Часть 8
От автора: ВСЕХ С НОВЫМ ГОДОМ! 🎄
I'm not here, I'm not here
In a little while, I'll be gone
The moment already passed
Yeah, it's gone and I'm not here
This isn't happening
(Radiohead)
Шум разрывал тишину. Глухую и тягучую, как густой туман, медленно ползущий в сознание и душащий все вокруг. Казалось, кто-то плотно свернул мысли в узел, спрятал их в самой темноте и забыл, оставив гнить в забвении. Когда Изуку начал приходить в себя, первым, что он ощутил — была острая боль. Она вспыхнула тусклым огоньком, растекаясь по телу и особенно жгуче отдаваясь в руках горящими раскалёнными углями. На мгновение всё казалось сном — расплывчатым, беззвучным и бессмысленным. Разум будто забыл, как создавать мысли и образы. В воздухе висли тяжесть заброшенности, холод и тревога, а вокруг сгущалась тьма, готовая поглотить его целиком.
Холод.
Пол был ледяным под его лицом, и этот холод пронзил его насквозь, заставляя вздрогнуть — но даже такой крошечный, почти неслышный порыв движения отзывался режущей болью. Кожа была натянута, как хрупкая старая бумага, потрескавшаяся в самых болезненных местах, и каждый вдох отдавался ноющей тоской. Он долго и с усилием раздирал веки — боясь увидеть реальность, — и тут же зажмурился от резкого, агрессивного света, пробивавшегося сквозь тусклые занавески. Мидория пытался спрятаться от мира, оказавшимся слишком суровым, слишком тяжелым, чтобы с ним столкнуться прямо сейчас. И тут — резкий, тошнотворный запах: металлический, густой, пропитанный горечью ржавчины. Кровь. Она висела в воздухе, въелась в одежду, впилась в трещины старого деревянного пола, напоминание о том, что прошлое не отпускает. Осколок зеркала впивался в ладонь — острый, неумолимый, безжалостный — и именно он, несмотря на боль, утверждал: он все ещё здесь. В своей комнате. В этой зыбкой грани между сном и кошмаром.
Мидория попытался пошевелиться, но боль мгновенно прорезала ребра, обжигая затылок и сковывая шею цепями огня. Его тело отказалось слушаться — каждый мускул топился сопротивлением. В этот момент осколками в памяти всплыли образы. Фрагменты стекла разлетались во все стороны, звонкие и тревожные, отражая эхом панический ужас. Потом вдруг появился цвет — густой, алый, пульсирующий, словно кровь ожила, образуя реку, такущую сквозь его сознание. И после этого наступила тишина. Раньше ему казалось, что тишина — это спасение, долгожданная пауза между бурями. Но теперь она стала гнетущим проклятьем, безжалостно растекающимся мракобесием, которое душит и не отпускает.
Слабость накрыла его. Лежать было легче, чем пытаться собраться с мыслями, но так же это означало остаться наедине с воспоминаниями. Тонкая грань между прошлым и настоящим снова стерлась.
Мидория не знал, который сейчас час, но в глаза уже проникало мягкое, золотистое свечение рассветного солнца, тихо рвущегося в комнату сквозь пыльные шторы. Внутри царила тяжёлая, неподвижная тишина, воздух казался вязким и душным — даже утренние часы не приносили долгожданной свежести. Ледяной пол под ногами был маленьким оазисом в этом гнетущем пространстве, дарившем Изуку хрупкое ощущение покой. Пот стыл липкой пленкой на коже, смешиваясь с засохшей кровью, и каждый давящий на грудь вдох был мучительно тяжёлым. Вся комната дышала безнадёжностью, и даже нежные лучи рассвета не могли развеять тьму, окутывавшую Мидорию и его измученное тело.
Какое-то время он просто лежал, растворившись в гулком молчании комнаты, и разглядывал трещины на потолке — эти линии казались бесконечными, как трещины на его собственном сознании. Сначала в голове царила пустота. Уставший, тусклый шум, похожий на отдалённое бормотание телевизора соседки, который никак не мог захватить мысли, оставляя только притупленное чувство апатии и отчуждённости. Но потом боль вспыхнула снова. Резкая, пульсирующая, остро колющая в руках, там, где кожа была порезана неровными, рваными ранами. Эта боль не ограничивалась только телом — она проникала глубже, разрывая сознание, заставляя вглядываться в себя с болезненной ясностью, будто через увеличительное стекло. Она рвала корочку старых ран, поднимая забытые мучительные воспоминания, что казались давно забытыми, но теперь оживали с новой силой, не давая ни минуты покоя. Комната наполнилась гнетущей тишиной, только удары его сердца и этот болезненный пульс в руках нарушали мёртвую тишину. Сама боль стала живым существом, требующим внимания.
Медленно, с ощутимой неохотой, Мидория поднялся из положения лёжа. Сил в мышцах не оставалось, парень подтянулся к стене и, опираясь спиной о холодный бетон, попытался подняться. Крошки стекла тихо осыпались с его одежды мелким снегом, но кое-где острые осколки всё ещё впивались в ладони и колени, причиняя едва заметную, но настойчивую боль. Взгляд невольно остановился на собственных руках — на этих измученных, неровных порезах, по которым тянулись буро-засохшие дорожки застаревшей крови и глубокие рубцы от прошлых сражений внутри себя. Это казалось одновременно чужим и до боли знакомым — та частица самого себя, которую трудно было принять, но невозможно отвергнуть. Мысль о том, чтобы что-то предпринять, что-то изменить или облегчить, сидела где-то на границе сознания. Тихий и слабый проблеск света в густом тумане, — но тело оставалось неподвижным, а разум снова замирал в безмолвии. Впервые за долгое время комната окутала его безмятежной тишиной, такой хрупкой и зыбкой, что даже лёгкий шёпот шагов где-то в далёком коридоре казался разрывающим. Слишком рано, чтобы соседи начали суетиться, слишком жарко, чтобы хотелось даже просто вдохнуть полной грудью. В этой давящей тишине и жаре он остался один — перед лицом боли и бескрайней усталости мир вокруг притих, ожидая, когда он соберётся с силами, чтобы сделать следующий шаг.
