На краю сцены

«Легенда о лесной колдунье»
Часть вторая

Литтл — Дакота Этвуд / Флоренс Мидоу / Майя Уэллс
Лебедь — Аманда Брукс
Озеро / темные силы — кордебалет

Нежная музыка струнных и клавишных плавно переносит действие к забытому всеми маленькому озеру посреди волшебного леса. Темная вода колышется от дуновения ветра и поблескивает при едва заметных солнечных лучах. Возле озера тоскливо и одиноко, лесные птицы и звери избегают затянутой тиной воды и брошенных кем-то на дно ненужных сломанных вещей.

Кордебалет, олицетворяющий беспокойное озеро, стремящееся вырваться из захватившей его грязи, заполняет всю сцену, как вода в сосуде, и кружится в фуэте, гипнотизируя зрителей поразительной согласованностью движений.

Со звуками виолончели из озера восстает белая прекрасная лебедь, запутанная в жесткую рыбацкую сеть. Лебедь бьется и вырывается, но леска только сильнее вонзается в мягкие перья и не позволяет птице выпорхнуть на свободу. Лебедь плачет, прыгает в кабриоле и снова падает, скрывается под гладью воды, словно она никогда раньше не появлялась на свет. Набравшись сил, лебедь аккуратно замедляется, теперь она танцует осторожнее, в страхе пораниться и разодрать в клочья свою изумительную красоту. Она едва дыша движется в бризэ и становится в арабеск, тонкая нога вытягивается и поднимается вверх, а хрупкие руки тянутся в даль. Из грустных глаз текут слезы боли, и лебедь мучается от того, что никто не может ей помочь.

Как раз в этот момент под звуки нескольких труб к озеру выбегает бодрая Литтл, готовая свернуть самые древние горы. Она долго бежала за сойками, но нисколько не устала, потому что знала и помнила, ради чего она бежит. Оказавшись вблизи водной стихии, Литтл радуется и по-детски смеется. Она спешит окунуть руки в холодный источник жизни, но замечает, как пугающе выглядит мутная гладь, и отступает. Ей хочется броситься бежать дальше, отчаянно искать выход из бесконечного леса, но вдруг из озера показывается дивной красоты лебедь, и Литтл ахает, сраженная противоречивой картиной: дивные белые перья окрашены кровью, тугая леска обвивает тонкую шею, а из черных глаз льются прозрачные слезы.

Литтл не медлит, она сразу же бросается к птице и пытается освободить ее от гниющей рыбацкой сети. Они вдвоем кружатся, их руки переплетаются, и парный танец, па-де-де, сближает девушку и лебедь, превращая их из незнакомок в близких друзей. Когда Литтл наконец сбрасывает сеть, лебедь бросается к ней в объятия, а потом, свободная и возродившаяся, словно феникс из пепла, исполняет коду в быстром темпе, и силы возвращаются к ней с каждым порывистым движением. Литтл наслаждается лебединым танцем, но вскоре свет в глазах птицы потухает, и она подлетает к Литтл и делится с ней горем, злом, из-за которого она так долго страдала в одиночестве.

Лебедь рассказывает Литтл о грозной колдунье, чья жестокость уничтожила сияние и доброту леса. Никто не помнит, когда и откуда колдунья пришла, казалось, она родилась вместе с первыми деревьями и цветами. Раньше она поддерживала порядок, помогала несчастным и порицала злодеев, но со временем колдунья становилась всё более суровой, ее страшные наказания пугали всех лесных жителей, и теперь колдунья навевает один только страх и никогда не спасает тех, кто оказался в беде, как лебедь. Колдунья с наслаждением управляет стихиями, телами и душами, и никто не способен противостоять ее силе.

Пока лебедь рассказывает историю леса, кордебалет оборачивается темными силами колдуньи и, буйно танцуя под симфонию ударных инструментов, с гордостью изображает все подробности лишенной радости жизни леса, раскрывает черты всемогущей колдуньи и пародирует затравленных зверей.

Чернота сметает всё на своем пути, озеро бушует, противится, и лебедь толкает Литтл, приказывает ей бежать как можно дальше, чтобы зло не накрыло гостью своей высокой беспощадной волной. Испуганная Литтл оставляет озеро позади, а лебедь, осмелившаяся оскорбить колдунью-покровительницу, стойко принимает свою судьбу и поддается неизбежным чарам.

Когда темнота уходит, лебедь лежит на земле, глаза ее закрыты, а тело недвижимо, как у мертвеца, и неизвестно, сон это или вечность.

***

— Не слишком ли мрачной получается легенда? С самого начала там все только страдают, — Ивонн опустилась на пол рядом с коллегами, когда хореограф решил заняться Амандой и ее новой ролью. Как Ивонн безрадостно предсказывала, ее саму быстренько вернули в кордебалет, словно никаких репетиций партии Литтл и не проходило в этом зале, и теперь она вместе с массой безликих артистов танцевала озеро в новой части постановки. С самого верха в самый низ. Только с Ивонн могли провернуть такую бесчестную шутку, потому что только она могла покорно согласиться с унижениями.

— Да уж, совсем как-то не по-рождественски. И самое забавное, что Уильяму постоянно мало отчаяния, будто свести нас с ума хочет, — согласилась одна из танцовщиц кордебалета.

— Нарушаем правила на всю катушку. Рождество превратили из веселья в тлен, — Майя не знала, нравится ли ей такой необычный подход или же отталкивает.

Уэллс перевязывала непослушные волосы и внимательно следила за танцовщицей, исполняющей партию лебедя под строгие указания хореографа. Аманда, которую понизили с Литтл до птицы, старалась изо всех сил, но Уильям по-прежнему придирался к каждому ее движению, его не устраивал подъем стопы артистки, эластичность мышц, выворотность, и Майю все эти придирки откровенно веселили. Она мельком взглянула на Ивонн и усмехнулась уже вслух. Больше никудышная Барруа не считалась ее соперницей, и Майя вновь вела себя вполне дружелюбно с танцовщицей, даже не противилась сидеть вместе и болтать о балете. Раздражало Майю сейчас только общество Дакоты Этвуд.

