Птенчик для Тюремщика

Часть I: Пробуждение

Я не сразу поняла, где нахожусь. Не было мгновенного страха, лишь глубокая, всепроникающая слабость, будто каждую мышцу в моём теле отдельно вывернули и выжали досуха. Даже дыхание требовало усилий — неглубокое, осторожное, чтобы не разбудить спящую боль в груди.

Первым делом я почувствовала тепло. Твёрдое, живое тепло, исходящее от моей правой руки. Я повернула голову — движение далось с трудом, шея затекла и ныла — и увидела.

Он спал. Данте. Сидя в кресле у моей кровати, его огромное тело казалось неловко втиснутым в стандартную больничную мебель. Голова его склонилась на грудь, могучие плечи были расслаблены, но даже во сне в его позе чувствовалась собранность, готовность в любой момент взорваться действием. Одна его рука лежала поверх моей, аккуратно, не сжимая, просто накрывая, как будто проверяя пульс или просто утверждая своё присутствие. Другая рука покоилась на колене, пальцы слегка подрагивали — признак поверхностного, тревожного сна.

Я смотрела на него, и моё сердце, отозвалось не болью, а тихим, тёплым содроганием. Он был тут. Всю ночь. Вон, на спинке соседнего стула висела чёрная футболка, которую кто-то принёс ему, но он, должно быть, так и не переоделся. Свет из окна, пробивавшийся сквозь полупрозрачную штору, выхватывал детали его лица, которые я не могла разглядеть вчера. Тёмные круги под глазами, глубже обычного залегавшие складки у рта, свежие царапины на скуле.

Он выглядел... опустошённым. Не побеждённым, нет. Скорее, как могучий дуб после ужасной бури — стоящий, не сломленный, но с ободранной корой и обломанными ветвями. Вся его ярость, вся его неукротимая сила, казалось, ушли вглубь, истощились в той битве, которую он вёл за меня. Осталась только эта огромная, тихая, почти невыносимая нежность, с которой его рука лежала на моей.

Я пошевелила пальцами под его ладонью. Едва заметно. Он вздрогнул всем телом, и его глаза открылись мгновенно, без намёка на сонливость. Взгляд был острым, настороженным, как у хищника, улавливающего малейшее движение. Он встретился с моим взглядом, и за долю секунды в его зелёных глазах промелькнуло столько всего: остатки кошмара, щемящее облегчение, вопрос, и та самая всепоглощающая сосредоточенность, которую я видела вчера.

— Птенчик, — его голос был низким, хриплым от сна и, возможно, от долгого молчания. — Ты проснулась. Как ты себя чувствуешь?

Он не убрал руку. Напротив, его большой палец начал совершать медленные, едва заметные движения по моему запястью, поглаживая кожу над выступающей косточкой. Этот простой, инстинктивный жест заставил комок подступить к горлу.

— С... слабо, — прошептала я, и мой собственный голос звучал чужим, хрупким. — Всё болит. Но... лучше. Чем вчера.

Он кивнул, изучая моё лицо, будто сверяя его с каким-то внутренним эталоном.
— Врачи были утром. Говорят, кардиограмма немного улучшилась. Ты стабильна. Это главное.

Он произнёс это так, будто «стабильна» было самым прекрасным словом на свете.

Я попыталась улыбнуться, но получилось что-то кривое и слабое. — Спасибо, что ты здесь.

Его брови слегка сдвинулись, как будто моя благодарность была чем-то само собой разумеющимся, не стоящим упоминания.
— Где же мне ещё быть?

Мы помолчали. Я собиралась с мыслями, с силами. Воспоминания накатывали обрывками, нестройным хаосом. Яркая гирлянда на рождественской ёлке на площади. Его смех, когда я пыталась выбрать самую нелепую игрушку. Запах жареных каштанов. Потом — резкая боль в шее. Темнота. Пробуждение в сыром, тёмном месте. Страх. Уколы. Туман в голове. Боль в груди, постоянная, ноющая. И потом... потом руки. Не его. Другие. Быстрые, уверенные. Тёмный плед. Чужой голос, тихий и безэмоциональный: «Всё кончено, синьорина». Движение. Холодный воздух. И снова темнота, но уже другая — не химическая, а просто сон, истощение.

— Данте... я помню, — начала я осторожно. — Помню, как мы выбирали ёлку. Игрушки. Потом... укол. И темноту. И тот подвал. Я помню... что там было. Холод. И свет лампы. И... уколы. Они постоянно что-то кололи. После этого я... я ничего не чувствовала. Не думала. Просто существовала.

Голос мой дрожал. Я остановилась, боясь, что слёзы, которые я с таким трудом сдерживала, хлынут наружу и спровоцируют приступ.

Его лицо стало каменным. Только в глазах бушевала буря — ярость, такая глубокая и древняя, что мне стало страшно не за себя, а за тех, кто это сделал. Но его рука на моей оставалась нежной.
— Их больше нет, Лорелей, — сказал он тихо, но с такой ледяной окончательностью, что сомневаться не приходилось. — Никого. Они никогда больше никого не тронут.

Я кивнула, веря ему безоговорочно. Потом спросила то, что крутилось в голове с момента пробуждения.
— А кто... кто меня вынес? Это был не ты. Я помню руки. И голос. Мужской, но не твой.

Неожиданно в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Гордую, благодарную.
«Скорпио. Сильвано Конти.»

