Птенчик для Тюремщика

Часть I: Шёпот диагнозов

Дверь в палату была не дверью, а тонкой занавеской из зелёной ткани, отделявшей один мир от другого. С одной стороны — грохот, кровь, запах пороха и крики. С другой — должна была быть тишина. Но там, за этой тканью, была она. Лорелей. Мой птенчик. Мой смысл дышать и сражаться.

Я откинул занавеску.

Комната была маленькой, освещённой мягким, приглушённым светом. В центре, на функциональной больничной койке, лежала она. Такая маленькая под белым одеялом, что сердце ёкнуло от страха. Её лицо было бледным, почти прозрачным, как фарфор. Тёмные ресницы лежали на щеках тенями. На руке — катетер, на груди — датчики кардиомонитора, который тихо и монотонно пикал, выводя зелёную линию её жизни на экран. Пик-пик-пик. Ровно. Слишком ровно для её сердца, для её больного, капризного сердца.

Я замер на пороге, не смея шагнуть, боясь своим видом — перепачканным, окровавленным, диким — нарушить эту хрупкую картину. Пахло антисептиком и озоном. И под этим стерильным запахом я уловил другой, едва уловимый — её запах. Душистый мышиный горошек и что-то горькое, лекарственное.

Врачи заметили меня первыми. Их было трое у койки. Двое мужчин и женщина. Все в белых халатах. Главным я сразу отметил доктора Леонти — пожилого, с умными, усталыми глазами и седой бородой. Он оторвался от изучения кардиограммы, кивнул мне, но пальцем у губ показал на спящую.

— Дон Руссо. Тише. Она в поверхностном сне. Седативные выводятся, но нервная система истощена.

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Мой взгляд прилип к её лицу. Я искал следы боли, страха, страданий. Находил только глубочайшую, вымотанную усталость.

— Как она? — выдохнул я, наконец подойдя ближе, но не к изголовью, а к ногам койки, как будто боялся своим присутствием навредить.

Леонти обменялся взглядами с коллегами. Женщина, невысокая, с собранными в тугой пучок каштановыми волосами и очками в тонкой оправе, сделала шаг вперёд. Её голос был низким, спокойным, как струя тёплой воды.

— Я — доктор Сильвана Россо, кардиолог и реаниматолог. С вашего разрешения, дон Руссо, мы проведём брифинг. Но не здесь. Дайте ей поспать ещё час. Это лучшее лекарство прямо сейчас.

Мне хотелось кричать, что я не сдвинусь с места, что я буду смотреть на неё, пока она не откроет глаза. Но разум, холодный и расчётливый, который всегда спасал меня в перестрелках, взял верх. Они были правы. Мне нужны были факты, а не эмоции. Факты, чтобы понять, как её лечить, как ей помочь.

— Хорошо, — моё собственное слово прозвучало хрипло. — Где?

— В соседней комнате. Мы собрали всех, кто её осматривал.

---

Комната для персонала была чуть больше кладовки. Стол, несколько стульев, кофеварка, гудевшая на подносе. Здесь пахло кофе и стрессом. В комнате их было семеро. Семь белых халатов, семь пар глаз, смотрящих на меня с профессиональной сдержанностью, за которой я угадывал страх, уважение и усталость.

Я сел на стул, откинувшись на спинку. Боль в бедре накрыла горячей волной, как только адреналин окончательно отпустил. Я стиснул зубы, игнорируя её. Мои руки, в кровоподтёках и ссадинах, лежали на столе. Я не был здесь доном Руссо, хозяином сицилийских ночей. Я был просто человеком, который боится за свою любовь. И они это чувствовали.

Первой начала доктор Россо, кардиолог. Она положила передо мной распечатанные графики и снимки.

— Дон Руссо, начну с главного — с её сердца. Вы знаете о её диагнозе: гипертрофическая кардиомиопатия с обструкцией выносящего тракта левого желудочка. Проще говоря, стенки её сердца утолщены, что мешает нормальному току крови. Это генетическое, врождённое. До похищения, судя по истории болезни, которое нам передал доктор Леонти, состояние было плохое но не критическое и что она понемногу приходила в норму. Она принимала бета-блокаторы, вела щадящий образ жизни.

Она сделала паузу, посмотрела на меня поверх очков. Её взгляд был безжалостно честным.
— Теперь ситуация критическая. Стресс, который она перенесла... это не просто эмоциональный шок. Её организм, и в первую очередь сердце, подверглись химической и психофизиологической атаке колоссальной силы.

Она ткнула пальцем в график ЭКГ.
— Смотрите. Учащённый ритм — синусовая тахикардия. Электрическая нестабильность миокарда — вот эти пики. Это прямая угроза жизнеугрожающей аритмии, фибрилляции желудочков. Её сердце работает на пределе, словно мотор, который крутят на максимальных оборотах, игнорируя красную зону. Причиной стало сочетание факторов.

Доктор Россо вздохнула и откинулась на стул.
— Фактор первый: инъекционный психотропный препарат, которым её, судя по показаниям других девушек, держали в состоянии управляемой подавленности. Мы взяли анализы крови. Там следы мидазолама в высокой дозировке и производного клонидина. Это мощный седативный эффект плюс угнетение сосудодвигательного центра. Для здорового человека — тяжёлое отравление. Для её сердца — бомба замедленного действия. Препараты вызывали резкие скачки артериального давления, чередующиеся с глубокими провалами. Каждый такой скачок — это титаническая нагрузка на утолщённую, неэластичную сердечную мышцу.

Во рту у меня стало сухо. Я представил её, мою хрупкую Лоре, прижатую к стене, когда в неё впрыскивали эту дрянь. Её испуганные глаза, которые должны были потухнуть под химическим туманом. Мои пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели.