— Какая жизнь, такой и балет. Время романтизации прошло, настало время жестокой реальности, — поделилась своим мнением Дакота.

Балерина не отсиживалась в стороне, словно запасной игрок в команде, а репетировала самостоятельно рядом с отдыхающими. Она видела, что Флоренс Мидоу делает то же самое, и не собиралась расслабляться даже на минуту. Трудолюбие Дакоты танцовщице из Эдинбурга не переплюнуть, пусть и не надеется.

— Представляю, как удивятся зрители, когда придут в театр и получат огромную порцию страха, одиночества и безысходности, — сказала Майя и улыбнулась. Ей нравилось, когда другие живут в страхе, одиночестве и безысходности.

— Надеюсь, впереди нас ждет что-нибудь хорошее, — вздохнула Ивонн. Она грустила из-за своего провала, но не хотела, чтобы и сам спектакль провалился. А если его удручающая атмосфера так и не изменится, то хороших отзывов после премьеры руководству и труппе лучше не ждать.

Дакота ответила:

— Скоро должна быть встреча с колдуньей.

— Не особо обнадеживает, — призналась Барруа.

— А меня она заинтриговала, — сказала Дакота, становясь в утонченный аттитюд и не отрывая внимательного взгляда от зеркала. Смотрела она только вовсе не на себя.

— Неужели претендуешь и на эту роль? — Майя прищурилась, словно хитрый полицейский в ожидании признания, но Этвуд скромно молчала, погрузившись в работу.

Озвучивать ответ не было никакого смысла, правда не пряталась, а честно лежала на поверхности. Запасной вариант нужен был каждой танцовщице, и все, кто сейчас старательно разучивал партию Литтл, как последнюю партию в своей жизни, тайно решили для себя в случае неудачи получить роль колдуньи, потому что Уильям назвал ее ключевой, а это явно что-то значило. На меньшее никто из солисток не согласился бы.

Ивонн и Майя продолжили то ли удивляться, то ли возмущаться мрачным настроением постановки, Дакота же в беседу больше не встревала, она сосредоточилась на незатейливом танце, который почему-то не хотел получаться идеальным, сколько бы мастерства и артистизма балерина в него не вкладывала.

В какой-то момент Дакота сдалась и приняла угнетающую правду: она думает далеко не о Литтл в компании лебедя, а о противной Флоренс Мидоу по ту сторону зеркала. Новенькая ни с кем не разговаривала и ни разу не отвлеклась, ее тело и разум полностью отдали себя Литтл, и с каждой минутой Флоренс все больше сливалась с героиней. Дакота всем сердцем хотела это остановить, она жаждала помешать грандиозному преображению и слиянию души артистки с душой героини, потому что раньше только она сама была способна на такое чудо.

Прошла почти неделя, а Этвуд до сих пор ничего не предприняла по уничтожению новенькой, лишь пускала в ее сторону испепеляющие взгляды, и Дакота проклинала себя за бездействие. Пока она плохо спала, дергалась и нервничала, Флорнес Мидоу танцевала, танцевала и танцевала, и с каждым разом намного лучше. После их знакомства Флоренс не подходила к Дакоте, в гримерке старалась не пересекаться с балериной и даже ничего ей не сказала по поводу вырванного из блокнота листа. Казалось, Флоренс ни во что не ставит авторитетную Дакоту Этвуд, чья репутация заставляла других дрожать то ли от восхищения, то ли от ненависти. Но только не проклятую Мидоу. Так продолжаться больше не могло.

— Предложу ей пообедать вместе, — сказала Дакота и вскинула бровь, когда увидела на себе взгляды коллег.

— С кем? — спросила Ивонн.

— Что?

— С кем обедать задумала?

— Я вслух это сказала? — Дакота удивилась. Она не сомневалась, что размышляет про себя.

— Ты уже не отличаешь, где внутренняя речь, а где нет? С тобой всё в порядке? — хитро улыбнулась Уэллс.

Дакота сразу поняла, что та имеет в виду, и резко ответила:

— Я чиста как голубое небо в солнечную погоду.

— Давно я такой погоды не видела, — сказала Майя и добавила: — Так ты о Мидоу говорила? Ее на свидание звать собралась?

Дакота фыркнула:

— Я собралась ставить ее на место.

— Кажется, она на своем месте, — печально вздохнула Ивонн. Она теперь тоже наблюдала за новенькой и не могла перестать удивляться ее феноменальным талантам. Флоренс Мидоу казалась ей истинным совершенством.

Когда репетиция закончилась, и все артисты начали скорее расходиться по своим делам, Дакота не торопилась покинуть танцевальный зал. К ней внезапно пришла блестящая мысль надавить сразу на несколько рычагов. Она осталась крутиться напротив зеркала и украдкой наблюдать за Уильямом Марло и тем, как эмоционально он обсуждает балет с музыкантом, хотя тот явно хотел побыстрее закончить разговор и уйти на заслуженный отдых.

Как только Энди вышел из-за пианино, Дакота сразу же устремилась к Уильяму. Она обрушилась на хореографа безо всякого стеснения и опасений, что может еще больше оттолкнуть того от себя:

— Уильям, может, ты уже объяснишь, какого черта тут происходит?

Хореограф сделал вид, что не понял причины возмущения:

— Что случилось?

— Это я у тебя спрашиваю! Не отрицай, что собирался отдать Литтл мне, я единственная, кто этого заслуживает. Но тут ты приволок непонятную девку с улицы и теперь притворяешься, что меня даже не существует. Как это понимать? Кто вообще начинает карьеру не с кордебалета? Это против правил и морали!

