репетировали ее уже больше часа, и столько пота никогда раньше не сходило с танцовщиков.

Больше всего доставалось Винсенту, самому слабому из артистов (в медпункте ему сказали срочно набрать как минимум пять килограммов), и никто не понимал, зачем хореограф вообще поставил Гдайда на роль резвого зайчика. У Винсента хорошо получались плавные медленные движения, грация и изысканность шли почти неразрывно с танцовщиком, особенно когда он старался, а не валял дурака, но сейчас Винсенту нужно было под бодрую музыку, словно приняв экстази, скакать вокруг дерева, которое для балета пока не изготовили, и прыгать как можно выше, чтобы дотянуться до таких же пока воображаемых красных яблок.

— По-твоему, это похоже на субресо? Ты хоть раз видел такой прыжок? Уродство. Мерзость. Я смотрю на твои движения, и мне хочется блевать, — ревел Уильям, пока махал руками прямо перед лицом Глайда.

— Слушайте, у меня уже не осталось сил...

— Так иди отсюда! Я возьму другого. Мэтт? А ну давай сделай то, что я прошу.

— Да нет, подождите, — забеспокоился Винсент, когда увидел, как к ним приближается Мэтт, с которым он провел пару славных ночей.

— Ты же устал! Бедняжка. Тряпка. Что ты вообще можешь, а? Глайд, твои папочка с мамочкой в ужасе бросились бы из зала, если бы увидели такой позор на сцене.

— Пять минут. Дайте мне пять минут отдышаться.

Мэтт подошел и встал рядом, как солдат.

— Исчезни! — крикнул Уильям и так скривил лицо, будто его парализовало. — Все исчезли! Литтл, быстро сюда, покажите, как вы достаете яблоки.

Артисты разбежались в стороны, повторяя за своими персонажами, а Дакота, Майя и Флоренс за секунду встали в пятую позицию перед хореографом и теперь ждали его команды.

— Кто сейчас будет танцевать вполноги, тот в балете не участвует, ясно? — Уильям прошелся внимательным долгим взглядом по каждой танцовщице, и когда дошла очередь до Дакоты, то она подумала, что шансов порадовать хореографа у нее меньше всех.

Вариация у дерева требовала от артистов не столько изящности, сколько силы и выносливости, а от бесконечного потока криков, который лился на них с начала репетиции, энергия улетучивалась намного быстрее, потому что приходилось выстраивать еще и психологическую защиту, а не только танцевать.

— Вы забыли, что балет требует максимальной сосредоточенности, постоянной работы над собой и самодисциплины?

— Нет, сэр, — ляпнула напуганная Флоренс, и по залу пронеслась волна хохота.

Марло проигнорировал попытку танцовщицы звучать вежливо.

— Сойди с опорной, чего ты стала, как статуя, — Уильям подошел к Мидоу и чуть ли не на пальцах показал то, что хочет от нее получить. — Вот здесь нужен арабеск.

— Да, я знаю.

— Так делай, если знаешь! Бестолочи. Все вы ни на что не годны. Все до единой.

Уильям развернулся и нервным шагом пошел к зеркалам, чтобы наблюдать за танцем издалека. Он всегда любил и практиковал общий план, тогда ничьи ошибки не могли остаться в тени.

Как только Марло повернулся к артисткам своим негодующим лицом и щелкнул пальцами, Дакота сразу же сделала прыжок антраша, и осталась им очень довольна, хотя она сомневалась, что сегодня у нее получится что-нибудь толковое. Обе ее сильные ноги вытянулись, как прочные струны, а такое же прямое тело зависло в воздухе на несколько долгих красивых секунд.

Однако Уильям увидел прыжок по-другому.

— Гадость. Гадость. Гадость. Гадость. Гадость. Гадость. Гадость. Гадость. Ты двигаешься омерзительно, Этвуд. Похожа на подстреленного кабана. Самой не тошно?

— Хорошо, я сделаю еще раз, — Дакота проглотила позыв с чувством послать хореографа и приготовилась снова выполнить антраша. Время комплиментов прошло, нужно было привыкать.