Мой мозг, затуманенный лекарствами, медленно переработал информацию. Сильвано Конти. Охранник. Тот самый высокий, молчаливый мужчина с пустым, ничего не выражающим лицом, которого поставили в Сан-Стефано после увольнения надзирателя Риччи. Он всегда казался тенью, частью стены. Но иногда я ловила на себе его взгляд — быстрый, аналитический, словно он что-то оценивал.
— Он... он твой человек? — уточнила я.

— Один из немногих, кому я доверяю свою жизнь, — подтвердил Данте. — И твою. Я знал, что прямое нападение вызовет панику, они могли... причинить тебе вред в последний момент. Нужен был хитрый ход. Проникновение изнутри. Скорпио — мастер таких игр. Он вошёл к ним как свой, как начальник смены. И вынес тебя, пока мы отвлекали внимание штурмом.

Во мне шевельнулось странное чувство — признательности к этому незнакомцу, этому призраку, который, оказывается, всё это время был моим невидимым щитом.
— Он спас мне жизнь, — прошептала я. — Скажи ему... спасибо.

— Я уже сказал, — отозвался Данте, и в его глазах мелькнула тень той самой братской эмоции. — Он знает.

Мы снова замолчали. Я заметила, как его взгляд скользнул по моей руке, по тонким, синюшным пальцам. Я сама посмотрела на них. И тут, словно холодный нож, вонзилось воспоминание. Отсутствие. Чувство потери, которое я не могла осознать вчера, сейчас выкристаллизовалось в чёткую, болезненную картину.

Кольцо. Его кольцо. Простое, золотое кольцо. Он сказал: «Это частица моей земли, моего дома. Пока она с тобой, ты под моей защитой. Где бы ты ни была. Это напоминание о нас.»

И я его потеряла. Его не было на мне, когда я очнулась здесь. Его не было в кармане больничного халата. Его, должно быть, сняли с меня ещё в том подвале. Или оно упало где-то по дороге. Я потеряла его оберег. Его знак защиты.

Паника, острая и иррациональная, сжала моё горло. Хуже, чем страх в плену. Потому что сейчас я боялась не за себя, а за его реакцию. Он ненавидел ложь, предательство, потерю доверия. А я потеряла не просто вещь. Я потеряла его символ. Его слово, воплощённое в металле.

Я почувствовала, как моё дыхание участилось, сердце застучало тревожнее, и монитор рядом ответил учащённым писком. Данте мгновенно насторожился, его рука сжала мою чуть сильнее.
— Лоре? Что такое? Дыши медленно. Спокойно.

— Данте, — выдохнула я, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец хлынули, горячие и беспомощные. — Прости. Прости, пожалуйста, я не знаю где... оно пропало...

Он замер, его взгляд стал пристальным, вопрошающим.
— Что пропало, птенчик? Говори.

— Кольцо, — выдавила я сквозь рыдания, которые давили на грудную клетку, вызывая знакомую, ужасную боль. — То кольцо. Ты дал его мне... а я... его не было на мне, когда я проснулась. Я проверила... везде. Его нет. Я потеряла его. Прости, я не хотела, они, наверное, сняли, или я... я не знаю...
Я замолчала, захлёбываясь слезами и чувством собственной ничтожности. Он рисковал всем, чтобы спасти меня, а я не смогла сохранить даже этот маленький кусочек его.

Я ждала. Ждала вспышки гнева. Разочарования. Холодности. Я видела, как его челюсть напряглась, как мускулы на щеках заиграли. Он закрыл глаза на секунду, сделал глубокий, медленный вдох. Когда он открыл их, гнева там не было. Было что-то другое. Что-то глубокое и печальное.

— Лорелей, — его голос прозвучал невероятно мягко. — Посмотри на меня.

Я с трудом подняла на него заплаканные глаза.
— Ты думаешь, какое-то кольцо, пусть даже моё, хоть что-то значит по сравнению с тобой? — спросил он, и в его тоне не было упрёка, лишь искреннее недоумение.
— Ты думаешь, я вышел бы из себя из-за куска металла, когда ты жива, ты здесь, ты дышишь?

— Но... но это был мой оберег. Ты сказал... защита... — пробормотала я.

Он медленно покачал головой.
— Защиту тебе дает не кольцо. Её тебе даёт твой собственный дух, твоё сердце, которое выдержало ад. А я... я просто инструмент. Я обещал тебе защиту. И я её обеспечил. Не кольцом. Собой. Своими людьми. Своей яростью. Кольцо было просто... напоминанием. Для тебя. Чтобы ты не боялась.

— Я его потеряла, — упрямо прошептала я, всё ещё не веря его спокойствию. — Я подвела тебя.

— Никогда, — отрезал он резко, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая нота. — Ты никогда меня не подводила. Ты выжила. Это всё, что имеет значение. Кольцо... если его сняли те ублюдки, то оно лежит где-то в руинах той винодельни. И это лучшее для него место — погребённое вместе со всем тем злом, что там творилось. Оно выполнило свою работу. Оно продержалось до конца. А теперь его время прошло.

Он вытащил из кармана своих штанов платок — простой, тёмный, шёлковый — и аккуратно, с невероятной для таких больших и грубых рук нежностью, вытер мои слёзы.
— Не плачь из-за этого. Ты делаешь хуже своему сердцу. А мне оно сейчас дороже всех колец и сокровищ этого мира.

Его слова, его спокойствие постепенно доходили до меня, гася панику. Я всхлипнула, пытаясь успокоиться, следуя его команде. Он был прав. Я была жива. Он был здесь. Всё остальное — прах.
— Ты... ты не злишься? — робко спросила я.