Уильям на миг улыбнулся. Дакота всегда удивляла его своими искренними эмоциями, часто не такими уж добрыми, но зато настоящими. Он оперся на пианино, сложил по привычке руки на груди и ответил спокойным тоном:

— Я увидел, на что Флоренс способна, и решил, что ей нечего терять время в кордебалете.

— А я? По-твоему, я вдруг стала ни на что не годна?

— Ты же знаешь, что это не так, — вздохнул Уильям. — Но я не уверен, что Литтл подходит тебе. Я не говорю, что всё потеряно, еще всё может измениться, хотя пока мне кажется, что тебе предназначена другая роль.

Дакота заставила себя улыбнуться, чтобы не закричать. Внутри нее всё металось, как на бою посреди огромного поля, и удача была явно не на ее стороне.

— Ты отлично знаешь, почему мне нужна именно главная роль. Именно в этом балете.

— Нет, просвети.

— Ты знаешь. Все знают.

Уильям молчал. Его сложенные руки по-прежнему показывали, что этот разговор ему вовсе не по душе.

— Послушай, — после недолгой паузы продолжила Этвуд более тихим, но не менее уверенным голосом, — если ты в конце концов не отдашь Литтл мне, я пойду к Пейдж. Мы с ней отлично ладим, и я не сомневаюсь, что она исправит устроенный тобой бардак.

— Это попытка мне угрожать? Лучше держи себя в руках, иначе до добра тебя это не доведет.

Но Дакота так легко не сдавалась. Она на шаг приблизилась к хореографу и наклонилась к нему, чтобы тот почувствовал ее горячее, готовое к жестокой мести дыхание.

— Ты мне нравишься, Уилл, но идея стать балериной Королевского балета мне нравится больше, поэтому я не дрогну и сделаю всё, что понадобится. Пойми это сейчас, пока еще не поздно.

Дакота Этвуд сейчас совершенно не походила на светящуюся танцовщицу, какой она выглядела всегда, когда общалась с Уильямом на глазах у труппы. При всех балерина превозносила хореографа, демонстративно восхищалась его идеями и работой, а Уильям взаимен одаривал и ее пышными комплиментами. Дакоте позволялось многое, она могла опаздывать и уходить раньше, она могла просить и получать партнеров, она могла шептаться и хихикать с Уильямом в стороне, и никто не знал, о чем же они болтают и какие решения принимают. Их отношениям завидовали абсолютно все в труппе.

Но образ часто расходится с действительностью, и за каркасом волшебного взаимопонимания скрывалось нечто отнюдь не безобидное. Дакота стала балериной в Портенуме потому, что так сказала Габриэлла Пейдж, хотя Уильям не хотел тогда сбрасывать со счетов Майю. Он по привычке долго и горячо спорил с худруком, но власть находилась не в его руках, поэтому ему пришлось смириться с желанием Габриэллы видеть Дакоту на вершине. Со временем Уильям и правда понял, что Этвуд заслуживает признания, но его не покидало чувство, что пришла она к этому не самым честным путем. Они поддерживали хорошие отношения прилюдно, но наедине каждый помнил о давней неприязни, с которой всё началось, но которую пришлось подавить ради искусства и общего дела.

Однако сейчас, когда, как Дакоте казалось, решалась ее судьба, балерина отбросила все свои раскрашенные маски и разговаривала с Марло так, как считала нужным. Обида за то, что Уильям не верил в нее, теперь отчетливо давала о себе знать.

— Я не хочу портить наши отношения, но, кажется, ты уже начал всё рушить.

— Меня волнует только балет, и я стараюсь ради него. Если ты извинишься за то, что сейчас наговорила, я соглашусь еще некоторое время подумать, прежде чем принять окончательное решение. Но если ты собираешься и дальше изображать из себя стерву, то...

Дакота не дождалась завершения фразы.

Когда Уильям остался один, он опустил руки, словно избавился от защиты, и тяжело вздохнул. Он мог управлять каждым артистом в труппе, но только над Этвуд у него не было полного контроля. Балерина позволяла себе слишком много, и Уильям иногда даже терялся, не зная, как с ней совладать. А вот их новая танцовщица казалась покладистой, милой, к тому же она действительно превосходно танцевала, явно намного лучше некоторых «старичков». С Флоренс у него не возникло бы никаких проблем, в то время как от Дакоты можно было ожидать чего угодно.

Уильям любил и ненавидел Дакоту Этвуд, но после только что случившегося разговора понял, что, возможно, его ненависть все-таки сильнее его любви.

***

В беседке за театром как обычно толпились любители покурить. Сигареты артисты покупали даже чаще, чем пуанты, потому что балет разрушал не только обувь, но и психическое здоровье танцовщиков. Мышцы и нервы были постоянно на пределе, и каждый справлялся с трудностями как мог, однако самый распространенный способ помочь себе можно было без труда носить в кармане.

Среди тех, с кем Дакота могла поболтать, в беседке сидели Юки и Ивонн, но они уже шептались между собой, и балерина решила не вмешиваться: в последнее время эти двое начали чаще общаться, и что бы за этим не стояло, Дакота верила, что им обоим полезно отвлечься от унижений в театре и направить свои эмоции друг на друга.

Места свободного, конечно же, не осталось, и Этвуд оперлась о железную стену постройки, достав из пиджака сигарету и зажигалку. Курить не особо хотелось, но ничего другого в голову не приходило, поэтому Дакота затянулась. Она прикрыла глаза, собираясь составить подробный план предстоящего разговора с Флоренс, но случайно прислушалась к беседе коллег. Сначала Юки говорил тихо, но с каждым новым предложением тон его голоса становился громче и печальнее:

— Меня не покидает чувство, что я дошел до вершины. Эта вершина меньше всех остальных, но она предназначена мне, и я обязан здесь остановиться. Буду стараться или нет, я в любом случае не получу сольную партию просто из-за того, что на моей вершине нет сольных партий.