— Фактор второй, — продолжила кардиолог, — постоянный страх. Страх — это выброс адреналина и кортизола. Гормоны стресса сужают сосуды, заставляют сердце биться чаще и сильнее, повышают потребность миокарда в кислороде. Её сердце, и без того скудно снабжаемое кровью из-за утолщённых стенок, буквально задыхалось. У неё были приступы стенокардии — боли в груди. Девушки слышали, как она задыхалась по ночам. Как плакала от боли, но плакала тихо, чтобы не вызвать охранников.

Каждое слово было как удар ножом в моё собственное сердце. Я закрыл глаза на секунду, пытаясь взять себя в руки. «Задыхалась по ночам». Моя девочка. Моя смелая, упрямая девочка, которая боялась даже громко заплакать.

— Фактор третий, — голос Россо стал ещё тише, — обезвоживание и истощение. Её кормили ровно настолько, чтобы не умереть. Воды давали мало. Для сердца, работающего в аварийном режиме, нарушение электролитного баланса — катастрофа. Это прямой путь к отёкам, тромбам и внезапной остановке.

Она положила на стол второй листок — эхокардиограмму, чёрно-белое изображение сердца.
— Мы сделали УЗИ. Обструкция усугубилась. Градиент давления в выносящем тракте теперь не 30 мм рт. ст., как было в стабильном состоянии, а все 55. Это погранично-тяжёлое состояние. Её сердце... оно на грани срыва. Один сильный испуг, одна паническая атака — и оно может не выдержать.

Я поднял на неё взгляд. В нём не должно было быть ничего, кроме ледяной решимости. Так я думал. Но доктор Россо, похоже, увидела в нём что-то ещё — отчаянную мольбу.
— Что делать? — спросил я, и мой голос был тихим, лишённым всякой властности.

— Сейчас мы делаем всё возможное, — ответила она. — Капельницы с электролитами, мягкие диуретики, чтобы снять возможные отёки, и очень осторожно, под постоянным мониторингом, вводим её обычный бета-блокатор, но в минимальной дозе. Мы должны замедлить ритм, снизить потребность сердца в кислороде, но делать это крайне аккуратно, чтобы не спровоцировать резкий обвал давления. Главное сейчас — максимальный физический и эмоциональный покой. Никаких волнений. Никаких воспоминаний. Она должна находиться в вакууме. Хотя бы неделю. Тогда, возможно, мы стабилизируем состояние и вернёмся к прежней, компенсированной стадии. Но, дон Руссо...
Она снова сделала паузу, выбирая слова.
— Но повреждения есть. Стресс такого масштаба не проходит бесследно для такого органа. Риск внезапной сердечной смерти... он вырос. Кратно. Она должна быть под постоянным наблюдением. И вам нужно быть готовым к тому, что в перспективе, когда она окрепнет, может встать вопрос об оперативном вмешательстве. Септальной миэктомии. Это серьёзная операция на открытом сердце.

Операция на открытом сердце. Эти слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые. Я кивнул, переваривая информацию. Каждый факт, каждая цифра врезались в память. Я должен был всё это запомнить. Понять.

— Спасибо, доктор, — сказал я. — Делайте всё, что считаете нужным. Деньги, оборудование, специалисты — всё будет. Спасите её.

Доктор Россо кивнула и уступила место следующему специалисту.

Это был мужчина лет сорока, сухощавый, с острым взглядом и быстрыми движениями. Он представился как доктор Альбанезе, токсиколог и анестезиолог-реаниматолог.

— Моя задача, дон Руссо, — вывести из её организма весь химический мусор и оценить ущерб от седации, — начал он, открывая ноутбук. — Анализы подтвердили: коктейль был подобран профессионально. Мидазолам — быстрый и мощный транквилизатор, вызывает амнезию, сонливость, подавление сознания. Клонидин — снижает давление, вызывает сухость во рут, усиливает седативный эффект. Их вводили, судя по всему, регулярно, чтобы держать её в состоянии «овоща». Но не только её.

Он посмотрел на меня.
— Всех девушек. Это стандартная практика для подобных... заведений. Но для синьорины Лорелей, с её фоновой патологией, это было особенно опасно. У неё развилась лекарственная депрессия дыхания. В анализах газов крови — признаки лёгкого ацидоза. Проще говоря, её организм из-за угнетения дыхательного центра недополучал кислород. Что, разумеется, усугубляло состояние сердца.

Я слушал, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Они превратили её в овощ. Лишили воли, сознания, затуманили её светлый ум.
— Были ли... побочные эффекты? Галлюцинации? — спросил я, вспомнив, как однажды видел человека под воздействием подобных препаратов.

— Обязательно, — кивнул Альбанезе. — При выходе из состояния длительной седации, особенно такой грубой, неизбежны спутанность сознания, дезориентация, возможны панические атаки, зрительные и слуховые иллюзии. Она может не узнавать вас, может пугаться, может вести себя неадекватно. Это пройдёт по мере выведения препаратов. Мы помогаем ей: капельницы с физраствором и глюкозой для ускорения диуреза, гепатопротекторы для поддержки печени, которая перерабатывала эту химию. Прямой угрозы жизни от токсического воздействия сейчас нет — острый период миновал. Но последствия для нервной системы... об этом лучше спросите у невролога.

Он отодвинул ноутбук. — Физически, её тело очистится за несколько дней. Психологически... это займёт гораздо больше времени.

Следующей встала молодая женщина с мягким, добрым лицом, но с твёрдым подбородком. Доктор Конти, невролог.