Уильям поднял руку, и Дакота замерла. Система знаков их никогда не подводила.

— Какую часть моего предупреждения ты пропустила? Про вполноги или про исключение из балета?

Дакота молча злилась. Она не понимала, почему Марло так взъелся, хотя прыжок вышел замечательным. У нее начали чесаться руки, и она отлично знала это чувство.

— Можешь идти. Ты больше не танцуешь.

— Уильям...

— Я сказал, что ты больше не танцуешь! Иди скачи кабаном в другом месте, здесь ты закончила.

— Что значит... — Дакота отказывалась верить, что безрассудство Уильяма вышло за пределы.

— Пригрозишь опять худруком? Знаешь же, не сработает. Чего ты стоишь? Освободи пространство. Так, Флоренс, Майя, давайте концовку, коду. Дакота, я сказал освободить пространство, ты мешаешь репетиции.

Однако Дакота продолжала стоять в середине зала в первой позиции с опущенными руками не в состоянии решить, что же ей делать. Она не могла просто взять и «освободить пространство», которое к тому же принадлежало ей по праву того же контракта, что Людвиг уже успел необдуманно пустить в разговор.

Кто-то из артистов подошел к Этвуд и дернул ее за руку, уводя за собой. Она позволила себя вести. Когда она села на свой стул в углу и подняла глаза на Уильяма Марло, то не увидела его, потому что в глазах стояли слезы.

— Этот урод сегодня просто на нервах. Завтра всё нормально будет, — Винсент сел рядом с Дакотой на пол, приобнял ее за голень, утепленную гетрами, а голову положил ей на колено. Он всё еще не верил, что Этвуд может быть несчастной, но уже немного начинал сомневаться в своем убеждении.

— Мне кажется, он серьезно. Я разбираюсь в его интонациях.

— Бред, ты наша балерина, тебя нельзя выкинуть из балета. Это меня вот можно легко списать со счетов, — Винсенту вдруг впервые стало страшно, что его действительно могут оставить без работы, и он еще крепче сжал ногу Этвуд, словно надеялся так удержаться в театре.

— Это всё из-за нее. Из-за нее все страдают, — Дакота смахнула слезы и сфокусировалась на Мидоу, которая больше не говорила «сэр», а лишь кивала и старалась исправить каждую свою ошибку, которую Уильям видел в ее отрепетированных движениях.

— Ну, ко мне она отношение не особо имеет, но, если хочешь, я могу ее ненавидеть с тобой за компанию, — Глайд тоже смотрел на Флоренс, на ее старания и желание не разочаровать озверевшего хореографа.

Флоренс уверенно стояла на опорной ноге, вторая же нога была поднята высоко вверх с вытянутым коленом. Одна рука тянулась вперед, другая рука была отведена в сторону, обе кисти повернулись ладонями вниз. Корпус ее был слегка наклонен, но спина аккуратно выгнута.

Она просто стояла, в чистом и белом, но Дакота видела в ней новую балерину. И не просто Портенума, а балерину Королевского балета.

Флоренс еще раз повторила вариацию, и Уильям вдруг подобрел, почти расслабился. Он кивал головой, поддерживая танцовщицу во время танца, и один раз даже сказал:

— Вот, солнце, можешь же, когда хочешь.

Когда хореограф переключился на Уэллс, то недовольства посыпались уже чаще, и это хоть немного обнадежило Дакоту. По мнению Марло, у Майи самые большие проблемы всегда были связаны с выражением эмоций, они почему-то не совпадали с теми, которые требовал от танцовщицы Уильям, но в этот раз он возмущался и самими движениями.

— Какие-то палки-крюки, а не руки. Мягкий изгиб, мягкий. Неужели так сложно понять и сделать?

— Я делаю.

— Нет, это полная хрень. Давай сиссон уверт, и, пожалуйста, без халтуры.