Парень медленно потянулся, не задумываясь, чтобы вытереть лоб, и тут же укоризненно поморщился от острой боли в предплечьях. Его пальцы оставили на коже тонкие мазки багровой краски — кровь, тихо шепчущая о прошлом, что невозможно забыть. Он должен был что-то сделать. Прямо сейчас. Немедленно. Это было грязно, мерзко... Нужно было убираться отсюда, иначе мама снова рассердится, она не понимала, насколько всё сложно. Но вместо действия он остался сидеть, уставившись в окно. За стеклом уже начинала пробуждаться жизнь — где-то вдали загудел первый автобус, на тротуарах мелькнули силуэты спешащих людей, но его мир был замкнут в этом мёртвом пространстве. Затерянные в бездонной мгле мысли застыли на мгновение, а потом взорвались яростным штормом — прошлое, от которого он так отчаянно пытался убежать, обрушилось на него с неумолимой силой.
Почему каждый раз, когда казалось, что он наконец-то нашёл уголок безопасности, этот уголок превращался в капкан? Ответа не было, и пустота внутри разрасталась, сжимая сердце в ледяной тиски.
Уперевшись посильнее на руку, из последних сил Изуку заставил себя подняться. Его ноги были ватными, колени подводили в самый неожиданный момент — он спотыкался, путался в своих же шагах, теряя на время связь с телом. Но он шел. Медленно, пошатываясь, хватаясь руками за пустоту вокруг, как за единственную невидимую трость, что помогала не рухнуть в бездну.
Вперёд, несмотря ни на что.
Дверь со скрипом отворилась, выпуская внутренних демонов. Убедившись, что рядом никого нет и ванна свободна, он протащил себя по коридору не удосужившись зарыть вход в свою комнату, о которой обычно переживал слишком сильно. Щелчок замка раздался неожиданно громко в тишине. Маленькое помещение, обычно тесное, сейчас казалось удушающе маленьким. Ванна напротив входа была покрыта тонкой плёнкой известкового налёта, раковина слева казалась ему непропорционально низкой, а зеркало над ней — пугающе большим. Сначала Изуку просто стоял, придерживая себя руками о дверную ручку, не зная, с чего начать. Невыносимое ощущение липкости на коже заставило сделать первый шаг. Зеленоволосый опустил взгляд на свои руки: запёкшаяся кровь тянулась буро-красными разводами по предплечьям, стекая вниз до самых кончиков пальцев.
Мидория повернулся резко, до звёздочек в глазах и открыл воду. Сначала струя была ледяной, но быстро превратилась в тёплый поток, не приносящий облегчения. Пальцы неистово дрожали, когда Изуку подставил руки под воду, но прикосновения были более болезненные, почти невыносимые. Засохшая кровь медленно стекала в слив, закручиваясь в воронку и оставляя тонкие розовые следы на керамике. Это движение краски гипнотизировало, пытаясь снести остаток осознанности Изуку в пучину темноты.
Его взгляд медленно поднялся на зеркало. Он задержался на своём отражении — и на секунду оно показалось ему совершенно чужой, далёкой тенью самого себя. Растрёпанные волосы, кожа, покрытая липкой плёнкой пота, и глубокие, пустые глаза, в которых кто-то выжег жизнь дотла. Он едва узнал себя в этом израненном лице. Из зеркала на него смотрел не человек, а лишь тёмная, израненная оболочка. Движения стали почти автоматическими, безжизненными. Он открыл шкафчик и осторожно достал маленькую аптечку. Белая маленькая коробка, вся в наклейках и заклеенных краях. Внутри: тюбик антисептика, перекись водорода, бинты... Всё это казалось чужим, далёким, как из другого мира, в его дрожащих, почти бесчувственных руках. С трудом он опустился на край ванны, аккуратно разложил принадлежности на узкой поверхности, боясь нарушить хрупкий порядок вокруг. Пятна на полу были клеймом собственной слабости, и он изо всех сил старался не заляпать пространство ещё больше. Остатки водки лежали неподалёку. Изуку невольно хмыкнул, удивляясь своей внезапной рациональности: «Не зря не выбросил бутылку сразу...». В этом маленьком жесте была капля надежды, тихий луч в темноте, который он ещё не готов был отпустить.
Первое прикосновение спиртовой салфетки к ране заставило его резко вдохнуть и ощутить дрожь во всём теле, что проносилась огромной волной. Боль вспыхнула ярким огнём, но он стиснул зубы, даже не пытаясь ослабить нажим. Это было наказание, очищение, подтверждение, что он всё ещё здесь. Мысли блуждали где-то далеко, отправляя Изуку в прогулку по пустому полю. Это был короткий миг, когда он позволил себе не думать. Просто действовать, медленно повторяя уже вызубренные движения. Мидория замотал предплечья бинтами, неуклюже и слишком туго, но достаточно, чтобы остановить кровотечение. Когда он поднялся, его взгляд снова упал на зеркало. Противный вчерашний смех окутал его уши и хотелось разбить это чудовищное отражение опять. Но вместо этого Изуку просто закрыл дверцу шкафчика, отводя взгляд.
