Птенчик для Тюремщика

Часть I: Солнце и сердце дома

Сицилия в середине января была обманчива. Днём солнце, хоть и зимнее, грело настолько, что можно было обмануться и подумать о ранней весне. Воздух был свежим, прозрачным, пахнущим морем, цитрусами и влажной землёй после ночного дождика. Поместье Руссо, раскинувшееся на склоне холма над Трапани, жило в своём особенном ритме, где время текло медленнее, а тревоги внешнего мира оставались за массивными коваными воротами.

Прошло две недели. Две недели тишины, если не считать регулярных визитов доктора Леонти и кардиолога, прилетавшего из Рима. Две недели медленного, осторожного восстановления. Лорелей всё ещё напоминала хрупкую фарфоровую куклу, но в её глазах, тех самых янтарных, снова появился свет. Не просто осознанность — а огонёк. Робкий, но живой. Она начала улыбаться. Сначала неуверенно, как бы проверяя, не забыла ли, как это делается. Потом всё чаще. Особенно когда не знала, что я за ней наблюдаю.

Я сидел в кабинете, который здесь, в поместье, был куда уютнее и «человечнее», чем мой офис в Риме. Полки с книгами, не только по экономике, но и по истории, искусству. Большой камин, в котором потрескивали поленья оливкового дерева, наполняя комнату ароматом дыма. На столе передо мной стояла тарелка с ужином — запечённый сибас с розмарином и лимоном. Я терпеть не мог сладкое, но рыбу уважал. Ел без особого энтузиазма, поглядывая на экран ноутбука, где сводились отчёты о тихой, методичной войне, которую мы вели против Кавальери и Монтелеоне. Всё шло по плану. Акции Монтелеоне падали, их склады горели, а дона Альфонсо Кавальери, как мне доложил утром Скорпио, вчера увезли с званого ужина с давлением — такой получил «намёк». Хорошо.

Но мысли мои были не здесь. Они были в саду, где она, закутанная в огромный плед, читала книгу на шезлонге. Или на кухне, где она с серьёзным видом пыталась научиться готовить кофе по-сицилийски у старой Кармелы, нашей экономки, которая уже смотрела на неё как на внучку, потерянную и обретённую. Мы ещё не говорили о будущем. Не говорили о том, что было. Существовали в этом хрупком пузыре «сейчас», где главными событиями были её очередная успешная прогулка до оливковой рощи и назад без одышки или то, что она съела целую тарелку пасты, которую Кармела приготовила специально, проигнорировав строгие диетические предписания («Ребёнку нужно мясо, а не трава!»).

Дверь в кабинет с шумом распахнулась, ударившись о стену.

Я вздрогнул, рука инстинктивно рванулась к ящику стола, где лежал пистолет. Но через долю секунды я замер, потому что ворвалась не угроза.

Ворвался смех. Звонкий, настоящий, без тени той химической заторможенности. И она.

Лорелей стояла на пороге, вся сияющая, мокрая, на каменном полу — лужицы от капель с её тела. На ней был простой тёмно-синий купальник-бикини, скромный, но на её истощённом теле он выглядел... одновременно трогательно и вызывающе больно. Я видел рёбра, очерчивающие каждую дугу под тонкой кожей, ключицы, выступающие, как у птицы, впадины на животе. Её ноги, когда-то сильные и упругие, теперь были тонкими, почти без мускулов. Но её глаза горели. Щёки порозовели. В мокрых, тёмных от воды волосах каре блестели капли.

— Данте! Кто последний в бассейн, тот... тот доедает твою мерзкую рыбу! — выпалила она, задыхаясь от смеха и бега.

Я откинулся на спинку кресла, не в силах сдержать улыбку, которая расползалась по моему лицу сама собой. Рыба на тарелке внезапно показалась самым нелепым блюдом в мире.
— Ты простудишься, безумица. На улице январь, — сказал я, но в голосе не было и тени упрёка, только это тёплое, разливающееся по груди чувство, которое я до сих пор не мог назвать иначе как чудом.

— Бассейн с подогревом! Как парное молоко! — она сделала шаг внутрь, оставив на полированном полу мокрые следы маленьких ног. — Я проплыла уже десять кругов! Ну давай же! Брось свою скучную рыбу!

Она терпеть не могла рыбу. Считала её «пресной и пахнущей морем, а море должно пахнуть свободой, а не едой». Это была одна из тех маленьких, смешных истин, которые я узнал о ней и хранил как драгоценность.

Я поднялся с кресла. Боли в бедре уже почти не было, осталась только лёгкая скованность, напоминание. Я был в простых льняных штанах и чёрной футболке. Не дон. Просто мужчина, до которого только что домчалась его жизнерадостная, промокшая девушка.

— Десять кругов? Это диетолог разрешил? — спросил я, делая вид, что сурово хмурюсь, подходя к ней.

Она скривила носик.
— Диетолог сказал «умеренные аэробные нагрузки». Плавание — это аэробно. А десять кругов в моём темпе — это очень умеренно. Практически лежание на поверхности. Давай, я жду!

Она развернулась и выскочила обратно в коридор, её смех умчался впереди неё. Я не стал сопротивляться. Бросил взгляд на рыбу, на ноутбук с войнами и счётами... и последовал за ней. За этим смехом. За этим светом.