Майя пыталась скрыть тот факт, что у нее уже не осталось сил, но получалось кошмарно, тело выдавало ее. Все видели, что она уже на грани, но хореографа чья-то усталость едва ли волновала. Он принялся считать (Энди сегодня почти не работал, больше наблюдал и мысленно радовался, что он музыкант, а не танцовщик), а Майя — прыгать и приземляться, оставляя одну ногу в воздухе в заданном положении.

— Ай! — вдруг вскрикнула Уэллс и резко остановилась.

— Что еще? — прошипел Уильям, который хотел уже попробовать с музыкой.

— Нога. Кажется, я потянула связку, — Майя дотронулась до лодыжки и едва слышно заскулила.

— От вас никакого толка. Самые бездарные артисты из всех, с кем мне приходилось работать. На сегодня закончили. Увидимся завтра, — Уильям всегда сворачивал репетиции без предупреждений. Он махнул на прощание Энди и тут же зашагал к выходу, засунув руки в карманы, пока остальные еще осознавали, что на сегодня их мучения подошли к концу.

Когда Марло уже толкнул ногой дверь и наполовину оказался в коридоре, он вдруг заглянул обратно в танцевальный зал, где танцовщики начинали тихонько жаловаться друг другу, и крикнул во весь голос, чтобы его услышали на другом конце:

— Повторяю еще раз, если до сих пор остались сомнения. Дакота Этвуд в «Легенде о лесной колдунье» не участвует.

***

Если бы у балетной труппы имелся свой собственный календарь праздников, то этот день они бы обвели красным маркером и подписали крупными буквами: «СВЕРЖЕНИЕ». Каждый год они бы всем составом собирались в атмосферном ресторане «Рулс» на Мейден-лейн, заказывали дорогое шампанское и отмечали событие, круто изменившее их жизнь, событие, разделившее историю Портенума на две разные части, событие, позволившее поверить, что неприкосновенности не существует.

И только бы Дакота Этвуд не сидела с труппой за одним столом.

После репетиции никто не спешил разбегаться по домам. Артисты неспешно прохаживались по холодному театру, на ходу придумывая себе оправдания, лишь бы задержаться подольше и поймать возможность пересечься с балериной и посмеяться ей вслед. Но повезло лишь единицам. Как только Марло ушел, Дакота выбежала из зала и скрылась в реквизиторской, где работник два часа развлекал ее своими историями и шутками, подливая кофе в чашку с отколотой ручкой.

Ближе к семи часам вечера Дакота осмелилась выйти наружу. Сначала ей в голову пришла идея захватить с собой саблю или меч из реквизита, чтобы замахиваться ими на тех, кто посмеет подкалывать ее насчет легенды, но в последний момент Этвуд все-таки передумала и отправилась петлять по лабиринту Портенума с голыми руками. Она не сомневалась, что если хоть кто-то перейдет черту, то ей не понадобятся палки, чтобы защитить свою честь.

К себе Дакота идти не хотела, даже побаивалась, поэтому сразу же завернула в шестую гримерку, где уживались Теодор и Винсент в хаосе упаковок лапши, банок кофе, горы мятой одежды, дырявых балеток и техники с зарядными устройствами. Их грязно-коричневый диван, отвалившаяся в шкафу дверца и плакат на стене с изображением перечеркнутой красной линией беременной женщины с сигаретой в руке могли многое рассказать об аккуратности, ответственности и чувстве юмора Нормана и Глайда.

Когда Дакота постучала, как у них было заведено, тремя медленными ударами, никто ей не ответил. Она затарабанила в хлипкую дверь, и только тогда Винсент крикнул:

— Заходи, принцесса.

В гримерке стояла жуткая духота и играло что-то из классического рока на средней громкости только потому, чтобы не сбежались многочисленные сотрудники театра и не отчитали артистов, как баловных детей. Винсент и Теодор скакали по комнате и изображали обкуренных музыкантов вместе с гогочущим Людвигом, который тоже оказался здесь, к великому разочарованию Этвуд.

— Сделайте тише, — попросила Дакота и села на диван, предварительно убедившись, что там не разлита какая-нибудь кола. Она обвела взглядом ненадежную гримерку и подумала, что с каждым днем это место больше напоминает палату в психбольнице.