На его губах появилось что-то вроде усталой усмешки.
— Я злюсь. Страшно злюсь. Но не на тебя, Лорелей. Никогда на тебя. Я злюсь на тех, кто посмел тебя тронуть. На себя, что допустил это. На весь мир, что он такой жестокий. Но на тебя? За что? За то, что ты стала жертвой? Нет.

Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, смотрящим куда-то в прошлое.

— Я однажды потерял нечто гораздо более важное, чем кольцо, из-за собственной глупости и высокомерия. И я поклялся, что никогда больше не позволю материальным вещам или своей гордыне затмить то, что по-настоящему ценно. Ты ценишь. Понимаешь?

Я понимала. Он говорил о сестре. О Арианне. О той пуле, что предназначалась ему. Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Так что хватит, — сказал он мягче, снова поглаживая мою руку. — Никаких слёз о кольце. Договорились?

— Договорились, — прошептала я, наконец успокаиваясь. Монитор тоже утихомирился, вернувшись к своему монотонному, ровному писку. Я сделала глубокий вдох, игнорируя слабый укол боли. — Спасибо.

— Не за что, — он откинулся на спинку кресла, но его рука не убралась. — Теперь ты должна сосредоточиться на одном — на выздоровлении. Врачи сказали, покой, покой и ещё раз покой. Никаких волнений. Так что все тяжёлые мысли — прочь.

Я попыталась улыбнуться. — Стараюсь. Просто... воспоминания накатывают. И... сны.

Его взгляд заинтересовался.
— Сны? Хорошие или плохие?

Я задумалась.
— И те, и другие. Вчера... после того как ты сказал мне спать, мне приснилось что-то... невероятное. И страшное. И прекрасное одновременно.

— Расскажешь? — спросил он тихо, и в его тоне не было принуждения, лишь предложение. — Иногда, говорят, проговаривая сны, можно лишить их силы. Или наоборот — понять что-то важное.

Я колебалась. Сон о будущем с ним, о ребёнке... это было так интимно, так хрупко, что боялось звуков. А воспоминания о маме, о Лондоне... это была незаживающая рана, которую я никогда никому не показывала. Но он сидел здесь, держал меня за руку, смотрел на меня своими зелёными, слишком понимающими глазами. Он только что доказал, что его любовь не зависит от потерянных колец. Может, она не зависит и от моего уродливого прошлого? Небольшой кусочек его он уже знает.

— Мне приснилось, что мы с тобой... на террасе. В Сицилии, наверное. Море, солнце... — я начала неуверенно, чувствуя, как щёки горят. — И я была... беременна. Очень.

Я посмотрела на него, ожидая насмешки, неловкости, чего угодно. Но его лицо ничего не выразило. Он просто слушал, его взгляд был прикован к моим губам, будто ловил каждое слово.
— И всё было так... светло. И спокойно. Ты держал меня, и я чувствовала, как ребёнок шевелится. И ты сказал... что любишь меня.

Голос мой предательски дрогнул на последних словах. Он молчал. Потом очень медленно, будто боясь спугнуть, он поднял свою свободную руку и провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке.
— Это хороший сон, — наконец сказал он, и его голос был густым, как мёд. — Очень хороший.

— А потом... всё изменилось, — продолжила я, чувствуя, как рассказ вытягивает из меня что-то давно запертое. — Я оказалась в Лондоне. В нашем доме. Мне было четырнадцать. И я сидела за столом с мамой. Она... она смотрела на меня так, как всегда смотрела. Как на проект, который не удался.

Я рассказала ему. Всё. Про тарелку с лососем и брокколи. Про её ледяные замечания о моём теле, о дисциплине. Про мои слёзы в комнате перед зеркалом. Про шёпот в пустоту: «Мамочка, прошу, полюби меня». Я рассказала про одноклассниц, про их шепот. Про то, как я начала ненавидеть своё отражение. Как еда стала врагом, а затем и оружием против самой себя. Я говорила тихо, монотонно, почти без эмоций, будто рассказывала о ком-то чужом. Но слёзы текли сами собой, беззвучные и непрерывные.

Данте слушал. Не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской, но я видела, как темнели его глаза, как напрягались мышцы на шее. Его рука, лежащая на моей, была тёплой и неподвижной, якорем в этом потоке стыда и боли.

— Потом мне приснилось, как я уезжаю, — закончила я, вытирая лицо краем одеяла. — Вокзал Паддингтон. Дождь. Мама в машине, даже не вышла попрощаться. Я села в поезд и уехала в Рим. Искать покой. Для своего сердца. И... и нашла тебя.

Последние слова я произнесла почти шёпотом. Наступила тишина, нарушаемая только писком аппаратов. Я боялась посмотреть на него. Что он подумает об этой жалкой, сломленной девочке, которую воспитали так, что она ненавидит саму себя?

— Лорелей, — он произнёс моё имя с такой силой, что я вздрогнула и посмотрела на него. В его глазах не было ни жалости, ни отвращения. Там была та же ярость, что и при воспоминании о похитителях, но направленная в другое русло. И ещё... что-то вроде боли. — Твоя мать... она не имела права. Никто не имеет права заставлять ребёнка сомневаться в том, что он достоин любви просто по факту своего существования.

— Она хотела как лучше, — автоматически, по старой, въевшейся привычке, попыталась я оправдать её. — Она думала, что делает меня сильнее. Конкурентоспособной.

— Она ломала тебя, — его голос звучал безжалостно. — И она сломала бы окончательно, если бы у тебя не хватило духу убежать. Ты сильная, Лорелей. Сильнее, чем думаешь. Ты пережила её, пережила эту тюрьму из ожиданий, пережила настоящую тюрьму, пережила похищение. Твоё сердце, такое хрупкое, выдержало всё это. И оно продолжает биться. Ты — чудо.