Ивонн, явно с трудом преодолевая желание расплакаться по той же причине, все-таки нашла в себе силы противостоять мрачности Като:

— Пессимизм плохо отражается на окружающей среде. Он похож на загрязнение, и, если его вовремя не остановить, отравит всех, кто рядом.

— Пусть травятся, мне без разницы.

— Юки, ты меня пугаешь.

— Жаль, что только тебя. Я бы предпочел пугать Уильяма.

Дакота подумала о том же.

Телефон завибрировал, и Дакота полезла в карман. Как оказалось, ей писал Тео, спрашивал, куда она пошла. Дакота ответила на вопрос и добавила, что сегодня она постарается провести перерыв с Мидоу, поэтому пусть он не ждет ее. Теодор отправил несколько грустных смайликов и разбитое сердечко.

— Кто-нибудь видел Флоренс? — Дакота задала вопрос сразу всем, но ответ не получила. Никто не хотел связываться с новой танцовщицей.

— Надеюсь, ты не задумала ничего дурного? — Юки внимательно посмотрел на балерину, словно выступал в театре главным защитником порядка и мира.

— Кто знает, — без капли смущения ответила Дакота.

— Бедняжка постоянно избегает тебя, — подал голос Людвиг, который тоже оказался под боком с сигаретой в руке. Безусловно, весь Портенум узнал об эпичной пощечине вместо знакомства, и Людвиг таким новостям даже обрадовался. Пока Дакота недолюбливала его, он недолюбливал Дакоту, и такой промах с ее стороны только развеселил артиста.

Однако едва Ханссон закончил фразу, как мимо беседки прошла, точнее, промелькнула лучиком света Флоренс Мидоу. Танцовщица даже не взглянула в сторону коллег и не заметила, как Дакота мигом потушила сигарету и побежала догонять свою новую соперницу.

Флоренс дошла до светофора и остановилась. Она собиралась сходить в столовую на соседней улице, где предлагали бюджетные обеды. Ей приходилось экономить, потому что жизнь в Лондоне требовала расходов совершенно другого уровня, к которому Флоренс не слишком была готова.

— Не хочешь пообедать со мной в «Бутон де Роз»? — голос Дакоты Этвуд раздался так близко, что Флоренс чуть не вздрогнула. Она осторожно повернулась и увидела добродушную улыбку на обманчивом лице.

— Зачем? — выпалила Мидоу. Она оглянулась и обнаружила в беседке десяток пар глаз, устремленных в их сторону. Внимание артистов ей совершенно не нравилось, а хитрая Дакота Этвуд отталкивала сильнее прежнего.

— Да, мы не поладили, но я поняла, как это глупо, и решила, что надо всё исправить. Кстати, мне нравится твоя джинсовка. Очень стильная.

Флоренс взглянула на свою голубую куртку, а заодно и на белые джинсы с кедами, потом посмотрела на бордовый костюм Дакоты, в котором та выглядела слишком дорого и элегантно для танцовщицы, и ничего не ответила. Вероятно, Этвуд просто издевалась.

— Тут недалеко. Я редко туда хожу, если честно, но думаю, что тебе понравится.

— Мне сейчас лучше не...

— Угощаю. В знак моего извинения, — Дакота снова улыбнулась, словно она надеялась задобрить пострадавшую от ее руки Мидоу.

Загорелся зеленый свет, и прежде, чем ступить на проезжую часть, Дакота слегка дотронулась до сжатой в кулак руки Флоренс, как бы заставляя ее отбросить страх и пойти вместе.

Дорога до кафе занимала всего пять минут, и за это время ни одна из танцовщиц не проронила больше ни слова. Флоренс старалась понять, чего добивается балерина. Дакота же думала о том, с каких вопросов начать разговор за обедом, чтобы расположить замкнутую Флоренс к себе.

«Бутон де Роз» отличался минималистичным интерьером в белых, нежно-розовых и коралловых оттенках, в кафе едва слышно играла спокойная музыка, а официанты приветливо улыбались, пока Дакота выбирала столик.

— Давай сюда, — Дакота бросила свою сумку на стул возле стола у большого окна. Флоренс молча села напротив.

Им принесли меню в кожаном переплете, и Дакота сразу же погрузилась в изучение блюд. На смущение Мидоу она будто бы не обращала внимания.

— Я буду сырный суп с брокколи, овощи на гриле, вишневый пирог и капучино, — продиктовала Дакота свой заказ, когда к ним подошел официант.

— Тоже самое, — сказала Флоренс, которая не могла сосредоточиться на меню, пока все мысли крутились вокруг подозрительности устроенного мероприятия.

— Без мяса? — вскинула брови Дакота.

— Я вегетарианка.

— Правда? Я тоже, — Дакота расплылась в улыбке, а Флоренс опустила взгляд. Она хотела спросить прямо, что балерина задумала, но Этвуд заговорила первой:

— Знаешь, Уильям очень хорошо отзывается о тебе. Сначала я даже ревновала, но потом решила не тратить впустую силы и мысли на обиды.

— Понятно, — всего лишь ответила Флоренс. Ее руки складывали и выпрямляли розовую салфетку.

— Я хотела еще извиниться за то, что брала твой блокнот. Ты, наверно, заметила пропавшую страницу.

— Да, заметила.

— Не знаю, что на меня тогда нашло. Если хочешь, я верну рисунок.

— Можешь оставить себе.

Повисла неловкая пауза, но Дакота быстро нашла, что сказать.

— Ты здесь недолго, еще не влилась в коллектив и никого толком не знаешь. Я могу ввести тебя в курс дела. Расскажу, с кем можно дружить, с кем лучше не пересекаться. Если что, со мной лучше дружить, — хохотнула Дакота и взмахнула волосами. — Я просто произвела ложное первое впечатление, с кем не бывает.

Флоренс подняла взгляд.

— Спасибо, но я сама разберусь в людях.

— Как скажешь. Но оставаться одиночкой все-таки не советую. Не знаю, как там у тебя было заведено в школе, но у нас в театре лучше иметь союзников.