Рутина по новой заполонила его жизнь. В стоявший около матраса рюкзак полетел бинт, а на себя парень быстро напялил повседневные джинсы и кофту с длинным рукавом, хотя глаза мельком коснулись чёрных порванных со вчера повязок. Аккуратно переступая через стёклышки, Изуку проделал путь обратно к выходу, застывая на секунду для почтения красоты отражающихся многочисленных лучей солнца. На улице было удивительно тихо, и даже обычно знакомые лица ни разу не показались на виду, пока парень стоял у подъезда медленно куря. Прекрасное небо переливалось от чудесного золотистого к голубому, а свет прорывался сквозь немногочисленные облака, образуя линии. Его глаза зацепились за одинокую птицу, рассекавшую бездонное море и крутящуюся от удовольствия в своём утреннем плаванье. Она вертелась, кружила, прежде чем соединиться в танце с другой и исчезнуть за домами только для того, чтобы вернуться со всей своей стаей, улетая в сторону юга, ближе к теплу.
Жара накатывала всё сильнее, и в кофте становилось невыносимо душно. Изуку опустил взгляд к горизонту, чувствуя, как голова постепенно начинает кружиться от усталости и слабого головокружения. Он как-то протащил себя через всё это путешествие на метро, и, к своему же удивлению, решил пойти другим путём к заведению сэра Торино, не обращая внимания на то, что рискует опоздать. Большинство кафе и лавок на улице ещё не открылись, но лёгкий аромат уже готовящейся еды манил его и сводил желудок с ума. Слюнки невольно текли, и парень сжал плечи, стараясь как можно быстрее уйти с улицы и купить хотя бы что-нибудь у автомата. В этот момент каждый шаг казался тяжелей прежнего, а голод и усталость сливались в одно мучительное ощущение.
На улицах было подозрительно тихо, как-будто большинство ещё не встали. Изуку нёс себя по этим широким проспектам, вспоминая, как же тут людно по вечерам. В его наушниках играла слабая японская мелодия, заполняя эти одинокие улицы голосами исполнителей, и Изуку отдался в руки пустых мыслей снова. Мидория с энтузиазмом подошёл к уже знакомой двери и слабо дёрнул за ручку, но та не отозвалась. Секунда прошла, прежде чем его пальцы разжались, и он снова потянул — чуть сильнее, будто просто не приложил достаточно усилий. Глухой щелчок повторился.
Заперто.
Только тогда Мидория поднял взгляд на часы, висящие за стеклом, и всё стало ясно. Слишком рано. Он не посмотрел на время перед выходом, не задумался, что ресторан не откроется ещё как минимум час. Автоматизм, который вёл его сюда, рухнул, оставляя его наедине с тягучей, липкой пустотой. Он огляделся, будто кто-то мог заметить эту оплошность, но переулок был пуст. Так же пуст, как и улицы до этого. В голове сложился пазл, но он был бесполезен в его ситуации. Оставалось только ждать, поэтому Мидория медленно сполз на порог, складываясь пополам, пытаясь скрыться от солнца. Мидория вздрогнул, когда укол воспоминаний о вчерашней девчонке ударил по затылку. Он обошёл ту улицу стороной не просто так, выбрав более длинный путь, но любопытство раздирало его желудок с новой силой. Этот огонёк пришлось тут же потушить, увидев картинкой на чёрном экране закрытых глаз мокрый, холодный труп в малиновом чемодане. Никакого больше любопытства в его жизни, никогда.
Ветерок едва колыхал вывеску над входом, и её тихое поскрипывание было почти единственным звуком, кроме приглушённой музыки из наушника — этого едва слышимого фона, который отвлекал его от мыслей о том, что он увидел у реки. Изуку опустил взгляд и сосредоточился на трещине в асфальте, по которой беспокойно бегали мелкие букашки. Его мысли метались, не находя покоя точно также, как эти насекомые. На мгновение ему захотелось просто уйти — вернуться домой, лечь в кровать и сделать вид, что этого утра не было. Но он остался сидеть: ждать казалось проще, чем решать, что делать дальше.
Минуты бесконечно тянулись вязкой смолой, медленно растекающейся по песку. Солнечные блики прыгали по стеклянной витрине мелкими раздражающими искорками, жёгшими глаза и не дававшими сосредоточиться. Он с трудом закрыл их вновь, чувствуя, как неожиданный прилив тепла медленно пробирается сквозь одежду. Ласковая попытка солнца согреть холод внутри. Всё, что оставалось — это слушать: гул далёкого города, приглушённый скрип вывески, тяжёлое и неравномерное дыхание, слишком громкое в этом покое. Это были те невидимые нити, за которые он мог уцепиться, чтобы не утонуть снова в бездонном море страха. Ему нужно было вернуться к той девочке — хотя бы мельком почувствовать, жив ли ещё её дух или холодная система уже отбросила её душу на самый край, туда, где царит вечная тьма и тишина, где обитает лишь безмолвная смерть. Сердце сжималось от беспокойства и невыносимой тоски, но он ничего не мог поделать — остаться ровно здесь, в ожидании, было проще, чем сделать следующий шаг.
Удивительно было вспоминать вырезки из старых книг, которые он нашёл на Изнанке — в них подробно раскрывалось устройство этой вселенной и её иерархия. Всего существовало четыре ступени, каждая со своими особенностями и обитателями.
Самая верхняя ступень — первый уровень, это мир живых людей, где царят привычные каждому законы и правила. Это была основа, отправная точка для всего сущего на планете.
Второй уровень был домом для тотемов — мистических сущностей, пришедших с Изнанки, а также для душ мёртвых, которые ещё не покинули этот мир полностью. Здесь обитал Изуку — человек, связанный с границами жизни и смерти.
Ниже расположена сама Изнанка — измерение, недоступное для обычных смертных. Это загадочное пространство, полное опасностей и тайн, где законы физического мира практически не действуют. Несмотря на запреты, Изнанка проявляла терпимость к Мидории, периодически открывая перед ним свои двери.
И, наконец, четвёртый уровень — последнее пристанище душ. Это место очищения и перевоплощения, куда попадают мёртвый после исполнения своего желания, чтобы пройти через ритуалы очищения и подготовиться к новому циклу существования. Ступив на этот уровень, вернуться больше не получиться: это точка невозврата, за которой начинается новое бытие или вечный покой.