— Если сделаю тише, это будет преступлением против Pink Floyd, — сказал Теодор и затрясся с невидимой гитарой в руках.

— Ты где была? Норман тебя обыскался, — Винсент тоже плюхнулся на диван и угодил прямо на кожуру от банана.

— Прощалась с театром.

— Один раз не похвалили, так сразу конец света.

— Тебя реально выгнали? — Людвиг пробрался через горы вещей на полу к ноутбуку в дурацких наклейках и поставил песню на паузу.

— Ханссон! Не видишь, что у меня выступление? — Теодор замахнулся на Людвига, но тот увернулся. Они оба заржали как лошади, а потом вдвоем кинулись к уже занятому дивану, что, впрочем, их вовсе не остановило. Теодор протиснулся к Дакоте, а Людвиг совсем разошелся и упал прямо на всех троих. Его голова оказалась на коленях у Винсента, и тот не стал ждать, пока Ханссон слезет по своему желанию, и с удовольствием плюнул ему в лицо.

Людвиг сразу же подскочил как ошпаренный:

— Ты лицо со своей задницей путаешь?

— Тише, расслабься. 

— Меня поддержать здесь никто не собирается? — встряла Дакота. Пока ее карьера стремительно рушилась, другие от души веселились.

Этвуд резко поднялась, но Теодор дернул ее за руку и усадил обратно.

— Марло выспится и завтра будет просить прощение, вот увидишь.

— Завтра он будет целовать ножки этой сучке.

— Хочешь? — Винсент схватил со стола самокрутку и помахал перед балериной, как аппетитной косточкой перед голодной собачкой.

Дакота отобрала косяк и закрыла дверь на ключ, прежде чем закурить. Она попросила Винсента заранее достать из его «наркоманской аптечки» глазные капли, чтобы избавиться потом от красноты в глазах. Этвуд могла стерпеть сухость губ, бледность кожи, нарушение координации, но покрасневшие глаза ей всегда хотелось вырвать с корнем.

— Ты слишком много думаешь о Мидоу, — заметил Глайд и попытался отобрать косяк, когда понял, как быстро балерина его уничтожает, но Дакота не позволила. Ей он нужен был намного больше.

— А чего она мне всё портит?

Букашки расслабления, как Дакота называла это состояние, побежали по телу, и она с выдохом облегчения откинулась на диване. Ей хотелось скорее добраться до легкости, радости и бездумности, чтобы испачканные мысли окрасились в кристально белый цвет. С последствиями она разберется после.

— Она может, вот и портит. А я, кстати, предсказывал, что всё этим обернется, помнишь? — Людвиг стоял у зеркала и поправлял свои мягкие волосы с таким усердием, будто через минуту в окно залезут фотографы и захотят сделать гору снимков для модного журнала.

— Давайте позвоним Мидоу, пригласим сюда, а потом сломаем ей ноги, — предложил Винсент. — Ханссон, ты в курсе, на кого ты похож, когда вот так возишься с прической?

Ханссон не растерялся, а схватил лак для волос со стола Глайда и запустил им в артиста, хотя тот умудрился увернуться. Лак упал на пол и остался там лежать до следующего спектакля.

— Опусти роллеты, здесь слишком светло, — крикнул Винсент Людвигу, и тот выполнил просьбу, потому что у самого в глазах резало от яркого света.

— Это мой телефон? — Теодор увидел, что Дакота отвернулась и переписывает из своих контактов какой-то номер. Косяк торчал в ее рту, как солидная сигара.

— Тебе она больше поверит.

— Кто она?

— Мидоу, кто же еще. Давай, звони, — Дакота отдала телефон Тео и глянула на стол Винсента, но больше самокруток там не лежало, только порванная бумага.

— Что? Зачем? — Теодор ничего не понимал. Он заблокировал телефон, но Дакота снова его включила.