— И ты предлагаешь мне союз? Зная, что я понравилась Уильяму и что мне, вероятно, достанется Литтл?

Этвуд натянуто улыбнулась. За маской невинности Флоренс скрывала такой же твердый характер и решительность, как и у нее самой. Просто Мидоу нужно было больше времени раскрыться.

— Эта салфетка подходит к твоим губам, — вдруг сказала Дакота и без стеснения уставилась на губы танцовщицы.

Флоренс осталась неприступной. Она смяла салфетку и отбросила в сторону, не сводя взгляда с Дакоты, чей каждый новый способ вывести из равновесия отличался только большей нелепостью.

Мидоу захотелось уйти. Ей не нравилась застывшая улыбка Дакоты, не нравился ее насмехающийся взгляд, не нравились ее постукивающие по столу тонкие пальцы, не нравился ее змеиный голос, не нравилась ее показная дружелюбность, не нравился ее вызывающий топ под пиджаком, не нравилась ее золотая цепочка с кулоном на шее, не нравилась ее откровенная вседозволенность, не нравилась ее уверенность в своем превосходстве. Флоренс ничего не нравилось в Дакоте Этвуд.

— Знаешь, я все-таки пообедаю в другом месте. Благодарю за приглашение и предложение дружить.

И едва Дакота опомнилась, как от Флоренс в кафе ничего не осталось, лишь смятая салфетка на краю стола.

— Ваша подруга вернется? — спросил официант, когда принес первое блюдо. Он не спешил уходить, хотя его ждали другие столики.

— Она мне не подруга, — ледяным тоном ответила Дакота, будто только что пережила оскорбление, и взглянула на топтавшегося на месте официанта.

— Прошу прощения.

Дакота кивнула. Официант все еще стоял рядом.

— Скажите, а можно узнать ваше имя? — выпалил парень, набравшись смелости. Красота Дакоты свела его с ума сразу, как только она вошла в кафе.

— Слушай, я не хочу с тобой знакомиться, ты похож на мертвого бывшего моей подруги.

— Всегда вы так о бывших говорите...

— Его сбил микроавтобус, когда он возвращался с работы. Твое лицо — его точная копия, поэтому лучше оставь меня в покое, — Дакота взяла ложку для супа, показывая, что она приступает к еде, а официанту стоит исчезнуть и заняться своей работой.

После сомнительного сравнения с мертвецом желание знакомиться у парня отпало, и он вернулся к своим обязанностям. Пока Дакота в одиночестве обедала, иногда отвлекалась на телефон, смотрела в окно и думала, явно много думала, официант наблюдал за ней при каждом удобном случае и наслаждался ее очарованием издалека. С божествами зачастую только так и получается.

***

В «Венере» людей в обеденное время собралось по обыкновению много, и Винсенту с Теодором пришлось даже некоторое время ждать, пока освободится столик. Впрочем, Теодор не особо злился по этому поводу, его намного больше волновало то, что было в его телефоне и что Винсент пытался как-нибудь подсмотреть из любопытства. Когда их обоих провели к столу возле высокого искусственного дерева, Глайд спросил напрямую:

— С кем ты там переписываешься?

— Ни с кем. Проверяю, не ответила ли Дакота.

Винсент скрыл свою улыбку за черным меню.

— Переживаешь, что она тебя кинула?

— Интересуюсь, как всё проходит.

— А она интересуется тобой?

Теодор отложил телефон и посмотрел на Винсента. Тот продолжил:

— Твоя безответная влюбленность так смешит меня. Тебе пора либо начать серьезно действовать, либо уже переключиться на кого-нибудь другого.

— А ты, смотрю, такой эксперт в любви? — Теодор закатил глаза. Он не собирался принимать советы от человека, чьи партнеры менялись чуть ли не каждую неделю. Гдайда не особо заботили такие вещи, как привязанность и преданность, он гнался за быстрыми эмоциями.

— Ты можешь влюбиться буквально в любую другую девушку и остановить свои шекспировские страдания, — продолжил Винсент, хотя его и не просили. — Не нужно вечно страдать в одиночестве.

— А вдруг одиночество мне подходит? Да я и привык к нему. Познакомившись с Дакотой, я больше ни на кого не обращал внимания. Она навсегда украла мое сердце.

— И смысл таких жертв? Вот послушай, — Винсент наклонился к Теодору, будто собирался поделиться особой тайной. — У Майи тоже давно никого не было, моя интуиция в этой сфере хорошо работает, поверь. А ведь она симпатичная, да ещё и характер прямо такой, как тебе нравится. Невыносимый.

Теодор откинулся на спинку широкого кресла и вздохнул. Невыносимым здесь был только этот разговор.

Пока они делали заказ, в «Венеру» как раз зашла Майя в гордом одиночестве. Она заметила коллег и отвернулась, словно они ее ужасно раздражали, однако Винсента поведение танцовщицы нисколько не смутило, и он окликнул ее, чтобы она присоединилась к ним. Свободных столиков Майя, к своему сожалению, не увидела, и в итоге ей пришлось неохотно принять предложение. Она молча опустилась в последнее незанятое кресло и закинула ногу на ногу.

— И о чем болтаете?

— О твоей красоте, — сразу же ответил Винсент. Он подумал добавить шутку о пластической операции, но в последний момент сдержался.

— Долгий разговор должен получиться.

— А как же! Что будешь заказывать?

— Я еще даже меню не открыла.

— Будто ты не выучила его наизусть.

В словах Винсента была доля правды. Они ходили в «Венеру» чуть ли не чаще, чем в театр, и некоторым уже не приходилось изучать меню, блюда сами всплывали в голове, как движения во время танца.

Когда подошла официантка, Майя сказала:

— Лосось со шпинатом, запеченный картофель и черный чай с лимонным тартом.

— Не многовато ли? У нас на следующей неделе взвешивание, — прошептал Винсент, когда официантка ушла.