Такова была структура мира, сложная и многоуровневая, где каждая ступень переживала свою собственную реальность и имела уникальные правила взаимодействия между обитателями. Понимание этой иерархии было ключом к выживанию.
Возможно, дух той девочки всё же отправился на последний уровень, но её желание — месть — так и осталось неисполненным, и потому в это верилось с трудом. От одной только мысли о том, что им снова предстоит столкнуться, по спине пробежали ледяные мурашки. Размышлять о случившемся не хотелось вовсе — обрушившаяся тишина давила тяжёлым камнем на сердце. Сколько прошло времени, Изуку не мог точно сказать. Минуты растекались меж пальцев, ускользая в бездну. Но вдруг, вдали, отчётливо зазвучали шаги шефа. Внезапно что-то внутри него дернулось, словно холодный коготь сцепился с душой, и тело непроизвольно вздрогнуло — будто его застали на горячем, на каком-то тёмном, запретном деле. Эта простая поступь напомнила, что где-то рядом над ним всё ещё висит неумолимый суд.
Шеф появился в переулке с привычной быстрой походкой. Его маленькая фигура бросала короткую тень на тротуар, а в руках старик держал пластиковый пакет с какими-то контейнерами, как всегда, приходя раньше остальных, чтобы проверить поставки и открыть ресторан. Увидев Деку, сидящего у двери, он на секунду замер, потом шагнул ближе, наклонив голову.
— Ты чего так рано? — Голос был низким, слегка хрипловатым, но не жёстким.
Парень не поднял головы, просто пожал плечами. Ответа это не требовало, но шеф, прищурившись, внимательнее всмотрелся в его лицо. Глаза потемнели, губы сжались. В прошлом Торино видел слишком много таких людей, чтобы не распознать это состояние сразу.
— Ты выглядишь как... — Старик запнулся, подбирая слово, чтобы не задеть. — Как человек, у которого была очень тяжёлая ночь.
Было непривычно слышать от сэра Торино слова в такой манере. Обычно это были язвительные словосочетания, но никогда раньше он не подбирал, что сказать, дабы казаться мягким. Мидория поднял голову, и на секунду их взгляды встретились. Шеф заметил круги под глазами, бледность кожи и какое-то странное отрешение на лице. Затем взгляд скользнул к длинным рукавам кофты, края которой Изуку нервно одёргивал. Он мог бы задать вопрос, но не стал. Вместо этого шеф медленно сел рядом на порог, с хрустом опускаясь на корточки, придерживаясь за трость.
— Слушай, я не знаю, что у тебя там случилось, но тебе сейчас нужно что-то съесть, иначе свалишься прямо посреди смены. — Его голос был ровным, почти будничным, но внимательный взгляд не отпускал Мидорию ни на секунду. Он не ждал ответа. Поднявшись, Торино достал из пакета бутерброд в бумажной упаковке и поставил его рядом с парнем. Такие обычно сам шеф любил поесть вовремя обеденного перерыва. — Ешь. Мы откроемся через час, как обычно, а ты пока отдышись и приступай к работе — Он повернулся к двери, доставая ключи, но остановился на мгновение. — Если нужно поговорить... ты знаешь, где я.
Шеф осторожно открыл дверь и вошёл, оставив её приоткрытой — словно предоставляя Мидории выбор: остаться на пороге или сделать шаг внутрь. Ох, этот чёртов шеф! Мидории не нужна была его жалость или сожаление. Ему ничего не было нужно. Но этот мягкий, спокойный голос героя зажигал внутри давно потушенный далёкий огонёк домашнего уюта и безопасности. Он знает. Конечно, он знает. С самого начала, с первого взгляда он видел, что творится в голове у своего сотрудника, но не вмешивался — и Мидория не возражал. К счастью, здесь, в Японии, закон был на его стороне: вмешиваться в личное пространство человека запрещено, пока его поведение не причиняет вред окружающим или пока он сам не просит о помощи. В противном случае — даже если всё вокруг говорит о проблемах — закон не даёт права вторгаться без согласия. Это странное равновесие между молчанием и заботой давало Мидории ощущение тишины — и одновременно давило на сердце, оставляя напряжённый, невыраженный вопрос в воздухе.
Медленно Изуку подтянул к себе упаковку с сэндвичем и даже не догадывался, насколько на самом деле был голодным. Протяжно пережёвывая еду, дабы она сразу не закончилась, Изуку старался насладиться каждым откушенным кусочком. Всё, приготовленное шефом, было прекрасно, но именно этот бутерброд казался лучшей вещью на свете. Что-то внутри трепетало, заставляя дыхание останавливаться. Когда-то его мать делала ему бутерброды в школу, и, возможно, сделанные сэром Торино были совершенно другие, но они напоминали о давно потерянном доме. Глаза жгло и подступивший ком в горле не позволял сглотнуть. Мидории хотелось разреветься прямо здесь, на пороге ресторана, забыться в воспоминаниях о доме, но нужно было взять себя в руки.
Парень, не пережёвывая, закончил со своей едой и вскочил на ноги, тут же пожалев о содеянном. Темнота и головокружение сразили сразу, призывая руки облокотиться на дверной проём и подождать пару секунд, прежде чем двинуться в прохладу помещения. Две миленькие кошечки мирно спали рядом с кондиционером, что шеф включил на всю мощность, как только пришёл. Было темно, поэтому Мидория сделал часть своих дел заранее, раздвинув шторы и впуская золотистый свет внутрь компактного пространства. Бумага от бутерброда полетела в мусорку и Изуку автоматически делал то, что привык делать лучше всего: свою работу. Он переоделся, бросив рюкзак с вещами у выключенной батареи, и приступил опускать стулья, мыть столы, расфасовывать приборы.