Никто никогда не называл меня чудом. Никто никогда не говорил, что я сильная. Слёзы хлынули с новой силой, но на этот раз они были другими. Очищающими.
— Я... я так старалась быть идеальной для неё. А она никогда не была довольна.

— Её недовольство — её проблема, а не твоя, — твёрдо сказал Данте. — Ты не должна больше нести этот груз. Ты слышишь меня? Ты оставляешь его здесь. В этой палате. Вместе с тем кольцом, которое ты так оплакивала. Он тебе не принадлежит. Ты свободна.

— Свободна, — повторила я, как заклинание, и впервые за много лет это слово отозвалось в душе не пустым звуком, а возможностью. — Но... а как же... я имею в виду, моё тело... оно никогда не будет таким, как она хотела.

Он нахмурился, искренне не понимая. — Какое отношение её желания имеют к реальности? Твоё тело — это твоё тело. Оно вынесло ад. Оно носит тебя. Оно даёт тебе возможность чувствовать солнечный свет на коже, вкус пищи, моё прикосновение. Оно прекрасно, потому что оно твоё. И оно будет прекрасно в любом виде — беременным, как в твоём сне, худым, полным, каким угодно. Потому что оно — часть тебя. А ты... ты для меня совершенство. Не в смысле идеала, навязанного кем-то. А в смысле... целостности. Твоей доброты, твоего света, который они не смогли погасить даже химией. Твоей души.

Он говорил это с такой простой, безапелляционной убеждённостью, словно констатировал факт — земля круглая, небо синее, а Лорелей Росси — совершенство. Во мне что-то перевернулось, сломалось и стало на место по-новому. Это была не лесть. Это была его правда. Та самая правда, которую он ценил выше всего.

— Я... я не знаю, что сказать, — прошептала я, совершенно потрясённая.

— Ничего не говори, — он наклонился ближе, и его лоб коснулся моей руки, которую он держал. Это был жест поклонения, благодарности, чего-то такого глубокого, что у меня перехватило дыхание. — Просто позволь мне любить тебя. И позволь себе принять эту любовь. Без условий. Без требований быть кем-то другим. Просто будь. Это всё, что мне нужно.

Я не могла говорить. Я могла только кивать, сжимая его пальцы той слабой силой, что у меня была. В этот момент я поняла, что кольцо и правда не имело значения. Его любовь, его защита — они были не во внешних символах. Они были в этой тихой, непоколебимой уверенности. В этой готовности принять всё моё тёмное, уродливое прошлое и назвать его частью моего света. В этом обещании будущего, которое он только что подтвердил, не испугавшись моего сна о ребёнке.

— Данте, — прошептала я, когда он поднял голову. — Ты веришь в любовь сейчас?

Он задумался, его зелёные глаза смотрели куда-то вглубь себя.
— Я верю в то, что есть сила, которая сильнее страха, сильнее ненависти, сильнее смерти. Я видел, как она двигала мной, когда я думал, что ты погибла. Я видел, как она держит меня сейчас, не позволяя сойти с ума от ярости и беспомощности. Если это не любовь... то я не знаю, что это. Так что да, птенчик. Наверное, я верю. В нашу любовь.

Он сказал «нашу». Это слово прозвучало как клятва. Как новое кольцо, невидимое и неснимаемое.

— И я верю, — выдохнула я. — Я верю в нас.

Мы сидели так, в тишине, наполненной пониманием, которое не нуждалось в словах. Боль в груди утихла, сменившись тёплым, спокойным чувством. Я знала, что впереди долгий путь — физическое и душевное исцеление. Но я также знала, что теперь я иду по нему не одна. Рядом со мной был мой страж. Мой любовь. Мой Данте. И это было всё, что мне было нужно, чтобы дышать, чтобы надеяться, чтобы жить.

Часть II: Счет

Она заснула. Не под седативными, а подлинным, глубоким сном истощения, в котором черты её лица наконец расслабились, потеряв следы мучительных воспоминаний и боли. Её рука всё ещё лежала в моей, пальцы слегка разжались. Я сидел, наблюдая за подъёмом и спадом её груди под одеялом, слушая ровный писк кардиомонитора, который стал саундтреком к моему новому пониманию покоя. Каждый звук этого аппарата означал, что она жива. Что её сердце, это хрупкое, израненное чудо, продолжает биться.

Она рассказала мне всё. Про сон о нашем будущем, который наполнил меня таким странным, почти болезненным теплом, что я едва мог дышать. И про прошлое, которое разорвало мне душу на части. Её мать. Её слёзы перед зеркалом. Её тихий шёпот, молящий о любви, которая так и не пришла. Ярость, поднимавшаяся во мне при этих словах, была другого рода. Не стремительная, как в бою. Холодная, чёрная, оседающая на дне сознания свинцовой тяжестью. Такие люди... они не заслуживают того, чтобы дышать одним воздухом с ней. Они ломают самое драгоценное — веру ребёнка в собственную ценность.

И она всё это пережила. И выстояла. Она назвала себя слабой, но она была сильнее всех нас, всех этих «крепких» мужчин с оружием в руках. Её сила была тихой, глубокой, как корень дуба. Она проросла сквозь камень её детства, сквозь бетон того подвала. И она жива.

Я осторожно, чтобы не разбудить, поднял её руку к своим губам и прикоснулся к её костяшкам. Кожа была прохладной, почти прозрачной.
— Я вернусь, птенчик, — прошептал я в тишину палаты. — И покончу со всем, что может снова причинить тебе боль. Навсегда.