— Ты за своей тарелкой следи. Или же за бокалом? Наверняка вино взял.

— А ты не завидуй.

— Сегодня балет, не забыл? «Ромео и Джульетта».

— О, несчастный Тибальт! — Винсент театрально схватился за сердце. — Снова погибать от руки Людвига.

— Когда уже Людвиг погибнет от чьей-нибудь руки? — промычал себе под нос Теодор, сжимая руки в кулаки.

Майя взглянула на него:

— А тебе так уж нужен этот Ромео?

— Тебе же нужна Джульетта.

— Нет, она мне успела надоесть.

— Да ладно, здесь все свои, — усмехнулся Винсент. — Оставим притворство. Тебе нужны все роли Дакоты. Просто из принципа.

— Мы можем хоть раз поговорить, не упоминая Этвуд? — голос Уэллс мигом похолодел. Ей не особо нравилась эта компания, недоумков приходилось терпеть изо всех сил, а разговаривать с ними каждый раз об Этвуд и вовсе выходило за рамки. Об Этвуд Майя согласна была говорить только гадости, да еще какие, но Теодор искренне боготворил свою давнюю подружку, а Винсенту сначала нужно было напиться, чтобы начать оскорблять Этвуд.

— Я отойду, — вдруг Теодор вышел из-за стола, схватив телефон, но Глайд успел увидеть входящий звонок от ледяной королевы, к чьему сердцу Теодор никак не мог отыскать верный путь.

В этот момент как раз подошла официантка с тарелками. Поставив всё на стол, она спросила у Винсента:

— Вам вино сейчас принести?

— Да, если можно.

Официантка кивнула и удалилась.

Когда бокал вина оказался в руках Гдайда, Майя не сдержалась:

— Что же стало с милым мальчиком за один год в Портенуме?

— Какая работа, такой и мальчик, — ответил Винсент и сделал большой глоток. — Только я не мальчик, хватит уже меня так называть.

— Ты самый младший из нас, так что априори мальчик.

— А ты кто тогда? Старая дева?

— С чего это вдруг?

— Тебе почти тридцать, а ты до сих пор без мужа.

Майя усмехнулась и подцепила картофель на вилку:

— У меня нет времени на мужа.

— А на что есть? На ненависть к Дакоте? Мне кажется, с мужем ты стала бы счастливее. И деток бы завела, тогда вообще бы до Дакоты дела не было.

— Глайд, отвали.

— У меня есть для тебя хороший вариант.

— И не пытайся.

— Теодор Норман. Красивый, богатый, не очень успешный, но у него всё еще впереди, поверь.

Майя перестала жевать и уставилась на Винсента:

— С тобой всё в порядке?

— А что? — удивился Глайд и снова отпил вина. К своей еде он до сих пор не притронулся, будто его пугало предстоящее взвешивание. — Мне кажется, вы могли бы пожениться.

— Вот так сразу?

— Тебе надо переключиться со своей зависти, а ему — с безответной влюбленности.

— Да неужели? И в кого же этот дурак безответно влюблен?

Винсент сначала не понял, шутит ли Майя или говорит серьезно.

— Ты же знаешь, в Дакоту. Он запал на нее ещё в балетной школе, по его словам, но она ни разу не оказала ему даже крохотного знака внимания.

По тому, как Майя молчала, Винсент решил, что все-таки она не знала об этом. Однако у Майи имелось оправдание: она настолько презирала Этвуд, что не сомневалась, что полюбить ее так, как показывают в слащавых мелодрамах, попросту невозможно. Щенячий взгляд Нормана Майя принимала за обыкновенную слепую глупость и детскую привязанность. Любить Дакоту нельзя. Майя это знала.

— Я тонко чувствую психологию людей, — хохотнул Винсент и заглянул в свой почти пустой бокал. — А вы вообще ничего не видите и не понимаете.

Майя резко ответила:

— Тогда почувствуй, что у нас с Теодором никогда ничего не выйдет. И чтобы больше не поднимал эту тему, — она с удовольствием наступила Винсенту на ногу под столом, тот ойкнул, но всё равно рот не закрыл:

— Но почему? Не отказывайся от такого заманчивого предложения.

— Он идет, — Майя схватила вилку и погрузилась в картофель.

Через пару секунд за их столиком снова сидел весь состав. Теодор явно нервничал, но делиться подробностями разговора не спешил, тогда Винсент который раз взял всё в свои тощие руки и спросил:

— Что случилось?

— А? — Теодор будто не услышал.

— Что она сказала?

— Сказала, что Флоренс сбежала с обеда.

Майя тут же разразилась громким смехом и поймала несколько недовольных взглядов других посетителей. Она изысканно прикрыла рот рукой, но смеяться не перестала.

— Кажется, она зла, — неуверенно добавил Теодор. Его темные брови сошлись на переносице.

— Естественно, — Майя с трудом заставила себя успокоиться. — Эта Мидоу мне начинает нравиться. Чувствую, мы ещё повеселимся.

— Не забывай, она и твоя конкурентка, — напомнил Винсент. Громкий и озлобленный смех Уэллс смутил даже его.

— Да, но если я избавлюсь от Дакоты, то с Флоренс разделаюсь запросто.

— Эй! — нахмурился Теодор еще больше. — Даже не надейся.

— Поздно, я уже.

Майя вся расцвела и оставшееся время обеда провела с веселой улыбкой на лице. Она представляла, как с помощью Флоренс сломает неожиданно треснувшую Дакоту, и эти темные мысли придавали ей сил. Пощечин Майя не раздавала, на новенькую не кричала, поэтому у нее были все шансы завоевать доверие Мидоу, а не провалиться, как растерявшаяся Дакота, когда та почувствовала конец своего правления.

***

До начала «Ромео и Джульетты» оставалось всего пятнадцать минут, и артисты, мирно или же в спешке, готовились к выступлению в своих гримерках.