Бинты неприятно натирали кожу, а раны пульсировали из-за жары при каждом движении. Его мозг был отключён и он действовал на автопилоте, перебирая посуду и помогая шефу с продуктами. Свою рутину Изуку делал медленно, ведь пришёл намного раньше, чем обычно, растягивая обязанности до времени открытия. Шеф периодически бросал на него свой косой взгляд, но решил впасть в ностальгию по своему геройскому времени, когда в яркие летние деньки работать было в радость. Мидория впитывал в себя его рассказы, как губка, стараясь визуализировать всё что угодно, только не вчерашний день.
Небольшая заторможенность всё сильнее раздражала Изуку. Он сам не понимал, почему реагирует так медленно, почему всё вокруг замедлилось, а мысли путались, как в густом тумане. Когда первые посетители уже во второй раз звали его, а он всё не мог собраться и подойти — внутри закипала горечь и стыд. Хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть из глаз окружающих. Изуку отчаянно пытался сосредоточиться на рутине — натирал столы чересчур долго, перекладывал предметы в ровные ряды, как будто это могло хоть как-то упорядочить хаос в голове. Каждая мышца в теле требовала отдыха, он чувствовал, как вот-вот рухнет, но каждый раз заставлял себя подняться, улыбнуться новым посетителям, скрывая дрожь в руках и усталость, что сковывала плечи. Когда он мыл чашки, руки тряслись настолько сильно, что едва не разбил одну из них. Он ощущал себя обузой, подумал, что именно его слабость мешает шефу, и, возможно, поэтому Торино всё чаще брал на себя заказы, отводя Изуку подальше от гостей. Внутри росло раздражение — жгучее, почти невыносимое. Он путал заказы, ронял вещи, разбил тарелку — каждая ошибка остра как нож. Изуку старался притворяться занятым, избегал подходить к столам, старался не вступать в разговоры с посетителями — всё, чтобы задержать время и успокоиться. Но внутри накапливалась буря эмоций, и однажды он просто не выдержал. Его голос вдруг вспыхнул резкостью, и он сорвался на посетителя — взрыв, которого так боялся, прорвал все барьеры.
— Вы вообще понимаете, как работать? — Нескрываемое раздражение мужчины пронзило воздух, и он указывал на разлитый чай с таким взглядом, что хотелось провалиться сквозь землю.
Мидория сжал челюсти, ощущая, как напряжение сжимает грудную клетку, сердце колотилось в висках. Каждое слово давилось в горле комом, мышцы каменели.
— Да, понимаю, — выдавил он тихо, но в голосе прорезалась ледяная сталь, которая сама по себе была вызовом. Гость замер, ощутив в голосе зазвучавшую угроза, от которой не спрячешься. В комнате повисла тягучая, тяжёлая пауза, пропитывая электричеством воздух. Мидория резко отвернулся, стараясь скрыть дрожь в руках, глаза избегали холодного и пронзающего взгляда шефа.
Обеденный перерыв стал для Изуку редким глотком свежего воздуха — некой иллюзией свободы в его бесконечно тяжёлом мире. Он медленно опустился на пол, прислонившись к холодной стене в кабинете, и осторожно погладил кошек, пытаясь успокоить тревогу, не отпускающую сердце. В голове крутились мысли о доме — о Мусутафе, о Токио, где ждали родственники и мать. Как она нежно проводила руками по его волосам, сидя рядом во время очередного фильма про героев. Как терпеливо слушала его бесконечные рассуждения, как вместе они рисовали картины — те, что украшали стены их прихожей. Или как просто гуляли в музее, в парке, в мире, полном тепла и беззаботности. Но эти мечты были призраками — он прекрасно понимал, что её уже нет. Она ушла навсегда и теперь существует только в этих мимолётных воспоминаниях, держащих его на плаву. Пока жив он, в самой глубине души ещё живёт и она одной последней несгибаемой надеждой. И всё же этот свет мерцает сквозь тьму безысходности. Даже если он вернётся домой, что ждёт его там? Система уже давно обрекла его на статус «беспричудный» — штамп в документах, от которого не отвертеться. Парня огласят сумасшедшим опять и закроют. Его жизнь под контролем, его тело — чужое поле для игры, и это страшит сильнее любых слов. В груди давит тяжесть боли, одиночества и страха. Слёзы подступают, но он глотает их, пытаясь не потерять последнюю искру, что связывает его с Инко. Ведь если он сломается сейчас, вместе с ним исчезнет и её часть, а это значит — забвение и конец для них обоих.
Голова кружилась от слабости, бинты на руках неприятно жгли под тканью. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь избавиться от липкого ощущения пота, но от этого стало только хуже. В тишине, когда не нужно было никого обслуживать или притворяться, внутри снова открылась пустота, которую он так упорно старался не замечать. Ресторан — обычно шумный и заполненный — сейчас казался тихим. На столе стоял белый пакет шефа с пустыми упаковками, напоминающие контейнеры для сухой лапши. Шеф смеялся, что пластик в такую жару деформировался, становясь похожим на вязкого слизня, и что однажды сэр Такеда принёс шефу подарок на день рождения, но из-за температуры коробка расплавилась, обволакивая симпатичный тортик. Это была мелочь, ничего не значащее воспоминание, но оно задержалось в голове. Изуку нахмурился. Почему эта мысль посетила его именно сейчас?
Он вытащил телефон из кармана, подержав его в руках немного дольше, чем нужно. Экран зажёгся, отразив в тусклом свете пустоту списка сообщений. Последние контакты — шеф, Такеда, старые напоминания. Он пролистал вниз, пока не нашёл имя Хитоши. Сердце стукнуло глухо, почти незаметно. Зачем писать? Пронеслось в голове. У него наверняка есть дела поважнее, чем возиться со мной. И вообще, что сказать? Это будет выглядеть странно. Мидория снова положил телефон на стол, но через мгновение пальцы сами подняли его обратно.