Медсестра, дежурившая в коридоре, заглянула, кивнула с пониманием. Я отдал тихие, чёткие распоряжения: никого не впускать, кроме врачей, о любом изменении в её состоянии — немедленный звонок. Мои люди уже сменили больничную охрану на своих, но параноидальная часть моего мозга требовала ещё и устных приказов.

Я наклонился над ней, вдохнув её запах — теперь уже смесь больничного мыла и её собственного, сладковатого аромата, который начал пробиваться сквозь химию. Губы мои коснулись её лба, легче дуновения.
— Спи. Я скоро.

Она что-то пробормотала во сне, повернув голову к моей руке. И это простое движение было доверием, которого я не чувствовал себя достойным, но принял его, как самую ценную награду.

Я вышел из палаты, и мир вокруг резко изменился. Из тихой, стерильной вселенной, где главным был звук её сердца, я шагнул обратно в свою реальность. Реальность, полную крови, долгов и ярости.

Боль в бедре, которую я успешно игнорировал рядом с ней, напомнила о себе резкой пульсацией, как только я сделал первый твёрдый шаг по коридору. Я остановился, опершись на стену, стиснув зубы. Пустяк. Царапина. Ничто по сравнению с тем, что пережила она.

Меня ждал автомобиль. Не бронированный лимузин, а тёмный, невзрачный внедорожник. За рулём — один из моих, молчаливый парень по кличке Тень. Он лишь кивнул, когда я сел на заднее сиденье, и мы тронулись.

Сицилия проплывала за тонированными стёклами. Утренний, деловитый, красивый в своём зимнем убранстве. Гирлянды ещё висели, напоминая о Рождестве, которое для нас было навсегда испорчено. Я смотрел на улицы, но видел не их. Видел карту, которую Скорпио разложил перед штурмом. Видел её пустые, затуманенные глаза, когда я ворвался в тот командный пункт. Слышал слова охранника: «Её забрали... наши же люди. Но не наши».

Предательство. Оно всегда пахнет по-разному. Иногда страхом, иногда жадностью, иногда глупостью. Нужно было определить запах и выследить крысу.

Мы подъехали к ничем не примечательному офисному зданию. Лифт поднялся на самый верхний этаж. Двери открылись не в холл, а прямо в просторный, строгий кабинет с панорамными окнами на город. Здесь не было вычурной роскоши, только дорогие, функциональные вещи. Большой стол из тёмного дерева, несколько кресел, бар, сейф, встроенный в стену. И люди. Мои люди.

Они все уже были здесь. Чувствовалось напряжение, витавшее в воздухе, густое, как смог. Все встали, когда я вошёл. Я прошёл к своему креслу за столом, не садясь, опёрся ладонями о столешницу, окинув их взглядом.

Зак. Мой брат по оружию, по жизни. Его правое плечо было перевязано, рука в слинг. Лицо бледное от потери крови, но глаза горели той же яростью, что и мои. Он кивнул мне, без слов. Мы понимали друг друга с полуслова.

Скорпио. Сильвано. Стоял у окна, спиной к городу, как призрак. Его лицо было абсолютно бесстрастным, чистым листом. Но я знал, что за этой маской работает компьютер, анализирующий каждый наш шаг. Именно он вынес её из ада. Мой долг перед ним теперь был больше, чем просто долг товарища.

Марчелло и Лука, братья. Надёжные, жёсткие, как гранит. На их лицах читалась усталость после боя, но и готовность к новому. Франческо, наш бухгалтер и специалист по «чистым» делам, он уже очень давно со мной.

— Садитесь, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, но властно в тишине кабинета.

Они сели. Я остался стоять. Боль в ноге была хорошим якорем, не дававшим ярости полностью захватить разум.

— Она жива, — начал я, и эти два слова сняли часть невидимого напряжения в комнате. — Врачи говорят, шансы есть. Но её сердце на грани. И её душа... её душа в клочьях. Кто-то заплатит за это. Не просто смертью. Полной, тотальной расплатой.

Я посмотрел на Скорпио.
— Отчёт. Что мы знаем о месте, о людях, о заказчике?

Скорпио сделал шаг вперёд. Он не нуждался в бумагах или экранах. Всё было в его голове.
— Объект «Винодельня Доннафигата» принадлежал через цепочку подставных лиц консорциуму, связанному с кланом Монтелеоне из Катании. Они диверсифицировали бизнес: наркотики, оружие, краденые произведения искусства. И рабы. В основном для Ближнего Востока. Покупатель, интересовавшийся синьориной Росси, — шейх Халид аль-Захири. Известный коллекционер всего редкого и... живого. Он уже заплатил половину суммы — два миллиона евро. После потери товара он в ярости. Требует либо возвращения «приобретения», либо компенсации в тройном размере. Прислал... довольно красочные угрозы. Но как оказалось за ним стоит другой человек из Мальты, пока вычисляем его.

Шейх. И богатый выродок, который думает, что может купить всё, включая человеческую жизнь. Мои пальцы впились в дерево стола.
— Продолжай.

— Внутренняя охрана объекта состояла из наёмников, в основном восточноевропейцев. Часть нейтрализована во время штурма, часть... задержана для допроса. Они знали мало. Исполнители. Ключевая фигура на месте — доктор. Он проводил медосмотры, подбирал химический режим для содержания. И... он знал о кардиомиопатии синьорины Росси. Дозировки для неё рассчитывались отдельно, чтобы не убить сразу.

Лёд пробежал по моей спине. Доктор. Кто-то с медицинскими знаниями работал на них. Кто-то, кто знал о её слабом сердце и сознательно играл на грани.
— Найди этого доктора. Я хочу поговорить с ним лично.