Дакота наслаждалась одиночеством, радуясь, что Мидоу не ввели в балет и эдинбургская сучка уже наверняка сидит в своей съемной конуре, а не мозолит глаза в театре. Хотя даже одних ее немногочисленных вещей, ее идеально белой чашки, из которой Флоренс пила травяной чай, как старая бабка, хватало для скрипа зубов и поджатых губ. Дакота давно не испытывала такой сильной тяги к разрушению, поэтому удивлялась своему рвущемуся из самых глубин желанию разбить чашку, однако прочь мысли не отгоняла, а наоборот, позволяла им заполнить всю себя целиком.

Макияж и прическу Этвуд всегда делала самостоятельно, гримерам она не доверяла после одного раза, случившегося в первые месяцы работы, когда женщина накрасила ее тенями с истекшим сроком годности, из-за чего потом веки Дакоты покраснели и зудели несколько дней, да еще так сильно, что Дакота боялась остаться без глаз. Простить чужой промах Этвуд не пожелала и без раздумий написала тогда докладную на виновницу. С тех пор и без того натянутые отношения с гримерами полностью оборвались, и Дакота нисколько не жалела об этом.

Миниатюрное пурпурно-сиреневое платье идеально сидело на таком же идеальном теле, и Дакота долго любовалась своим отражением в зеркале, пока ее не отвлек стук в дверь. Балерина обернулась и увидела на пороге нервную Ивонн.

— Извини, что отвлекаю, но у тебя не найдется сигаретки? Свою пачку где-то потеряла, а у других закончились, — в голосе Барруа звучало столько боли, что на секунду Дакоте стало жаль танцовщицу. Она вспомнила, что кто-то в труппе предложил ради смеха устроить Ивонн вечер под девизом «Скажи нет курению», и многие, до чьих ушей добралась идея, с радостью согласились. Пачку из ее сумки вытащили, а между собой договорились не делиться с Барруа сигаретами. Просто, чтобы повеселиться и посмотреть, как та истерично будет носиться по театру перед самым выходом на сцену, лишь бы отыскать сигарету — свою вторую половинку.

Дакота вздохнула:

— У меня осталась одна.

— Прошу тебя! — Ивонн бросилась к балерине и схватила ее за мягкие руки, недавно намазанные кремом с черничным ароматом. — Я потом верну тебе целую пачку! Или даже две! Если я сейчас не покурю, не смогу выйти на сцену, ты же знаешь, — в светлых глазах танцовщицы уже почти стояли слезы.

Дакота вновь вздохнула и потянулась к пиджаку. Она достала сигарету и с печальным выражением лица отдала Ивонн, поскорее спрятав пачку обратно. То, что в ней еще оставалось как минимум семь сигарет, Ивонн знать не стоило.

Дакота умела всех перехитрить.

— Можешь оставаться здесь, до курилки пока дойдешь, нам уже за кулисы надо будет идти.

— Ты уверена?

— Да, я окно только открою.

Ивонн рассыпалась в благодарностях и зажгла долгожданную сигарету. Она подошла к окну, чтобы дым шел сразу на улицу, и снова поблагодарила балерину, словно та действительно спасла ей жизнь.

— Ты очень красивая, — вдруг сказала Барруа, и в ее тоне слышалась не то легкая грусть, не то обыкновенная зависть.

— Это такой образ, — отмахнулась Этвуд и взглянула в зеркало. Небольшая прядка выбилась из уложенных волос, и пришлось взять еще одну невидимку.

Джульетта, на удивление, казалась Дакоте самой развратной из ее бесконечного списка героинь. Слишком много насыщенных ярких цветов в платье создавали не совсем верное впечатление о несчастной невинной Капулетти, но таково было решение «властей», и, если говорить откровенно, Дакоте даже нравился противоречивый образ.

— Мне всегда казалось, что третья гримерка самая уютная. Надо было проситься к тебе, пока не заняли.

Будто бы Дакота пустила вечно ревущую Ивонн к себе. Всего одно одолжение — и танцовщица воображала, что нашла лучшего друга. Она так сильно привязывалась к людям, что Этвуд не понимала, как такое чувствительное существо могло покинуть родной французский Дижон и перебраться в слишком шумный для ее тонкой натуры Лондон.

— Всё дело в растениях. Вам бы тоже не помешал хотя бы кактус.

— Или же бледно-фиолетовый диван, как у вас. Смотришь на него и сразу успокаиваешься.

— Когда подыхаешь от усталости, любой диван успокоит, — улыбнулась Этвуд и взглянула на часы на стене, такие же старые, как и сам театр. — Нам уже пора.

По дороге за кулисы Дакота и Ивонн встретили Юки. Танцовщик шел чуть впереди, в одной руке он сжимал телефон, в другой — кейс от беспроводных наушников, и Дакота крикнула:

— Доставай уже свои наушники. Из-за них развивается рак мозга.

— Он развивается из-за просмотра новостей по телевизору, — тут же ответил Юки, который всегда слушал музыку на небольшой громкости, чтобы не терять связь с реальностью.

— А мы новостями вообще не интересуемся, — Дакота знала, что эта фраза заденет Като, вечно тревожащего о мировых проблемах. С собственных неудач в балете он переключался на неудачи политические и экономические.

Едва Дакота и Ивонн завернули в «карман» сцены, как сразу же услышали громкий голос Габриэллы Пейдж, которая несокрушимой снежной скалой стояла возле Майи, пока та снова и снова заклеивала пластырем раны на ногах:

— Артисты живут с болью каждый день. Танец вырастает из боли, без нее ты здесь никто.

— Не сомневаюсь, — Майя с трудом сохраняла уважительный тон. Эта бесчувственная женщина выглядела почти нелепо, когда пыталась делиться мудростью.