— Сделаем так, как предложил Глайд. Скажешь, что Марло вернулся и хочет провести дополнительную репетицию с ведущими артистами. Скажешь, он готов рассказать весь сюжет легенды, поэтому нужно приехать как можно скорее. Встречаемся в зале «Б», он должен быть открыт. Когда она приедет...

— Этвуд, ты курила то же, что и мы? — перебил Людвиг.

— Когда она приедет, мы будем ее ждать в зале. Свет выключен. Лица спрятаны. Как только Мидоу заходит, мы все набрасываемся на нее. Без сломанной руки, а может, и ноги не выпускаем.

Сначала никто не проронил ни слова. Все трое таращились на Дакоту, как на дикого зверя, случайно выпущенного из клетки.

Потом Теодор опомнился:

— Я, конечно, всё понимаю, но...

— Ты ни хрена не понимаешь. Мне нужно избавиться от Мидоу, чтобы вернуться в балет. Это единственный вариант.

— Послушай...

— Никто не узнает, что это мы. Она не расскажет, ведь мы предупредим ее о последствиях.

Винсент выхватил телефон из рук обомлевшего Теодора и поудобнее уселся на свой стол.

— Мне нравится. Поехали.

— Да постой! — спохватился Теодор, но Винсент уже нажал на вызов.

Послышались долгие внушительные гудки.

— Я сегодня уже подрался, больше мне не хочется, — напомнил Людвиг. Он стоял у окна и игрался с роллетами.

— Если ты не со мной, я всем расскажу твой секрет, — быстро среагировала Дакота.

— Какой еще секрет?

— Любой из твоего сундука.

— Ты моих секретов не знаешь, Этвуд.

— Ошибаешься. Я всё про тебя знаю.

— Да тихо вы! — Винсент потряс телефоном, напоминая про звонок.

Прошло еще несколько секунд, и в комнате раздался неуверенный голос Флоренс:

— Алло?

Винсент сразу же передал телефон обратно Теодору и шепнул:

— Не подведи.

Дакота сжала руку друга и глубоко задышала. В душной комнате воздуха совсем не оставалось.

Теодор, сам не веря тому, что говорит, принялся сбивчиво объяснять Флоренс ситуацию. Он якобы признался, что с Уильямом иногда случаются такие сомнительные припадки и лучше бы подчиняться его желаниям, чтобы не вылететь из балета. Он упомянул несколько танцовщиков, кого хореограф тоже позвал на встречу, и предупредил, что у Флоренс есть всего полчаса, чтобы добраться до театра, иначе она останется за закрытыми дверьми.

— Я не уверена, шутишь ты или нет, — сказала Мидоу. На том конце послышалось какое-то шуршание, будто танцовщица уже складывала вещи в рюкзак.

— Ну вот приедешь и узнаешь. Всё, ждем тебя, а мне надо еще Людвигу позвонить.

— Подожди, а Дакота будет?

— Будет, не волнуйся, — прошипела Этвуд в кулак и представила, как царапает Мидоу ее нежное гладкое лицо.

— Ты прекрасно знаешь, что Уильям ее отстранил, — ответил Теодор. — Ты где живешь? За полчаса же уложишься?

— В Чингфорде. Если сейчас выйду, то да, успею.

— Отлично, увидимся, — и Теодор сбросил звонок.

— Так просто? — хохотнул Винсент. — Мне тогда нужно обзвонить всех своих врагов.

— Дакота, надеюсь, мы скажем ей, что пошутили, и она поедет обратно домой, — Теодор поднялся с дивана и принялся наводить порядок в гримерке. Действие травки постепенно заканчивалось.

— У меня должны где-то валяться маскарадные маски, я сейчас сбегаю за ними. И наденьте всё черное, так будет эффектнее.

— Ты ей руки ломать собралась или впечатление производить? — поинтересовался Людвиг.

— Когда я вернусь, все должны стоять готовые, ясно? Только попробуйте меня кинуть, — с этими словами Дакота вылетела из шестой гримерки.