— Он уже найден, — холодно констатировал Скорпио. — Идентифицирован по показаниям одной из спасённых девушек, которая лучше других сохранила память. И по отпечаткам в медпункте на объекте. Это Сальваторе Манфреди.

Имя ударило по мне, как молот. Манфреди. Тюремный врач из Сан-Стефано. Тот самый, к которому я обращался, когда у Лоре начались приступы в тюрьме. Который прописывал ей лекарства. Который знал всё о её состоянии. Которому я... доверял, потому что других вариантов не было.

В кабинете повисла гробовая тишина. Все понимали значение этого открытия.

— Манфреди, — прошипел Зак, первый прервав молчание. — Этот гад... он лечил её, и он же её подставил? Но как? Откуда он связался с Монтелеоне?

— Это был не Монтелеоне, — всё так же бесстрастно продолжил Скорпио. — Это была более сложная схема. Манфреди имел доступ к её медицинской карте, к диагнозу. Он также, в силу своего положения, знал о вашем... интересе к ней, дон Руссо. После вашего выхода из тюрьмы и её отъезда, слежка за ней была поручена нам. Но была и другая слежка. Я начал расследование и нашёл интересную цепочку. Манфреди имеет крупные игровые долги. Не в наших заведениях, а в подпольных казино, контролируемых семьёй Кавальери из Неаполя.

Кавальери. Старые скоты. Мы никогда не ладили. Они считали мои методы слишком мягкими, морализаторскими. Их бизнес был грязнее, беспринципнее.
— Продолжай.

— Кавальери узнали о вашей слабости через Манфреди. Они выкупили его долги, поставили ультиматум: информация в обмен на жизнь. Он предоставил всё, что знал: диагноз, место учёбы, распорядок дня. Они передали информацию Монтелеоне как дилерам, те нашли покупателя — шейха. Кавальери не планировали сами ввязываться в похищение. Их цель была иная: нанести вам удар в самое болезненное место. Ослабить. Вызвать хаос. А в суматохе попытаться отжать часть нашего бизнеса в порту. Похищение и продажа Лорелей были для них просто инструментом, способом добраться до вас. Для Монтелеоне — это был бизнес. Для шейха — каприз. Для Кавальери — стратегический ход.

Так вот оно как. Не просто жадность или месть. Холодный, расчётливый удар по моей империи через моё же сердце. Они не стали стрелять в меня. Они выстрелили в неё, зная, что рана будет для меня смертельнее.

Ярость во мне была уже не пламенем, а сконцентрированным, абсолютным нулём. Точкой замерзания вселенной.
— Доказательства на Кавальери?

— Пока косвенные. Переводы на счёт Манфреди, следящие за Лорелей, которые ведут к людям Кавальери. Прямых указаний от дона Альфонсо Кавальери нет. Он слишком стар и хитер для этого.

— Где Манфреди сейчас?
— В «серой зоне». На нашей территории. Ждёт.

«Серая зона» — это не место пыток. Это чистая, белая комната, звукоизолированная, без окон. Просто комната, где человек остаётся наедине со своими мыслями и страхами. Иногда это действует сильнее любых кулаков.

— Хорошо, — я наконец сел в кресло. Боль в ноге утихла, уступив место ледяной ясности. — Разберёмся по порядку. Первое: шейх. Его угрозы.

Франческо заговорил первее Луки.
— Дон Руссо, он влиятелен. У него связи в политике, в нефтяном бизнесе. Открытый конфликт...

— Я не собираюсь с ним конфликтовать, — перебил я его. — Я собираюсь его уничтожить. Тихим образом. Скорпио, собери всё, что есть на него. Несоблюдение санкций, отмывание, связи с террористами, педофилию, если есть — особенно. Всё. И отправь анонимно его самым злейшим врагам в его же стране, в Interpol, в The New York Times. Я хочу, чтобы через месяц он бегал, как крыса, спасая свою шкуру, а не думал о пополнении коллекции. Его состояние должно рассыпаться в прах. Пусть он попробует требовать что-то, когда будет сидеть в тюрьме у себя на родине или прятаться в бункере.

Скорпио кивнул, в его глазах мелькнуло одобрение. Это был его стиль. Чисто, эффективно, без лишнего шума.
— Будет сделано.

— Второе: Монтелеоне. Они посмели прикоснуться к тому, что моё. К тому, что даже не должно было быть в их поле зрения. Зак, как твоё плечо?

— Срастётся, — буркнул Зак. — Мешает только, что не всех там тогда добил.

— Добьёшь. Но не сразу. Мы отключаем их от всех финансовых потоков. Франческо, все их счета, все их фирмы-однодневки — под микроскоп. Любая мелочь — и передаём финансовой гвардии. Их склады с оружием и наркотиками анонимно сдаём карабинерам. Их людей в полиции и политике компрометируем и выводим из игры. Я хочу, чтобы через два месяца клан Монтелеоне был воспоминанием, а его глава молил о встрече, чтобы просто выжить. Понимаете? Не война улиц. Война из тени. Война на уничтожение их как структуры.

Это была новая тактика. Раньше я мог вызвать на дуэль, устроить бойню. Но теперь... теперь речь шла о Лоре. О её безопасности. Я не мог рисковать, что какая-то пуля, предназначенная мне, срикошетит и попадёт в неё. Я должен был быть умнее. Безжалостнее. Хитрее.

— Третье, — мой голос упал до опасного шёпота. — Кавальери. Они думают, что они умные. Что они ударили и спрятались. Они забыли, с кем имеют дело. Они забыли, что такое настоящая боль.