— Дон Руссо, я изучала функцию её центральной нервной системы, — начала она. — И у меня есть как плохие новости, так и, осторожно, хорошие. Плохие: на ЭЭГ — признаки общего угнетения корковой активности. Это последствия химической седации. Скорость реакций, память, концентрация внимания — всё это будет серьёзно страдать в ближайшие недели. Она будет быстро утомляться, может жаловаться на головные боли, головокружение. Возможны микротреморы — дрожание пальцев рук. Это обратимо, но потребует времени и, опять же, покоя.

Она перевела дух.
— Теперь хорошее. Несмотря на химическое воздействие, у неё не выявлено признаков органического повреждения мозга. Ни инсультов, ни кровоизлияний. Это огромная удача. Более того, её базовые рефлексы сохранены. Она реагирует на боль, на свет, на звук. Когда мы выводили её из глубокой седации, она инстинктивно пыталась отшатнуться от яркого света фонендоскопа. Это здоровый, нормальный рефлекс. Он говорит о том, что её глубинные структуры мозга, отвечающие за выживание, не пострадали. Её психика подверглась чудовищному давлению, но фундамент, база — цела. Это даёт надежду на восстановление.

— А память? — не удержался я. — Она будет помнить... что с ней было?

Доктор Конти покачала головой.
— Сложно сказать. Препараты вызывают антероградную и ретроградную амнезию. То есть она может не помнить как события, которые были ДО инъекций, так и то, что происходило ПОСЛЕ. Скорее всего, её воспоминания о периоде плена будут отрывочными, обрывочными, как кошмарные сны. Это, возможно, к лучшему. Полное вытеснение травматичных воспоминаний — защитный механизм психики. Но он не срабатывает всегда. Могут быть флэшбеки, ночные кошмары. Здесь уже работает коллега.

Она кивнула в сторону пожилого мужчины с седыми висками и спокойными, всепонимающими глазами. Доктор Фабио Мартини, психиатр и психотерапевт.

Он не стал показывать бумаг. Он сложил руки на столе и заговорил мягким, бархатным голосом, который, казалось, был создан для того, чтобы успокаивать.
— Дон Руссо, мы с вами говорим о душевных ранах. Они глубже физических. Ваша синьорина пережила ситуацию беспомощности, заточения, постоянной угрозы и насильственного химического подавления воли. Это классический комплекс пленника, помноженный на тяжёлое соматическое заболевание. Что я увидел, когда она начала приходить в себя? Глубочайшую апатию, чередующуюся с приступами безотчётного страха. Она не плакала. Она замирала. Это более тревожный симптом, чем истерика. Она научилась отключаться, уходить в себя, чтобы выжить.

Каждое его слово било точно в цель. Я видел её такой. Видел в её глазах эту пустоту, когда она только приехала в Сан-Стефано. Она уходила в свою раковину. Теперь эта раковина стала её крепостью и тюрьмой одновременно.

— Её первое осознанное движение, когда она поняла, что её везут не охранники, а чужие люди, было не борьбой, а полным подчинением, — продолжал психиатр. — Она обмякла, закрыла глаза. Это поведение жертвы, которое вырабатывается, когда сопротивление бесполезно. У неё, судя по рассказам других девушек, не было истерик, попыток сопротивляться. Она тихо выполняла приказы, тихо страдала от боли в сердце. Это означает, что травма очень глубока. Она сломала её волю к активному сопротивлению.

Во рту у меня был вкус крови — я прикусил щёку изнутри.
— Что теперь? — выдавил я.

Теперь — безопасность, — твёрдо сказал доктор Мартини. — Ей необходимо заново, на уровне инстинктов, усвоить, что она в безопасности. Что её не тронут, не причинят боль, не сделают укол. Для этого нужны постоянство, предсказуемость, ваше спокойное присутствие. Но не давление. Никаких вопросов «как ты себя чувствуешь?», «помнишь ли?». Она должна сама, в своём темпе, начать выходить. Мы поможем ей медикаментозно — очень лёгкие, современные антидепрессанты и противотревожные, которые совместимы с её кардиолечением. И, когда она будет готова, — психотерапия. Медленная, осторожная. Возможно, арт-терапия, так как вербализовать такой опыт поначалу будет невероятно сложно.

Он посмотрел на меня прямо.
— Ваша роль, дон Руссо, критически важна. Вы должны быть её тихой гаванью. Не бурей, не страстью, не напоминанием о том мире, из которого её вырвали. А тихим, прочным, непоколебимым берегом. Вы понимаете разницу?

Я понимал. Это было самое сложное. Быть не Данте, который сметает всё на своём пути, а быть тишиной после взрыва. Быть покоем. Это было для меня неестественнее, чем штурмовать укреплённый объект. Но я был таким с ней все время до похищения. По крайней мере старался таким быть.
— Понимаю, — сказал я. — Я постараюсь.

Дальше говорил диетолог, пожилая синьора с мягкими руками, которая показала мне план питания: всё протёртое, лёгкое, с упором на калий и магний для сердца, с полным исключением соли, кофеина, всего, что может возбуждать нервную систему или нагружать сердце.

Потом — медсестра, которая подробно рассказала о режиме: как часто поворачивать, как следить за катетером, как реагировать, если она забеспокоится во сне.

Последним снова взял слово доктор Леонти, как главный координирующий специалист.
— Данте, — он впервые назвал меня по имени, и это прозвучало не как фамильярность, а как обращение старшего товарища. — Ты получил полную картину. Её тело и душа прошли через ад. Она хрупка, как стекло после пожара. Малейшее неверное движение, резкий звук, грубое слово — и мы можем получить острый коронарный синдром, отёк лёгких или глубокий психотический эпизод. Ты должен оставить свою войну за дверью. Здесь, в этой палате, ты не дон. Ты — её каменная стена. Ты — её лекарство. Тебя она, возможно, боится меньше всего, потому что в тебе для неё зашит код безопасности. Но даже тебе нужно быть осторожным.