Настроение ее взлетело ввысь, как успешно запущенная ракета. В своей гримерке она на радостях первым делом открыла окно и выбросила на улицу мерзкую чашку Мидоу, проследив, чтобы та разбилась о мокрый асфальт. Затем Дакота полезла в ящики шаткого стола в поисках украшений. В спектаклях они часто использовали красочные маски, и Дакота любила время от времени покупать новые, чтобы всегда можно было выбрать под настроение. Из шкафа она достала только черное: лосины, старую короткую юбку, купальник, свитер и ботинки на высоком каблуке. Собрала волосы в хвост, а на губы нанесла новый слой красной помады. Когда Дакота оделась и взглянула на себя в зеркало, то осталась довольна результатом: выглядела она именно так, как балерина, готовая проучить посягнувшего на трон бастарда.

Спустя двадцать минут Этвуд вернулась в шестую гримерку, где в черном наряде ее ждал только Винсент. На растрепанных волосах красовались его любимые кошачьи ушки, а в руках он держал вешалку.

— А остальные? — нахмурилась Дакота.

— Мы не будем ее бить, — сказал Теодор и отобрал вешалку у Глайда. — Не мы, не ты одна. Просто посмеемся с ее доверчивости и отпустим.

— Тогда она завтра придет и еще больше вскружит Марло голову. А мне нужно, чтобы она не пришла. Ханссон, ты чего там топчешься?

— Я бы побил ее, если бы получил пользу от этого, но ради тебя я делать ничего не собираюсь.

— Ханссон, я тебя ненавижу.

— Взаимно, поэтому я не участвую.

— Вот же говнюки, — сказала Дакота и развернулась к выходу. — Тогда я сделаю всё сама.

— Ты никуда одна не пойдешь, — Теодор моментально очутился перед дверью и перекрыл путь.

— Отойди.

— Дакота...

— Отойди, я сказала.

— Ладно, я пойду с тобой. Чтобы держать тебя подальше от Мидоу.

Глайд снова схватил свою толстую деревянную вешалку.

— А я иду, чтобы не дать Норману тебя ограничить.

— Я тебя одним пальцем повалю, сопляк, — сказал Теодор и взял с дивана телефон. Он проверил, как порядочный человек, не включен ли чайник, и только потом вышел в коридор.

— Это мы еще посмотрим, — Винсент взмахнул кулаком. — Ханссон? Остаешься просиживать штаны?

— Ладно, пошлите. Понаблюдаю за вами со стороны.

Свет в шестой гримерке погас, и артисты молча отправились в танцевальный зал. Они шли друг за другом, потому что узкие коридоры не позволяли выстроиться в ряд. Когда они проходили мимо портретов труппы на первом этаже в просторном украшенном позолотой холле, где в дни спектаклей толпилась публика до начала балета, то каждый танцовщик поднял взгляд и убедился, что его портрет все еще висит на стене.

Нет фотографии — нет человека.

***

Флоренс опоздала лишь на минуту. Когда на вахте у нее спросили, чего она вернулась, танцовщица не стала врать и сказала, что пришла на дополнительную репетицию. Вахтер удивился, но вопросов больше не задал. Флоренс сняла рюкзак с плеча и побежала в танцевальный зал, боясь, что двери действительно запрут прямо перед ее носом. А ей очень хотелось попасть на репетицию. Что-то внутри подсказывало, что Уильям наконец-то распределил роли и готов поделиться своим решением с избранной группой, куда танцовщица попала почти сразу же, как только ее приняли на работу в театр. Такой удаче можно было только завидовать.

Дверь в зал «Б» оставалась приоткрытой, и Флоренс проскользнула мышкой внутрь. Насыщенная темнота помещения ее сразу же смутила, но еще больше она напряглась, когда услышала хихикающий голос Винсента:

— Проходи, не стесняйся. Мы только тебя и ждем.

Глаза медленно начинали привыкать к темноте, но Флоренс уже видела, что в зале находятся четыре фигуры, и все они отличались высоким ростом. Хореографа среди них не было.

— Почему вы без света? — Флоренс включила фонарик на телефоне и осветила загадочные фигуры.