— Чёрт... — Выдохнул он тихо. Набирая текст, Изуку не думал, просто позволял словам течь.
•Greenhouse• is typing...
«Привет. Как ты? Умираешь от жары?»
Он перечитал сообщение, едва ли понимая, зачем это написал, и замер с пальцем над кнопкой отправки. Пять секунд, десять. Наконец, не выдержав собственной нерешительности, Изуку нажал на экран. Телефон упал на стол став слишком тяжёлым. Мидория откинулся на стенку, глядя в потолок. Ощущение внутри было странным. Смесь лёгкого беспокойства и облегчения. Наверное, это была ошибка. Изуку прикрыл глаза, испуская тяжёлый вздох. Где-то глубоко внутри теплилась едва уловимая надежда. Неважно, что скажет его новый знакомый, неважно, ответит ли он вообще. Главное, что он осмелился сделать этот шаг.
Через какое-то время телефон зазвенел оповещая о полученном сообщении.
Coffeecat
«Привет. О Всемогущий, да, в классах слишком жарко, даже в летней форме
Ты как?
Дай угадаю, работаешь»
•Greenhouse•
«Ну, допустим да
Работа. Жара. Всё по плану
Я настолько устал, что пожелал посетителю «хороших выходных!», хотя сегодня понедельник...
Думаю, мне стоит уволиться.»
Coffeecat
«.
Точка
Тебе и правда стоит попроситься уйти
Где ты работаешь?»
•Greenhouse•
«Ахах, больше не ставлю, извини
В ресторане в центре
Тут утром не так много гостей, но делать вообще ничего не хочется»
Coffeecat
«Зато тебе работы меньше, хех
Во сколько ты заканчиваешь?
Не хочешь увидеться? Мы могли бы встретиться где-нибудь или я зайду, только скажи, куда идти»
Мидория чуть не подавился слюной, резко дёргая Кофе за шёрстку, за что та укусила парня за пальцы, отходя к своей подружке. Изуку шёпотом извинился, возвращаясь к переписке. С одной стороны, ему нужно проверить духа, нужно убраться в квартире, нужно придумать, что делать с трупом. С другой, он не хотел туда возвращаться. Он желал быть немножечко эгоистом сегодня, наплевать на нужды других и просто отдохнуть, проверить какого это, пойти навстречу другому.
•Greenhouse•
«Может быть
После семи
shoryu izakaya»
Coffeecat
«Отлично! Я зайду за тобой
Мне по пути»
В груди разливалось трепетное предвкушение, зажигая с новой силой в сердце забытый огонь. Нервозность от будущей встречи сковывала, но вместе с тем в глубине что-то бурлило и звало вперёд, даря надежду и живой азарт. Казалось, даже шеф уловил эту тихую перемену в настроении, с лёгкой заботой спросив, всё ли у него в порядке. Изуку стало легче сосредоточиться: мысли, занятые предстоящей долгожданной прогулкой, распутывали путы растерянности. Это внутреннее «накручивание» несло в себе удивительную силу, давая возможность не только делать дела, но и ощущать каждое мгновение, переживать, но без излишней тревоги. Вялость всё ещё не покидала тело, хотя теперь Изуку мог справляться с поставленными задачами, находя в этом тихую победу. Ресторан постепенно погружался в умиротворённую тишину вечернего затишья. Вся суета и гул посетителей уступили место мягкому звуку кондиционера и лёгкому скрипу стульев, которые Изуку аккуратно поднимал на столы. Он вымыл руки — холодная вода оживила кожу, скользя по запястьям и касаясь зудящих ран, принося крохотное облегчение и умиротворение. Мидория всё ещё боролся с сомнениями — а правильно ли он поступил, согласившись? Но когда форма уже лежала в рюкзаке, он понял, что назад пути нет, и это ощущение решимости снимало тяготящий груз с плеч. Впереди — новый шаг, новый вызов, и сердце стучало в такт этому неизведанному будущему.
Выйдя из ресторана, солнце уже почти спряталось за горизонтом, оставив после себя лишь золотистое свечение на небе. Шинсо стоял неподалёку, привалившись спиной к стене, с телефоном в руках. Он выглядел совершенно спокойно, в отличии от Изуку. Парень поднял голову, услышав звук открывающейся двери и бубенчиков. На его лице появилась лёгкая улыбка, выглядя так, будто он специально ждал этого момента, чтобы её показать.
— Как день прошёл? — Спросил Шинсо легко, отрываясь от телефона. Изуку почувствовал странное сочетание усталости и облегчения. У него всё ещё болели руки, а голова гудела от недосыпа, но сейчас всё это потихоньку отступало, заполняясь энтузиазмом.
Просто обычная прогулка, повторил он про себя, подходя ближе. Но сердце билось чуть быстрее, чем хотелось бы, а рука, в которой он сжимал ремень своего рюкзака, слегка дрожала.
— Как всегда, ничего нового, — коротко ответил Мидория подходя ближе. Тупица, откуда же ему знать его личное «как всегда».
— Отлично. Тогда у меня план: пойдём искать самое холодное мороженое в этом районе. Иначе мы оба сейчас умрём.
— Мороженое? — Изуку удивлённо поднял бровь.
— Ты сам говорил, что в такую жару лучше ничего не делать, — ответил Шинсо с напускной серьёзностью. — А это почти «ничего».
Деку не смог сдержать смех, хватаясь больной рукой за живот и слегка подрагивая в плечах. Почему бы и нет. Подумаешь, потратит деньги на мороженное. Долг был выплачен, почему бы теперь не отпустить себя на секунду? Ребята тронулись с места, и Изуку почувствовал освежающий прохладный ветер на коже. Он шёл чуть позади, давая Шинсо вести. Деку смущало некое внутреннее напряжение, когда спустя пару минут они не разговаривали, идя в полной тишине. Было понятно ещё в прошлый раз, что фиолетово-волосый не из общительных, но сегодня и Мидория был на исходе своих сил.