Я молча кивнул, впитывая каждое слово. Мой мозг, привыкший анализировать угрозы и строить планы, уже перерабатывал полученную информацию в инструкции к действию. Никаких громких звуков. Никаких резких движений. Говорить тихо, спокойно. Не спрашивать. Не требовать. Быть рядом. Контролировать каждую свою эмоцию.

— Можно к ней теперь? — спросил я, и голос мой сорвался на полуслове.

— Да, — кивнул Леонти. — Но сначала пусть сестра обработает твою ногу. Ты здесь истекаешь на пол. И переоденься. В чистое. От тебя пахнет войной, а ей нужен мир.

Я не стал спорить. Медсестра, та самая, с практичными руками, быстро и без лишних слов обработала рваную пулевую рану на бедре (пуля прошла навылет, к счастью, не задев кость, но оставив безобразный канал), наложила свежую, тугую повязку. Кто-то из людей принёс мне чистые чёрные штаны и простую тёмную футболку. Я переоделся в пустой палате, смыл с лица и рук самую явную копоть и кровь. В зеркале на меня смотрело измождённое лицо с впалыми глазами, в которых горела одна-единственная мысль: «Лорелей».

Когда я вернулся в её палату, врачи уже разошлись, оставив только дежурную медсестру, которая сидела в углу с блокнотом. Кардиомонитор по-прежнему мерно пикал. Я подошёл к креслу, стоявшему у изголовья койки, и сел. Осторожно, чтобы не скрипнуло. Боли в ноге я уже не чувствовал. Всё моё существо было сосредоточено на ней.

Я просто смотрел. Смотрел, как поднимается и опускается её грудь под одеялом. Слушал ровный звук монитора. Видел, как под тонкой кожей век иногда бегают быстрые тени — признак быстрой фазы сна. Сны. Какие сны ей снятся сейчас? Кошмары о сыром подвале? Или, может, что-то светлое?

Я не молился с подросткового возраста, хотя до сих пор всегда верю в Бога. Но сейчас я мысленно обращался ко всем святым, ко всем силам этого мира, ко всему, что могло слушать: дайте ей покой. Возьмите её боль на меня. Любую. Всю. Но оставьте её в покое.

Прошёл час. Может, два. Время в палате текло по-другому, измеряемое не минутами, а её дыханием.

И вдруг её дыхание изменилось. Стало чуть глубже, чуть менее ровным. Ресницы дрогнули. На лице промелькнула едва уловимая гримаса — что-то между болью и недоумением. Монитор участил свой писк на несколько ударов, потом снова вернулся к прежнему ритму.

Она медленно открыла глаза.

Сначала они были пустыми, мутными, невидящими. Она смотрела в белый потолок, и в её взгляде не было ничего — ни страха, ни радости, ни вопроса. Просто пустота. Та самая, о которой говорил психиатр.

Потом её взгляд медленно, с огромным трудом, словно через толщу вязкой жидкости, начал двигаться. Скользнул по потолку, по стене, по капельнице... и остановился на мне.

Я замер, не дыша. Боялся спугнуть этот хрупкий момент узнавания.

Она смотрела. Долго. Её зрачки были расширены. В них плавала тень от химического тумана. Я видел, как в её сознании идёт борьба. Образ перед глазами сталкивался с хаосом в памяти.

И вдруг её губы, сухие и потрескавшиеся, чуть дрогнули. Не в улыбке. Нет. Это было крошечное, едва заметное движение.
— Данте...

Её голос был тише шепота, хриплым от неиспользования и обезвоживания. Одно слово. Моё имя.

Всё во мне — вся ярость, вся боль, вся усталость — рассыпалось в прах. Осталось только всепоглощающее, щемящее чувство, от которого перехватило дыхание и затуманилось в глазах. Она узнала меня. Сквозь химический туман, сквозь ад, она вытащила моё имя.

Я не двинулся с места. Не бросился обнимать её. Я лишь медленно, очень медленно наклонился чуть ближе, чтобы она лучше меня видела, и так же тихо, как она, ответил:
— Я здесь, птенчик. Я здесь. Всё кончено. Ты в безопасности.

Она не ответила. Просто смотрела на меня. И в её пустом взгляде, капля за каплей, начала проступать жизнь. Сначала — слабая, едва уловимая искорка облегчения. Потом — тень вопроса. И наконец — слёзы. Тихие, беззвучные слёзы, которые потекли из уголков её глаз и растворились в волосах на висках.

Она не рыдала. Она плакала молча, как плакала от боли в груди в своей клетке. Это было хуже любых рыданий.

Я осторожно, двигаясь как в замедленной съёмке, протянул руку и накрыл её ладонь, лежавшую поверх одеяла. Её пальцы были холодными. Она не отдернула руку. Не сжала мою в ответ. Просто позволила ей лежать под моей ладонью. Но и это было чудом.

— Спи, — прошептал я. — Просто спи. Я никуда не уйду.

Она закрыла глаза. Слёзы продолжали течь. Но дыхание постепенно снова становилось ровным и глубоким. Она не отпускала мою руку. Её пальцы под моей ладонью были безвольными, но это не было отвержением. Это было доверие, выстраданное и вымученное. Доверие раненого зверька, который понимает, что ему больше не причинят боли.

Я сидел так, не двигаясь, боясь нарушить этот хрупкий контакт. Кардиомонитор пикал ровно. На экране зелёная линия её сердца рисовала холмы и долины. Она была жива. Она была со мной. И теперь началась самая важная битва в моей жизни — битва за её покой, за каждый её спокойный вдох, за каждый лучик света, который должен был вернуться в её глаза.