Я посмотрел на Марчелло и Луку.
— Вы знаете Неаполь. Соберите информацию. Не о доне Альфонсо. О его семье. У него есть внук. Семи лет. Любит футбол, ходит в частную школу. У него есть дочь. Вдова. Живёт на вилле в Посиллипо. У него есть сын, правой руки ещё нет, тот самый, что, вероятно, и придумал эту авантюру. У него есть любовница. Блондинка, певичка из кабаре. Я хочу знать расписание каждого. Их привычки. Их страхи.

В комнате стало тихо. Прозрачные угрозы — это одно. Но направлять удар на семью... Это была территория, на которую я раньше предпочитал не заходить. Но они пересекли красную линию первыми. Они использовали мою любовь как оружие. Теперь я отвечу тем же. Но не убийством детей. Нет. Страхом. Всепоглощающим страхом.

— Мы не тронем ребёнка, — сказал я твёрдо, видя мимолётное напряжение в плечах Луки, у которого самого были дети. — Но его мать должна получить анонимное письмо с фотографией сына, выходящего из школы. И с одним словом: «Зачем?». Любовница дона должна внезапно найти в своей сумочке не своё золотое колье, а обсидиановый камень, похожий на тот, что был в моём кольце. Сын должен обнаружить в своём кабриолете... ну, скажем, окровавленную тряпку, пахнущую больницей. Мелкие, чёткие, неоспоримые послания. Чтобы они поняли: я могу дотянуться до любого из них в любой момент. Чтобы они не спали ночами. Чтобы дон Альфонсо понял, что он развязал войну не с доном Руссо, а с одержимым демоном, у которого больше нечего терять, кроме одного-единственного хрупкого сердца. И что этот демон готов растерзать весь его мир по кусочкам, не нанося прямого удара. Пусть они живут в страхе. Это будет первым этапом.

Я видел, как Скорпио едва заметно кивнул. Стратегия психологического давления, изматывания — это тоже его область. Зак смотрел на меня с новым пониманием. Раньше я был мечом. Теперь я стал скальпелем и ядом одновременно.

— И последнее, — я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как усталость давит на виски, но не давая ей победить. — Манфреди. Его я заберу себе. Лично.

— Данте, — осторожно начал Зак. — Может, не стоит? Ты и так на взводе. Мы с Марчелло...

— Нет, — перебил я. — Это моя обязанность. Он смотрел ей в глаза и вкалывал ей эту дрянь, зная, что может убить её. Он пользовался моим доверием. Он... — я сжал кулаки, чтобы они не дрожали. — Я поговорю с ним. Один на один.

Встал Скорпио.
— Тогда я поеду с тобой. Ты ранен. И эмоционально нестабилен. Я буду молчать и смотреть. Но я поеду.

Я хотел отказаться, но увидел в его глазах не вызов, а ту же самую холодную преданность, что и у меня. Он вынес её на руках. У него тоже были свои счёты к этому человеку.
— Хорошо. Поедем сейчас. Остальные знают, что делать. Отчёты — каждые 12 часов. Никаких самостоятельных вылазок. Всё чётко, тихо, по плану.

Они встали, кивнули, и стали расходиться, каждый погружённый в свои задачи. Зак задержался.
— Данте... как она? Правда?

Я закрыл глаза на секунду, и передо мной встало её лицо, заплаканное, когда она говорила о матери.
— Она... сильная, Зак. Сильнее, чем мы можем представить. Она выжила. И теперь мне нужно сделать так, чтобы ей больше никогда не пришлось выживать. Чтобы она просто жила.

Он похлопал меня по здоровому плечу.
— Мы сделаем это. Все вместе. Иди, разберись с этим ублюдком. Но помни, ты нужен ей живым и... более-менее вменяемым.

Я кивнул. Он ушёл.

Скорпио и я спустились в гараж. Сели в другую машину, ещё более невзрачную. Он был за рулём. Мы ехали молча. Город сменился промзоной, потом пустырями. Наконец, мы подъехали к заброшенному промышленному складу. Снаружи — ничего примечательного. Внутри — чистота, порядок и несколько моих людей. Они молча указали на дверь в глубине.

— Ждёт, — сказал один из них. — Всё как приказано. Ни с кем не контактировал.

Я вошёл. Скорпио последовал за мной, остановившись у двери, прислонившись к косяку, сложив руки на груди. Его присутствие было не давящим, а... стабилизирующим. Напоминанием, что я должен держать себя в руках.

Комната и правда была «серой» — стены, пол, потолок, даже свет от ламп дневного света был каким-то безжизненным. В центре, за простым столом, сидел Сальваторе Манфреди. Он выглядел ужасно. Его дорогой костюм помят, рубашка грязная, лицо покрыто щетиной, глаза красные от бессонницы и страха. Перед ним на столе стоял стакан воды. Он не притронулся к нему.

Увидев меня, он вздрогнул всем телом, попытался встать, но ноги, видимо, его не слушались.
— Дон... дон Руссо... — его голос был хриплым шёпотом. — Клянусь, я... я не знал, чем это обернётся... Они угрожали мне... моей семье...

Я медленно подошёл к столу, не садясь. Смотрел на него. На этого человека, который когда-то с профессиональным видом слушал её сердце, выписывал рецепты. Который знал о её страхе, о её боли. И который продал эту информацию.

— Ты знал её диагноз, Манфреди. Ты знал, что её сердце может остановиться от стресса. От неправильных препаратов.

— Они... они сказали, что просто хотят её напугать, проучить... что это... что это для вас урок... — он заикался, слюна брызгала с его губ.