— Вон тот киоск, — произнёс Шинсо, нарушая тишину, указывая на ближайший угол, — продаёт лучшую газировку. Хотя я уверен, они отдают её почти бесплатно из-за постоянно сломанного холодильника.
Мидория тихо хмыкнул, улыбаясь воспоминаниям о магазине Такеды.
— То есть к нам ты ходишь тоже из-за постоянно сломанного холодильника? Ох, что же будет, если я расскажу боссу о разгадавшем его схемы человеке. — Наигранность звучала забавно и вроде бы лёд между ними тронулся. Изуку оторвал свой взгляд с асфальта и огляделся по сторонам. Его длинные кудрявые пакли периодически закрывали вид из-за ветра, приходилось часто зачёсывать рукой волосы за уши, но это помогло справить с незнанием, куда деть свои культяпки. Ощущалось такое интересное чувство — идти рядом с кем-то и просто существовать в этот момент. Мидории казалось, что его молчание звучит громче, чем должно, но этот парень вроде бы даже этого и не заметил. Возможно привык, возможно это было нормальным для Шинсо.
— Упс, попался! — Хитоши ухмыльнулся, играючи подняв руки в жесте «сдаюсь», но в глазах играл азарт, никакого раскаяния. — Хотя, если честно, это далеко не единственная причина.
— У тебя есть ещё какие-то причины кроме того, чтобы сэкономить? — Брови взлетели вверх, для Изуку это было в самом деле удивительным. К данному моменту он уже оправдывал покупку чего либо просто ценой, другие версии были попросту не нужны.
— Ну, вы достаточно близко к моему дому и работаете круглосуточно с самым большим выбором еды в такой час, — в голосе Шинсо была непринуждённость и спокойствие. Он шёл уверенно, точно зная, куда ведёт нового знакомого.
— Значит, теперь ты будешь нашим постоянным клиентом по ночам? — Изуку прищурился, немного наклоняясь вперёд. Кажется ему даже нравилось слушать этого человека. Странное чувство, почти чуждое... но не неприятное.
— Почти VIP персона, — улыбнулся Хитоши и добавил, будто признание: — Кто ещё будет обходить магазин в два часа ночи ради пары роллов и нормального чая? Это почти ритуал, знаешь ли. Помогает отвлечься и хоть немного снять стресс.
Их шаги отзывались негромким эхом по просторной немноголюдной улице, окутанной мягким вечерним светом фонарей. В воздухе ощущалась лёгкая прохлада, а редкие прохожие спешили по своим делам, впитываемые вечерним городским шумом. Хитоши с живым интересом ловил в темноте мельчайшие детали: блеск витрин, мерцание вывесок, аромат свежеиспечённого хлеба, доносившийся из небольшого кафе на углу. Он рассказывал о своих походах в тайные магазинчики, оживляя их представление в голове своими словами. Изуку слушал, погружённый в атмосферу, запоминая каждую тёплую нотку рассказа. Для него всё вокруг казалось новым — многие места, знакомые с прошлого года, уже закрылись, и в лучах уличных ламп виднелись только немногие супермаркеты, куда уместно было возвращаться. Шинсо, напротив, с энтузиазмом заходил в каждый магазин, ловя в их приглушённом вечернем свете что-то особенное. Для него, переехавшего сюда всего лишь несколько месяцев назад, каждый шаг по этому городу был приключением, наполненным тихой магией ночного города и множеством новых открытий. Их прогулка плавно текла в такт танцующего, усталого города и легкого шёпота улиц, наполняя их дружеской расслабляющей беседой.
— Теперь, если что, я знаю где найти «эксперта по сломанным холодильникам». — Изуку тихо хихикнул. Этот парень был странным, слишком странным, чтобы чувствовать себя рядом с ним неловко. Он понимал слабые шутки самого Мидории и это льстило даже слишком сильно.
— Обещаю, в заведении, куда я тебя веду, будут только работающие холодильники. — Шинсо ухмыльнулся, направляясь вперёд, оставляя Изуку на мгновение позади. Высокий парень шёл с расправленными плечами и в лучах света выглядел потрясающе. Хотелось повторить за ним, выпрямиться и впервые за долгое время почувствовать, что он действительно готов идти вперёд, даже если это всего лишь прогулка за мороженным.
И на самом деле фиолетово-волосый не обманул. Маленькое заведение, имевшее всего-то три стола внутри и снаружи, выглядело очень миленько, привлекая к себе посетителей. Группа стариков играла в карты, сдвинув два стола, а парочки сидели внутри, зависая на футбольный матч, показанный по телевизору на стене. Оставленный столик на троих был идеальным местом для того, чтобы сесть и взять себе по шарику мороженного. Снаружи было достаточно места, чтобы сидеть свободно, но и не слишком далеко от шума заведения. Мидория, не споря, последовал за Хитоши.
— Что будешь брать? — спросил Шинсо, рассматривая меню над стойкой.
— Даже не знаю, — ответил Мидория, всматриваясь в цветные субстанции за стеклом у бара и слегка пожимая плечами. — шоколадное наверное.