Я смотрел на её лицо, на следы слёз, и давал себе клятву. Клятву, которую не нарушу. Здесь заканчивался Данте-буря. Здесь начинался Данте-тишина. Данте-убежище.

И пусть весь мир горит огнём. Пусть враги строят козни. Ничто, ничто не потревожит её сон. Потому что теперь я был её стражем. Её тенью, несущей свет. И этой миссии я посвящу каждую оставшуюся секунду своей жизни.

Часть II: Глубины и вершины

Сознание возвращалось не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна глубокого, вязкого океана. Там, на дне, было спокойно. Там не было ничего: ни страха, ни боли, ни мыслей. Только тяжёлая, тёплая тьма, обволакивавшая со всех сторон, как одеяло из ваты, пропитанное сиропом. Иногда сквозь тьму пробивались звуки: гулкие, искажённые, будто доносящиеся сквозь толщу воды. Грохот. Крики. Приглушённые голоса. Но они не имели смысла. Они были просто частью океана.

Потом тьма начала светлеть. Стала не чёрной, а серой. А потом в ней появилось давление. Давление на грудь. Тяжёлое, тупое, знакомое. Сердце. Оно билось — неровно, торопливо, словно маленькая птичка, бьющаяся о стекло. Каждый удар отдавался слабой, но чёткой болью где-то глубоко внутри, за грудной костью. Это боль была якорем. Она связывала меня с реальностью, вытаскивала наверх.

Я попыталась сделать глубокий вдох, но лёгкие не слушались. Они будто заржавели, сжались в маленькие комочки. Воздуха было мало. Всегда мало. Я помнила это чувство. Помнила, как лежала на холодном бетоне, стараясь дышать мелкими, осторожными глотками, чтобы не спровоцировать новый виток боли. Чтобы не привлечь внимания. Тише. Дыши тише. Не плачь. Не двигайся.

Но здесь было не холодно. И пахло не сыростью, плесенью и страхом. Пахло... чистотой. Резкой, почти химической чистотой. Антисептиком. И ещё чем-то едва уловимым, стерильным. Больницей.

Мысль проскользнула туманно, не задерживаясь. Больница. Как я сюда попала?

Я пыталась открыть глаза. Веки были свинцовыми, неподъёмными. Я сконцентрировала на них всю свою волю, всё слабеющее желание узнать, где я. И они дрогнули. Сначала появилась узкая щель, залитая ослепительным, размытым белым светом. Я зажмурилась, больно. Свет резал, как нож. Я снова попыталась. Медленнее.

Потолок. Белый, матовый, с обычной лампой дневного света за матовым плафоном. Ничего особенного. Просто потолок. Я перевела взгляд. Стена. Шторка салатового цвета. Какая-то техника с мигающими зелёными огоньками и экраном, на котором прыгала линия. Писк. Ровный, монотонный писк, совпадающий с ритмом боли в груди. Кардиомонитор. Значит, я в больнице. По-настоящему.

Облегчение было таким острым, что сердце ёкнуло сильнее, заставив меня застонать внутри. Но тут же нахлынул страх. Чья это больница? Их? Моя? Кто меня сюда привёз? Меня... вывезли? Вспоминалось смутно: руки, которые подхватили меня. Не грубые, а... быстрые, уверенные. Тёмный плед. Запах ветра, горький и холодный, после спёртого воздуха подвала. Движение. Тряска машины. Но чьи это были руки?

Я повернула голову. Медленно, будто шею мне сдавили тисками. Каждое движение давалось с трудом, тело было чужим, разбитым, невероятно лёгким и слабым одновременно. Я увидела капельницу. Пробирку с прозрачной жидкостью, тонкую трубку, уходящую под лейкопластырь на моей левой руке. Рука лежала на одеяле. Я посмотрела на неё. И замерла.

Это была не моя рука. Нет. Кости, обтянутые бледной, почти синюшной кожей. Выступающие суставы пальцев, вены, проступающие синими нитями. Я пыталась сжать пальцы в кулак. Они дрогнули, слабо шевельнулись, но кулака не вышло. Не хватило сил. Живой труп. Так я и выглядела. Скелет, на который натянули остатки кожи. Что они со мной делали? Чем меня кололи? Я помнила уколы. Острые, быстрые уколы в плечо или в бедро. После них накатывала волна небытия, и мир терял краски, звуки, смысл. А с ними уходил и голод, и жажда, и страх. Оставалась только эта бездонная, серая пустота.

От этой мысли стало страшно по-настоящему. Страшно так, что сердце забилось чаще, писк монитора участился, зазвучал тревожнее. Я почувствовала, как по спине, несмотря на слабость, пробежали мурашки. Я заморгала, пытаясь отогнать нарастающую панику. Дыши. Тише. Надо дышать.

И тогда мой взгляд, блуждающий, испуганный, наткнулся на него.

Он сидел в кресле у моей койки. Так близко, что я могла разглядеть каждую деталь. И сначала я не поверила. Показалось. Галлюцинация от лекарств. Потому что он был невозможен здесь. Он был частью другого мира — мира силы, ярости, власти. Не этого стерильного, тихого куба.

Данте.

Но это был не совсем тот Данте, которого я помнила. Тот был пламенем, ураганом, воплощением неукротимой, почти животной энергии. Этот... этот был его тенью. Его измождённой, искалеченной тенью. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, но сонным он не выглядел. Он был собран, как пружина, только что отпущенная и замершая в крайней точке. Его лицо... Боже, его лицо. Оно было серым от усталости, с глубокими тенями под глазами, которые казались впалыми. На скуле — свежий шрам, царапина, запекшаяся кровь. Щетина, густая и тёмная, покрывала его щёки и челюсть, делая черты ещё более резкими, почти жестокими. Его одежда была простой — тёмная футболка, чёрные штаны. Но я увидела на бедре, чуть выше колена, неестественную выпуклость под тканью — толстую повязку. И ещё — пятна. Тёмные, бурые разводы на рукаве футболки, на штанине. Не его ли кровь? Или чья-то ещё?