— Урок? — мой голос был тихим, ровным. Я наклонился к нему, упираясь ладонями в стол. — Ты, врач, веришь, что людей «проучат», вводя им коктейль из мидазолама и клонидина? Зная об их кардиомиопатии? Ты рассчитывал дозы. Ты, блять, рассчитывал дозы, чтобы она не умерла сразу, но чтобы была как овощ! Чтобы её можно было продать, как вещь!

Последние слова я выкрикнул, и эхо раскатилось по голой комнате. Манфреди заплакал, неприкрыто, по-детски.
— Они угрожали убить мою дочь! У неё диабет, она инвалид...

— А у неё, — я ткнул пальцем в сторону, будто Лоре стояла здесь, — больное сердце! И она никому ничего не сделала! Она просто... она просто была со мной! И ты продал её!

Я выпрямился, пытаясь взять себя в руки. Дышать. Скорпио сзади не двигался, но я чувствовал его взгляд на своей спине.
— Кто? Конкретно. Кто к тебе подошёл?

— Человек... я не знаю имени... Он сказал, что представляет интересы семьи Кавальери. У них были долговые расписки... они сказали, что простят долги, если я предоставлю информацию о девушке. И... и буду консультировать по медицинской части, если что. Я думал, это просто шантаж против вас... чтобы вы заплатили выкуп... я не знал про продажу! Клянусь!

Он, возможно, говорил правду. Он был пешкой. Жадной, трусливой, но пешкой. Однако эта пешка поставила под угрозу жизнь Лоре. Намеренно.

— Ты осматривал её там? В том подвале?

Он побледнел ещё больше, его взгляд метнулся в сторону.
— Один раз... когда её привезли. Чтобы оценить состояние... дать рекомендации по дозировкам...

Представление ударило меня с физической силой: она, перепуганная, в грязной камере, а этот человек в белом халате, слушает её сердце стетоскопом, зная, что обрекает её на химический кошмар. Моя рука сама потянулась к кобуре у пояса.

— Дон Руссо, — тихо, но чётко произнёс Скорпио сзади. Не как предостережение. Как напоминание.

Я опустил руку. Убить его сейчас было бы милостью. Слишком быстро. Слишком просто.

— Твоя медицинская лицензия, Манфреди, — сказал я, и голос мой снова стал ледяным и контролируемым. — Она аннулирована. Завтра же. Ты никогда больше не прикоснёшься к пациенту. Твоя дочь получит лучших врачей, лучший уход. За мой счёт. Она будет жить в безопасности и комфорте.

На его лице вспыхнула надежда, жалкая и отвратительная.
— О, grazie, дон Руссо, grazie mille...

— Но ты, — я перебил его, — ты больше никогда её не увидишь. Ты исчезнешь. Ты отправишься в такое место, где твои медицинские «таланты» будут востребованы. На шахты в Сибири, на лесоповал в Канаде, на коптильню в Морокко — я ещё решу. Ты будешь работать до седьмого пота за миску баланды. И каждую ночь, засыпая на вонючей койке, ты будешь вспоминать её лицо. И думать о том, что твоя дочь жива и здорова только потому, что у меня больше сердца, чем у тебя. И эта мысль будет грызть тебя до конца твоих дней. Это будет твоей платой. Не смерть. Жизнь. Такая, какая она есть.

Надежда на его лице сменилась ужасом, более глубоким, чем страх перед смертью. Он понял. Понял, что милости не будет. Что его ждёт не казнь, а бесконечное, беспросветное существование в аду, который я для него выберу.

— Нет... пожалуйста... убейте меня лучше...

— Нет, — я повернулся к выходу. — Смерть — это слишком хорошо для таких, как ты. Отправляй его. Сегодня же. Чтоб я больше никогда не слышал это имя.

Один из моих людей вошёл и грубо поднял Манфреди со стула. Тот уже не сопротивлялся, его тело обмякло, он бормотал что-то невнятное.

Я вышел из комнаты, Скорпио за мной. Мы шли по длинному коридору склада. Только когда мы сели в машину, я позволил себе опустить голову на подголовник и закрыть глаза. Дрожь, которую я сдерживал всё это время, пробежала по моим рукам.

— Ты сделал правильный выбор, — тихо сказал Скорпио, заводя двигатель. — Смертью он отделался бы слишком легко. А так... так у него будет время подумать. Много времени.

— Это не для него, — прошептал я, глядя в потолок. — Это для неё. Чтобы когда-нибудь, если она спросит, я мог сказать, что не стал таким же монстром, как они. Что я не убил его. Хотя и хотел. Очень хотел.

— Она спросит не об этом, — сказал Скорпио, выезжая на трассу. — Она спросит, вернешься ли ты к ужину.

Он был прав. В её мире не было места такой жестокости, такой чёрной мести. Её мир был хрупким, светлым, и мне нужно было охранять его, даже если для этого приходилось пачкать руки в крови и грязи. Но не в её присутствии. Никогда в её присутствии.

— В больницу, — сказал я. — Мне нужно видеть её. Просто видеть.

Я знал, что война только началась. Кавальери, Монтелеоне, шейх... предстояло много работы. Но сейчас, в этот момент, всё, чего я хотел, — это услышать ровный писк её кардиомонитора и почувствовать её руку в моей. Всё остальное могло подождать. Потому что теперь я знал, ради чего воюю. Не ради территории, не ради уважения, не даже ради мести. Ради этого тихого, хрупкого биения сердца, которое стало смыслом моей собственной, слишком долго бессмысленной жизни.