Не успела она ахнуть, когда свет упал на зловещую улыбку Дакоты Этвуд, чья аура проступала даже из-под красной, в тон помаде, карнавальной маски, как балерина сорвалась с места и кинулась на Флоренс.

— Бей ее, бей! — завизжал Винсент и захлопал в ладоши, бросив вешалку на паркет.

Дакота сбила Флоренс с ног, и они обе грохнулись на пол под аплодисменты. Телефон Мидоу отлетел в неизвестном направлении.

— Черт, мы же договаривались! — спохватился Теодор и хотел броситься разнимать танцовщиц, уже имея за плечами подобный опыт, но Людвиг схватил его сзади и сжал.

— Пусть дерутся, посмотрим, чья возьмет.

— Отпусти меня!

— Сегодня в программе дикие кошки, и я не хочу это пропустить.

Тем временем Дакота уселась на охваченную страхом Флоренс и без промедлений начала бить ее по лицу, как обезумевшая, заливаясь смехом:

— Солнце, как тебе такая сцена из «Черного лебедя»? Или это будет из фильма про нашу историю?

Флоренс уворачивалась и пыталась сбросить с себя балерину, но та сидела прочно, словно пристегнутая ремнем безопасности в автомобильном кресле, и умудрялась попадать ей кулаком в губы, щеку, глаз или в нос почти каждый раз. Удар у Дакоты был уверенный и сильный, в нем чувствовалось искреннее желание уничтожить. Танцовщица по-змеиному извивалась всем телом, била ногами по полу и старалась схватить Дакоту то за волосы, то за разгневанную руку, но ловкость балерины поражала. Флоренс лишь сорвала красную маску с мокрого лица, но так и не смогла задеть ее саму. Нечто магическое, а возможно, божественное защищало Дакоту Этвуд.

Кровь уже стекала по расцарапанной шее и заползала под белую рубашку. Флоренс в своих рваных мыслях следила за извилистой красной дорожкой, стараясь не думать о пронзающей лицо боли.

В какой-то момент удары прекратились, и Флоренс даже не сразу поняла, что произошло. Дакоте явно не хватало дыхания, у нее вдруг началась одышка, а в глазах застыл чистый ужас, будто перед ее лицом мелькнула сама Смерть.

Танцовщице, наконец, выпала возможность атаковать самой и отплатить за чудовищную боль. Она не стала дожидаться, пока Этвуд соберется с новыми силами, вместо этого она пнула балерину в твердый живот, затем схватила обеими руками за тонкую шею и прижала к себе, чтобы неуклюже перевернуться и оказаться сверху, занять выгодное положение. Нехватка резкости и опыта могла и должна была подвести Флоренс, но Дакота не сопротивлялась, ее выпученные глаза и открытый рот требовали лишь возможности наполнить легкие. Когда потяжелевшая голова Дакоты звонко ударилась об пол, где-то вдалеке раздался вопль Теодора:

— Отпусти, скотина!

Однако Людвиг не послушался и еще крепче сжал парня, чтобы тот не вырвался из его хрустящих объятий. Ханссон хотел, даже жаждал увидеть, как избивают самовлюбленную Дакоту, потому что сам он не решался дотронуться до балерины. Пусть всё за него сделает новенькая.

Помятой и разбитой Флоренс удалось трижды ударить Дакоту в нос, и два кольца на пальцах оставили жестокий след на прекрасном лице. Второй рукой она продолжала держать задыхающуюся Дакоту за горло и даже на миг не подумала ее отпустить.

Пульс Дакоты бился, метался и срывался, как безумец в свой последний день, артерия двигалась под ладонью живым существом, и Флоренс чувствовала каждое ее содрогание. Когда танцовщица проглотила собственную кровь и замахнулась снова, Этвуд, словно очнувшись после страшного сна, перехватила ее руку и неожиданно вонзила в запястье свои будто специально наточенные зубы.

От вопля Флоренс содрогнулись стены. Чудовищный крик вырвался прямиком из ада.