Он смотрел на меня. Не моргая. Его тёмные, всегда такие живые, такие пронзительные глаза сейчас были похожи на два куска обсидиана — твёрдые, блестящие, но отражающие только меня. В них не было привычного огня. В них была... тишина. Глубокая, всепоглощающая тишина. И в этой тишине — такое сосредоточенное, такое бездонное внимание, что мне стало не по себе. Он видел меня. Настоящую. Такую, какая я есть сейчас — разбитую, обесцвеченную, живую развалину.

И в этот момент вся моя паника, весь страх растаяли, как утренний туман под солнцем. Они ушли, вытесненные одним простым, непреложным знанием.

Он был тут. Моя защита. Моя стена. Моя любовь нашла меня.

Слёзы выступили на глазах сами собой, горячие и щемящие. Они потекли по вискам, не встретив сопротивления, потому что у меня не было сил даже смахнуть их. Он был тут. Он прорвался сквозь ад, чтобы добраться до меня. Он посмотрел на своё бедро, на эти пятна крови — он дрался. Он штурмовал. Ради меня.

Он тут. Теперь всё хорошо.

Мысль была иррациональной, детской. Всё было далеко не хорошо. Я лежала, разбитая, с больным сердцем, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Я была кошмарно худа. Меня трясло изнутри. Но он был тут. И этого было достаточно. Потому что если Данте здесь, значит, опасности нет. Значит, стены этой палаты крепче любой брони. Он не допустит, чтобы мне причинили боль. Никогда больше.

Он так изменился за это время. Он выглядел... постаревшим. Не в смысле лет, а в смысле прожитого ужаса. На его лице появились новые морщины — у рта, на лбу. Отпечаток той боли, которую он, должно быть, испытывал, пока искал меня. И в этой перемене было что-то невыразимо трогательное. Он всегда был сильным. Непобедимым. А сейчас он выглядел... уязвимым. Человечным. И от этого моя любовь к нему, которую я пыталась похоронить под страхом и недоверием, вспыхнула с новой, болезненной силой. Это он. Мой Данте. Не дон Руссо. А Данте. Тот, чьё присутствие однажды заставило моё капризное сердце биться ровно, а не в панике.

Я попыталась пошевелить губами. Сказать его имя. Поблагодарить. Что-то. Воздух с силой протолкнулся через пересохшее горло, сдавленное комом эмоций.
— Данте...

Звук вышел хриплым, чуть слышным, словно скрип ржавой двери. Но он его услышал. Я увидела, как дрогнули его брови. Как в его каменном, усталом лице что-то смягчилось, растаяло по краям. Как в глазах, этих тёмных обсидиановых озёрах, появилась рябь — тёплая, живая. Он медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, наклонился чуть ближе.

— Я здесь, птенчик. Я здесь. Всё кончено. Ты в безопасности.

Его голос. О, его голос. Он всегда действовал на меня, как бальзам. Низкий, бархатный, с тем самым лёгким сицилийским акцентом, который смягчал жёсткие согласные. Сейчас в нём не было ни капли привычной власти или иронии. Только бесконечная, всеобъемлющая нежность. И усталость. Такая глубокая усталость, что мне захотелось поднять свою беспомощную руку и прикоснуться к его щеке, согреть его.

— Спи, — прошептал он ещё тише. — Просто спи. Я никуда не уйду.

Его слова легли на меня тёплым, тяжёлым одеялом. Они были приказом, но приказом, исходящим из самой заботливой части его души. Сопротивляться было невозможно. Да и не хотелось. Веки снова налились свинцом. Слёзы текли сами по себе, очищая, омывая что-то внутри. Я чувствовала, как его ладонь лежит поверх моей руки. Его прикосновение было твёрдым, шероховатым, реальным. Это не был сон. Это не была галлюцинация. Он был здесь. И он охранял мой сон.

Я позволила сознанию снова соскользнуть вниз. Но на этот раз не в чёрный, лекарственный океан. На этот раз — в сон. Настоящий сон. И сердце, хоть и ноющее, билось ровнее под звук его тихого дыхания где-то рядом.

---

Я стояла на террасе. Эта терраса была больше, просторнее, и с неё открывался бескрайний вид на сицилийское море. Оно лежало внизу, бескрайнее лазурное полотно, усыпанное солнечными бликами, будто кто-то рассыпал горсть алмазов. Воздух был тёплым, пропитанным запахом морской соли, жасмина и спелых цитрусов.

Я была не одна. Рядом стоял Данте. Он обнимал меня сзади, его большие, сильные руки лежали на моём животе. Нет, не просто на животе. Они лежали на огромном, круглом, тугом животе. Мой живот. Я была беременна. Очень беременна. Я смотрела вниз на свои руки, лежащие поверх его. На моих пальцах сверкало обручальное кольцо — простое, платиновое, с одним крупным бриллиантом. И рядом с ним — ещё одно кольцо, более массивное, мужское. Его кольцо.

Я прижалась спиной к его груди, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань моего платья — свободного, лёгкого, из белого льна. Он наклонился, и его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха.
«Тебе не жарко, amore mio?» — прошептал он, и его голос был полон такой безграничной нежности, что у меня перехватило дыхание.

Я покачала головой, не в силах вымолвить слово от переполнявшего меня счастья. Внутри меня шевельнулась жизнь. Сильный, уверенный толчок, будто маленькая пятка упёрлась мне куда-то под рёбра. Я вздрогнула от неожиданности и восторга.