Художественный руководитель Портенума обернулась на приближавшиеся шаги и встретилась взглядом с Дакотой Этвуд. Короткие волосы жемчужного оттенка, насыщенная бордовая помада, синее платье делового стиля и белая меховая накидка на плечах составляли почти неизменный образ Габриэллы. Каждый раз при ее появлении за сценой артисты вдруг начинали чувствовать невообразимый холод в своих тонких платьицах и лосинах, однако им приходилось терпеть и это.

Габриэлла оставила Уэллс наедине обдумывать философию балета и поманила Дакоту пальцем в сторону. Балерина решила, что нельзя терять шанс, и приготовилась возмущаться со свойственной своим чувствам пышностью, но Пейдж первая подняла волнующую тему, и выражение ее лица при этом не оправдывало надежд:

— Значит, у тебя возникло недопонимание с Марло из-за нового балета?

— Если можно так выразиться. Я как раз хотела с вами об этом поговорить, — Дакота так вздохнула, словно хореограф навсегда испортил ей и без того тяжелую жизнь.

— Да, он уже поговорил со мной, пожаловался, что ты много себе позволяешь.

— В каком смысле?

— Я не собираюсь тебя защищать, — Пейдж взмахнула рукой, будто отогнала от себя надоедливую муху. Ее белоснежная накидка чуть сползла с плеча. — Балерины постоянно сменяют друг друга, но если ты хочешь удержаться подольше, то докажи это своим танцем, а не угрозами хореографу.

— Неужели вы сейчас серьезно? Мы же с самого начала были заодно.

Пейдж промолчала. Ее холодный взгляд ускользнул в сторону.

— Чем эта выскочка вас так поразила? Чем? Ответьте мне всего на один вопрос.

— Дакота, ты скоро выходишь на сцену, иди готовься.

Габриэлла поправила накидку и неспешно пошла к своему потерявшему вид креслу возле одной из кулис, откуда она наблюдала за каждым выступлением и делала себе мысленные пометки. Хвалила она артистов и хореографов не так часто, как те того желали, замечаний всегда накапливалось за вечер больше, и худрук никогда не пыталась приукрасить уродливую правду, она каждый раз выплескивала на труппу все свои недовольства, заканчивая долгий монолог словами, что в следующий раз они обязаны выступить лучше.

Как только Пейдж опустилась в кресло и взглянула на наручные часы, перед ней снова возникла Дакота.

— Послушайте, я же не просто так переживаю. Безусловно, Одри Эддингтон обратит внимание именно на главную роль, поэтому...

— А при чем здесь Одри Эддингтон? — худрук оборвала набиравший силу поток аргументов.

— То есть? Она же придет на премьеру оценить нас.

— Впервые слышу.

— Об этом все говорят еще с первой репетиции.

— Если бы мисс Эддингтон и правда собиралась заглянуть в наш театр, я бы первой об этом узнала. Боюсь, до вас дошла ложная информация.

В тоне Габриэллы Пейдж сквозила едва ощутимая злость, и это явно что-то значило. Она вновь взглянула на часы, и в этот же момент заиграл оркестр. Артисты, кто еще не занял позиции за кулисами, бросились по своим местам, толкаясь и спотыкаясь, как неуклюжие детишки, и Габриэлла, заметив такую бессовестную неподготовленность, закатила свои зелено-серые глаза.

— Дакота, на премьере оценивать вас всех буду я, и переживать стоит именно по этому поводу.

— Но это же не слухи...

— Прочь с моих глаз! — Габриэлла отогнала вторую воображаемую муху от лица. — Мне нужно работать. И тебе, кстати, тоже.

Дакота увидела, как Майя в стороне внимательно наблюдает за их разговором, поэтому решила закончить бессмысленные попытки добиться от худрука правдивых ответов и пошла к своей кулисе.

Майя тут же оказалась рядом и шепнула Дакоте на ухо:

— Как ты меня однажды сбросила с пьедестала, так и тебя теперь сбросят. Карма, знаешь ли.

— Ты сама не удержалась, а я крепко стою на вершине.

— Ничто не вечно.

— Я вечна, — автоматически отрезала Дакота, но Майю это не впечатлило.

— Этвуд, не разыгрывай из себя ту, кем не являешься. Твое время вышло.

— Кормилица, оставь же ты Джульетту, дай юному очарованию свободой подышать.

— Такой нет цитаты, — возмутилась Майя.

— Уверена?

Дакота любила иногда что-нибудь цитировать, но только вот Майя действительно читала много книг и чаще всего ловила балерину на обмане. Склонность Дакоты к вранью шла сразу же после склонности к разрушению.

Балет начался. Потасовка слуг двух враждующих семей сразу же задавала напряжение балету, и артисты знали, что зрители в зале на крючке с самого начала. Вопросов Шекспиру задать можно было бы много, однако кое-что он все-таки смыслил, как и Уильям Марло, поэтому труппа Портенума верила, что их «Ромео и Джульетта» отличается качеством такого высокого уровня, что другим театрам и не снилось.

Пока Дакота стояла за кулисами в переменчивых лучах света, она искала взглядом на противоположной стороне хореографа, но негодяй никак не хотел попадаться на глаза. Дакота чувствовала, что не хватает кого-то еще, но из-за суматохи не могла понять кого именно.

Впрочем, всё это не имело никакого значения. Сейчас, отсчитывая минуты до своего очередного успеха и первых аплодисментов, Этвуд позволяла Джульетте пробраться в свое тело и разум и вытиснуть оттуда всё остальное. Ей почти удалось целиком превратиться в Капулетти, если бы не Литтл, ворвавшаяся в жизнь балерины так внезапно и настойчиво, что невозможно было отыскать способ контролировать ее.

Мысли о Литтл преследовали Дакоту всегда и везде. Гиперфиксация, сказал бы психотерапевт Этвуд, у которого танцовщица не появлялась уже несколько месяцев. И даже если это было правдой, то Дакота не собиралась что-либо менять. Отдавая балету всё, что у нее имелось, балерина подчиняла его себе. И с Литтл обязательно произойдет то же.