На запястье появилась кровь, и Мидоу в панике подскочила на ноги. Она схватила свою руку и оглянулась, хотела снова крикнуть, но застыла, когда увидела равнодушие на чужих лицах. Никто не кинулся ей на помощь. Зрители оставались зрителями.

Тем временем Дакота встала на четвереньки. В темноте никто не видел пятен на ее горле, которым предстояло обернуться огромными синяками. Балерина пыталась дышать, но у нее не получалось, весь кислород внутри и снаружи обратился углекислым газом. Дакота поползла и подняла брошенную вешалку. Пока Флоренс стояла и в ужасе пялилась на прокушенное запястье, Дакота с трудом поднялась на ноги и подкралась сзади.

— Осторожно! — крикнул Винсент.

В этот же момент Этвуд зарядила Флоренс вешалкой по затылку и сбила ослабевшую танцовщицу с ног. Флоренс вновь оказалась на полу, упав разбитым лицом вниз. Ее большие глаза закрылись, но этого тоже никто не увидел.

— Всё, думаю, на сегодня хватит, — Глайд подбежал к балерине и забрал, как он уже успел решить, орудие убийства, на котором обычно висела его куртка.

Поединок завершился, и Людвиг с радостью отпустил Теодора. Они вдвоем подбежали к Дакоте, которая ни на миг не заколебалась, как только ее враг оказался повержен, а продолжила бить лишенную чувств Флоренс, только теперь ногами. Она плевалась кровью и повторяла:

— Сдохни, сдохни, сдохни.

Теодор и Людвиг схватили ее за руки и потащили из зала. Им обоим показалось, что где-то вдалеке приближаются шаги. Винсент наклонился к изуродованной Флоренс, хотел проверить, дышит ли она, но из-за обрушившегося страха он совершенно не соображал, лишь смотрел диким взглядом на танцовщицу и боялся пошевелиться.

— Чего застыл? Уходим! — крикнул Людвиг, которого растрогать было намного сложнее, и вернулся к Винсенту забрать его.

— Думаешь, она в порядке?

— Без понятия, — Людвиг больно дернул Винсента за ухо. — Пошли.

Они закрыли за собой дверь в танцевальный зал и бросились обратно в гримерку. Точнее, они хотели броситься, но Дакота еле переставляла ноги, казалось, ее подстрелили из ружья. Она слабыми руками держалась за горло и соскальзывала с плеча Теодора, который в один момент сплюнул и взял подругу на руки. Так было быстрее. Тишина коридора не могла длиться вечно, рисковать они боялись.

— Куда мне деть вешалку? — испуганным голосом спросил Глайд, пока они бежали и молились, чтобы никто их не увидел.

— Сначала выйдем из театра. Оденьтесь за три минуты, потом встретимся в беседке, — ответил Теодор.

— Если она ее убила... — начал Людвиг и покосился на обмякшую Дакоту, которая притворялась жертвой, но Теодор его оборвал:

— Я просил отпустить меня, придурок.

— Уже поздно возмущаться.

Никто не хотел выходить из театра через служебный вход, чтобы не попадаться на глаза и без того недоверчивому вахтеру, но главный вход в это время был уже заперт, поэтому выбора у них не оставалось. Собравшись в спешке, они выбрались из Портенума поодиночке на темную улицу. Дакота шла уже самостоятельно, но голова ее гудела. Она забыла попрощаться с вахтером, хотя всегда старалась быть вежливой с сотрудниками Портенума.

Уличный воздух помог Дакоте прийти в себя. Теплый осенний ветер пробегался по спутанным волосам и осторожно касался пострадавшей шеи. Разодранная кольцами щека горела, как если бы ее сначала облили бензином, а потом подожги, но Дакота старалась не думать об этом. С треснувших губ она вытерла свежую кровь рукавом свитера и посмотрела на вечернее небо.

Пустота.

Сплошная и безграничная.

Звезды остались лишь на бумаге.

Целых три свидетеля преступления стояли в спрятанной среди деревьев беседке и махали балерине горящими сигаретами. Они выглядели как обыкновенная компания добрых друзей на самом типичном перекуре.

Дакота вздохнула и поплелась к ним.