«Он сильный, — засмеялся Данте, чувствуя толчок под своей ладонью. — Как и его отец».
«Или она, — поправила я, наконец находя голос. Он был звонким, чистым, без тени былой хрипоты. — И упрямая, как мать».

Он повернул меня к себе, аккуратно, бережно, словно я была хрустальной вазой. Его глаза светились. В них не было ни тени прошлой усталости, ни боли, ни той ледяной тишины из палаты. Они были полны света, жизни и любви. Настоящей, здоровой, спокойной любви.
«Я люблю тебя, Лорелей, — сказал он, не отрывая от меня взгляда. — Больше жизни».

Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, со вкусом солнца и будущего. И в этот момент я знала — это моя жизнь. Настоящая. Та, что будет после всех кошмаров. Мы создадим свою семью. Мы будем защищать нашего ребёнка от всех бурь. Мы будем счастливы. Здесь, под этим солнцем.

Но сон, как это часто бывает, сделал резкий, ныряющий поворот.

Пейзаж заклубился, поплыл. Лазурное море почернело, сменилось серыми, мокрыми от дождя крышами Лондона. Запах жасмина и моря вытеснил запах сырости, выхлопных газов и вечного чая с молоком. Я больше не стояла на тёплой террасе. Я сидела за огромным, полированным до зеркального блеска обеденным столом в столовой нашего дома в Челси.

Передо мной стояла тарелка. На ней — кусок лосося на пару, три соцветия брокколи и четвертинка отварной картофелины. Без соли. Без масла. Еда, словно рассчитанная диетологом для заключённого, отбывающего наказание за грех обжорства.

Напротив меня сидела мама. Ивонн. Безупречная, как всегда. Идеально уложенные пепельные волосы, бежевый твидовый костюм, ни одной морщинки на лице, которое больше напоминало маску из холодного фарфора, чем живое лицо. Она не ела. Она пила зелёный чай, её тонкие пальцы с безупречным маникюром обхватывали фарфоровую чашку.

Её глаза — голубые, ледяные — скользнули по моей тарелке, потом поднялись на меня.
«Ты совсем не тронула брокколи, Лорелей. В ней клетчатка. Это полезно».
Её голос был ровным, вежливым, без интонации. Именно таким, каким она разговаривала с обслуживающим персоналом или с неинтересными ей гостями на своих бесконечных благотворительных раутах.

«Я не голодна, мама», — прошептала я. Мне было четырнадцать. Моё тело, только что начавшее меняться, казалось мне чудовищным, некрасивым. Одноклассницы, худые, как тростинки, в своих коротких униформах, шептались за моей спиной. «Лорелей-толстушка», «слониха». А мама... мама как будто не замечала их насмешек. Но она замечала каждую лишнюю, по её мнению, складку на мне.

«Это не вопрос голода, дорогая. Это вопрос дисциплины, — отпила она чай, не спуская с меня глаз. — Твоё тело — это твой храм. Ты должна содержать его в чистоте и порядке. Посмотри на себя. Платье сидит на тебе... натянуто».

Оно не было натянуто. Оно было просто моим размером. Но под её взглядом я почувствовала, как жар стыда разливается по щекам. Я потупила взгляд в тарелку. Брокколи смотрела на меня зелёными, безжизненными соцветиями, как маленькие ядовитые деревья.

«Папа говорит, что я в порядке», — пробормотала я в тарелку, в последней, отчаянной попытке найти защиту.

Мама усмехнулась. Сухо, беззвучно.
«Твой отец, милая, имеет смутное представление о чём-либо, кроме своих финансовых отчётов. Он видит тебя раз в неделю за завтраком. Я же вижу тебя каждый день. И я вижу, как ты тайком съедаешь печенье из буфета после школы».

Меня будто окатили ледяной водой. Она знала. Она всегда знала. И наблюдала. И молча осуждала.

«Я... я просто была голодна после тренировки», — солгала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

«Тренировка — это хорошо. Но голод нужно контролировать. Сила воли, Лорелей. Это то, что отличает нас от... обычных людей».

«Нас». Она всегда говорила «мы», имея в виду нашу семью, наш круг. Круг безупречных, успешных, худых людей. В который я, очевидно, не вписывалась.

Я больше не могла. Я отодвинула тарелку, встала. Колени подкашивались.
«Можно я пойду в свою комнату? У меня болит голова».

«Конечно, — мама кивнула, снова погрузившись в созерцание своей чашки. — Но ужин в восемь. И, пожалуйста, надень то синее платье от Chanel. Завтра мы едем на ланч к леди Ашертон. Я не хочу, чтобы у неё сложилось... неправильное впечатление».

«Неправильное впечатление» о том, что её дочь — толстая. Это было главным грехом. Не плохие оценки (хотя и они не приветствовались), не неподобающие друзья (у меня их попросту не было), а именно это — возможность запятнать безупречный фасад семьи.

Я побежала наверх, в свою комнату — большую, красиво обставленную, холодную, как склеп. Заперла дверь. Прижалась спиной к дереву и сползла на пол. Рыдания душили меня, но я не ревела. Я плакала беззвучно, давясь слезами, как научилась за последний год. Чтобы никто не услышал. Чтобы мама не вошла и не сказала своим ледяным голосом: «Истерики — признак слабости, Лорелей. Возьми себя в руки».

Я сидела так, пока не кончились слёзы. Потом встала, подошла к огромному зеркалу в полный рост. Сняла «натянутое» платье. Осталась в лифчике и трусиках. Я смотрела на своё отражение. Бёдра. Они казались мне чудовищно широкими. Живот — мягким, округлым. Грудь — уже не детской, а женской, и это было ужасно стыдно. Я ненавидела это тело. Ненавидела его за то, что оно не соответствовало. За то, что оно предавало мамины ожидания. За то, что оно делало меня мишенью для насмешек.