Шинсо заказал два мороженых — себе нежно-зелёное с мятой, а Изуку — сладкое чудовище с густым топпингом. Подросток убеждал себя, что терпеть не может сладкое, но мелкий чертёнок внутри склонял в сторону выбора определённого вкуса, кое в детстве часто выбирала ему Инко. Внутри магазина тёплый запах свежих вафель смешивался с ванилью и лёгкой ноткой карамели. По углам весело болтали подростки — их голоса то взмывали в радостные крики, когда на экране показывали забитый гол, то мгновенно стихали, когда продавщица бросала на них строгое, но игривое "А ну-ка, не шалите!". От напускной строгости женщины с губ сорвался тихий смешок, и Мидория прикрыл улыбку руками, быстро переводя взгляд на такого же улыбчивого Шинсо. Пока они ждали заказ, Изуку бросил в разговор что-то лёгкое, поведав о странном клиенте, который однажды зашёл к нему на работу посреди ночи, твёрдо уверенный, что магазин Такеды был раньше секс-шопом. Шинсо ловко подхватил тему и начал рассказывать забавную историю из своего родного города — о нелепых случаях и разговорчиках с соседями, которые превращали обыденность в маленькое приключение. Мидория слушал, изредка кивая и тихо хихикая, но его молчание теперь было иным — спокойным, лёгким, не тем давящим одиночеством, которое часто навещало его в тихие вечера. Сейчас эта пустота уютно заполнялась рассказами Шинсо, а Изуку был рад просто быть здесь, наслаждаясь тёплой атмосферой и живым диалогом под мерцанием вечерних огней.
Когда принесли мороженое, они почти не разговаривали, с жадностью уплетая сладкую прохладу, будто боялись, что она вот-вот исчезнет. В голове Мидории промелькнула мысль: как бы здорово было привыкнуть к таким тихим, уютным вечерам. Музыка из кафешки тихо уносила его в спокойную лагуну, откуда совсем не хотелось возвращаться. Но уже стемнело, и у станции, где их пути расходились, повисла лёгкая пауза. Шинсо неожиданно провёл рукой по затылку и слегка наклонился вперёд — словно проверял, дойдёт ли Мидория домой. Этот непривычный жест взрослого человека вызвал в сердце Изуку тёплую волну заботы и нежности.
— Надо будет сходить туда ещё раз. Тебе как, понравилось? — Спросил он, встав на ступеньку эскалатора.
— Очень! Я бы выбрал какой-нибудь день на следующий неделе, что думаешь? — Ответил Мидория, опуская взгляд и пытаясь вспомнить каждую деталь дня, дабы по возвращению зарисовать.
— Почему нет, можно было бы выбраться в центр, ну или поискать новое интересное место, — усмехнулся Шинсо. Изуку блеснул своими зелёными глазами, бросая вызов высокому парню:
— Только если там будут работающие холодильники.
— Ну ты и придурок, — ухмылка Шинсо была от уха до уха, и он легонько стукнул Изуку по плечу. Мидория совершенно точно мог бы пойти погулять так хоть завтра. Они обменялись короткими прощаниями, и Мидория, держа руки в карманах, отправился к своей одинокой коммуналке, забывая про духа девочки хотя бы на сегодня.
Многоэтажка выглядела так же, когда он вернулся, освещённая лишь жёлтым слабым светом фонарей улицы. Лифт не работал, подниматься на девятый этаж было лень и парень периодически давал себе передышку, но потом делал глубокий вдох и передвигал ноги дальше. Когда он открыл дверь квартиры, его встретил привычный запах пыли и алкоголя. Прихожая всё так же была завалена обувью, а на крючках уже не помещались чужие кофты. Пройдя по тихому ночному коридору, Изуку скрылся за дверью своей комнаты. На полу всё ещё лежали разбросанные осколки стекла так же, как и утром. Свет от уличного фонаря проникал сквозь плохо зашторенное окно, отбрасывая бледные полосы на деревянные доски пола.
Мидория на мгновение остановился, просто глядя на беспорядок. Утром это всё казалось чем-то огромным, непреодолимым. Но теперь... теперь он просто разулся, убрал сумку в угол и взял совок с метлой из ванной комнаты. Каждое движение давалось ему чуть легче, чем ожидалось. В первую очередь он собрал крупные куски стекла, складывая их в плотный бумажный пакет. Потом подмёл всё остальное, пока пол снова не стал гладким. Пылесос сейчас бы выручил, да вот сожители могут его выкинуть раньше, чем он сможет приступить к последнему штриху уборки.
Не каждый оценит жужжание в такой час, а Мидория не хотел бы их и вовсе будить. Закончив, Изуку поднялся и отставил пакет к двери, дабы не забыть выкинуть на следующий день. Мидория не медлил, отправляясь в душ, чтобы поскорее смыть остатки пыли и грязи с себя. Руки устали, раны всё ещё ныли, но в глазах больше не было той тьмы, которая преследовала его утром. Вместо этого там было что-то другое.
Что-то целое.
Он провёл рукой по лбу, смывая капельки пота, и задержался у зеркала чуть дольше обычного. Душ мягко лил тёплые струйки, смывая с него груз дня и тяжесть мыслей. Голова плела тихую, ленивую мелодию, медленно уходящую вниз вместе с водой. Комната в коммуналке впервые за долгое время казалась не просто колодцем одиночества, а настоящим укрытием — своим и живым. Свежий запах чистоты, постель с новыми простынями, запах недавно намытого пола — всё это впитывало в себя усталость и придавало сил, тихо шепча: «Ты дома». Подросток рухнул на кровать, лицом уткнулся в мягкую подушку, позволяя себе наконец расслабиться и забыться. В голове мелькали тени — пропавшая без вести школьница, то, что с ней произошло. Он знал, что должен составить досье, написать записку, окунуться в череду расследований и, наконец, покончить с этим... Но не сегодня. Сегодня он позволял себе отложить тревоги, отпустить бремя чужой мести. Сегодняшняя ночь была его, и в душной тишине комнаты за его закрытыми глазами вспыхнуло первое настоящее чувство покоя за долгие месяцы.
От автора: это что? Новая, спокойная глава? Вы верите в это? Пожалуйста, кто-нибудь, обратите на символизм, который я пыталась внести в некоторые строчки. Кстати! Заметили? У меня слог немного поменялся, что думаете? (это я просто грамотной стала, не на долго, конечно).