Я подошла ближе, повернулась боком. Втянула живот изо всех сил. Вот так. Так должно быть. Плоско. Я должна быть плоской, как доска. Как эти девчонки из журналов, которые мама иногда оставляла в гостиной. Я снова выдохнула, и живот вернулся на место. Предатель.

Я опустилась на колени перед зеркалом, глядя на своё заплаканное, опухшее от слёз лицо в отражении.
«Мамочка, — прошептала я сквозь спазмы в горле. — Мамочка, прошу. Полюби меня. Вот такую. Какую я есть. Я стараюсь. Я правда стараюсь быть хорошей. Я не ем сладкое. Я бегаю по утрам. Почему этого недостаточно? Что я сделала не так? Почему меня не любят?»

Зеркало молчало. Комната молчала. Из-за двери доносились лишь отдалённые, приглушённые звуки дома — шаги горничной, гул пылесоса где-то вдалеке. Никто не пришёл. Никто не обнял. Никто не сказал: «Ты прекрасна. Ты моя дочь, и я люблю тебя любой».

Любовь нужно было заслужить. Быть худой. Быть послушной. Быть тихой. Быть идеальной. Я закрыла глаза, прижав лоб к холодному стеклу зеркала. Сердце стучало часто-часто, сжимаясь от боли, которая была острее любой голодной спазмы.

Сон снова переключил кадр.

Теперь я была старше. Мне девятнадцать. Я стояла на платформе вокзала Паддингтон. Дождь моросил, накрывая Лондон серой, промозглой пеленой. Рядом со мной на асфальте стоял мой чемодан — не огромный, как у многих уезжающих, а средний, практичный. Вся моя прежняя жизнь умещалась в него. Красивые платья от маминых кутюрье я оставила в шкафу. Взяла только джинсы, свитера, книги и медицинские справочники.

Я ехала в Рим. Поступила в магистратуру по клинической психологии. Побег. Это был чистый, отчаянный побег. От матери. От её вечных, невысказанных упрёков. От отца, который растворялся в работе. От этого холодного, прекрасного дома-тюрьмы. От моих собственных срывов, когда я, наевшись до отвала, потом часами стояла на коленях перед унитазом, пытаясь вернуть всё назад. От кардиолога, который качал головой и говорил: «Мисс Лорелей, ваши экстремальные диеты и стресс усугубляют ваше состояние. Вы должны найти покой».

Покой. Я ехала искать покой. Для своего больного сердца. Для своей израненной души. Может быть, под южным солнцем, вдали от всего, что меня душило, я смогу вздохнуть полной грудью. Смогу начать жить. Просто жить. Не доказывая ничего никому.

Я обернулась. На парковке стоял наш Rolls-Royce. За рулём — шофёр. На заднем сиденье, за тонированным стеклом, сидела мама. Она не вышла проводить. Она просто приехала, чтобы убедиться, что я уезжаю. Чтобы провести последнюю, бесшумную инспекцию.

Я махнула рукой в сторону машины. Стекло не опустилось. Она лишь слегка кивнула в ответ, едва заметное движение головы. И всё. Ни объятий. Ни «пиши». Ни «будь осторожна». Ни «я буду скучать».

Боль в груди, знакомая, давящая, снова дала о себе знать. Я глубоко вдохнула влажный, грязный воздух. Нет. Я не позволю. Не позволю этому чувству, этому страху, этой потребности в её одобрению поехать со мной. Я оставляю это здесь, на этой мокрой платформе.

Прозвучало объявление о посадке на Eurostar до Парижа, а оттуда — поезд в Рим. Я взяла чемодан, почувствовав, как от непосильной тяжести дрогнули мои худые руки. Но я подняла его. Я закинула его в вагон, а потом поднялась по ступенькам сама.

Я нашла своё место у окна. Уселась. Поезд тронулся, плавно набирая скорость. Лондон поплыл за окном — серый, мрачный, уходящий в прошлое. Я прижала лоб к холодному стеклу и закрыла глаза. В ушах стучало сердце. Оно болело. Оно было напугано. Но в нём, впервые за долгое время, помимо боли и страха, была крошечная, робкая искорка надежды. Я ехала в неизвестность. Но это была моя неизвестность. Мой выбор. Мой шанс.

«Прощай, — прошептала я уходящему городу. — Прощай, мама».

А потом был Рим. Шумный, яркий, пахнущий кофе и историей. Учёба, которая давалась нелегко, но приносила удовлетворение. Маленькая квартирка в Трастевере. И... практика. Где я в первый раз увидела его.

Сон снова начал таять, переходя из прошлого в неопределённое настоящее. Образы Рима, тюремного кабинета, его глаз смешались, поплыли. Я чувствовала себя падающей назад, в мягкую, тёплую постель. Боль в груди вернулась, но теперь она была приглушённой, фоновой. И сквозь неё я снова ощутила твёрдое, тёплое прикосновение на своей руке.

Его рука. Данте. Он был здесь. Всё, что было — и прекрасный сон о будущем, и кошмар прошлого — всё это ушло. Осталось только настоящее. Я в безопасности. Он на страже.

И перед тем как полностью погрузиться в глубокий, целительный сон, последняя мысль пронеслась, чистая и ясная: Я выжила. И теперь, когда он нашёл меня, я смогу жить по-настоящему. Для нас. Для того будущего, что я увидела. Я должна выздороветь. Ради него. Ради нас.

И сердце, словно услышав эту мысль, сделало один сильный, уверенный удар, прежде чем окончательно успокоиться в ритме покоя и защиты, который задавало его присутствие рядом.