Длинный коридор, выложенный терракотовой плиткой, вёл к стеклянным раздвижным дверям, открывавшимся прямо в патио и к бассейну. Ночь уже наступила, но патио и сам бассейн были освещены мягкой подсветкой, встроенной в борта и в пальмы по периметру. Вода и правда дымилась лёгким парком в прохладном воздухе. Она уже была в воде, рассекая её медленными, но уверенными гребками. Её тело, такое хрупкое, двигалось с удивительной грацией. Она не плыла быстро, она будто скользила, наслаждаясь каждым движением, каждой вспышкой света на воде.

Я скинул шлёпанцы, футболка осталась на мне. Сел на край бассейна, опустив ноги в воду. Она была и правда очень тёплой.
— Обманщица, — сказал я. — Говорила «последний», а сама уже тут.

Она перевернулась на спину, раскинув руки, и поплыла ко мне, глядя в звёздное небо.
— Я ждала! Мысленно. Ты медлительный, старик.

Мне было тридцать два. Но рядом с её двадцатью, особенно сейчас, когда она казалась такой юной, почти девочкой, я и правда чувствовал себя древним, обременённым грузом лет и грехов. Но в её устах это звучало как ласка.

— Старику нужно время, чтобы подготовиться, — парировал я.

Она доплыла до края, прямо между моих ног, и внезапно брызнула на меня водой, загребая ладонью.
— Вот тебе подготовка!

Холодные капли ударили по груди и лицу. Я фыркнул, сделав вид, что возмущён, но внутри всё перевернулось от простой, детской радости. Я ответил тем же, зачерпнув воду и окропив её голову.

— Ах так? Война? — она засмеялась и нырнула, схватив меня за ноги, пытаясь стащить в воду.

Я не сопротивлялся. Позволил ей утянуть себя с бортика. Тёплая вода обняла меня, футболка мгновенно стала тяжёлой и неудобной. Я всплыл рядом с ней, откинув мокрые волосы со лба. Она была в сантиметре от меня, её смеющиеся глаза сияли в свете подводных фонарей, капли воды сверкали на её ресницах и на кончике носа. Она была так красива, что перехватывало дыхание. Не классической красотой, а той, что идёт изнутри — жизненной силой, которая, казалось, пробивалась сквозь все трещины, нанесённые ей миром.

— Поймала, — прошептала она, всё ещё держась за моё плечо.

— Да, — просто сказал я, не в силах отвести взгляд. — Поймала. Навсегда.

Её улыбка смягчилась, стала более серьёзной, глубокой. Она знала, что я имел в виду. Не про бассейн. Она отпустила моё плечо, но не отплыла. Мы просто находились там, в тёплой, парящей воде, касаясь друг друга плечами, коленями под водой, глядя друг на друга. Шум города, война, прошлое — всё это растворилось в тихом журчании фильтров бассейна и в биении наших сердец. Её — всё ещё нуждающегося в защите, моё — готового эту защиту дать всегда.

— Знаешь, чего мне жутко хочется? — спросила она, нарушая тишину, но не магию момента.

— Чего? — я боялся, что она скажет что-то сложное, недостижимое, что-то, что я не смогу ей дать прямо сейчас.

— Пиццы, — выпалила она, и её глаза снова заискрились озорством. — Настоящей, сицилийской, толстой, с хрустящими пузырьками по краям, с моцареллой, которая тянется, и... и с пепперони! Острой! И чтобы много! Целую!

Я рассмеялся, звук смеха отразился от воды. После всех ужасов, после борьбы за жизнь, её самое страстное желание — это пицца. Это было так по-ней. Так просто и так гениально.
— Диетолог убьёт меня. И доктор Леонти поможет ей, — сказал я, но уже обдумывал возможность.

— Один кусочек! Ну, может, два! — она сложила ладони в мольбе, притворно-жалостливо вытянув губы. — Мы сами приготовим! Кармела показала мне, как тесто замешивать! Я буду хорошей, буду есть салат потом, зелёный, без ничего! Но пиццу... Данте, пожалуйста!

Как можно было устоять? Это была не капризная прихоть. Это было желание вернуть кусочек нормальной жизни. Простого, дурацкого, весёлого занятия вроде готовки пиццы.
— Ладно, — сдался я, делая вид, что это стоило мне неимоверных усилий. — Но с условиями. Во-первых, один кусочек. И салат. Во-вторых, тесто делает Кармела или я. Твоё сердце не для силовых упражнений с тестом. В-третьих, пепперони не слишком острое. И в-четвёртых... — я сделал паузу для драматизма, — если твой диетолог разрешит.

Она завизжала от восторга и, недолго думая, обняла меня за шею, прижавшись мокрой щекой к моей. Её холодная кожа была такой живой, такой настоящей.
— Спасибо! Ты лучший! Я сейчас позвоню доктору! Она добрая, она поймёт!

Она отплыла, чтобы выбраться из бассейна, но я поймал её за руку.
— Эй, куда? Мы только залезли.

— Пицца ждать не может! — засмеялась она, но позволила мне притянуть её обратно. Мы ещё немного поплавали, уже не дурачась, а просто двигаясь в такт друг другу в тёплой воде. Она плавала рядом, и я следил за её дыханием, за цветом лица. Всё было в порядке. Только счастье.

Позже, уже в доме, переодетые в сухие, мягкие домашние вещи — я в хлопковые штаны и старую футболку а также накидку, так как прохладно, она в огромный, до колен, свитер (мой, конечно) и леггинсы — мы стояли на кухне. Кухня в поместье была большая, просторная, с настоящей дровяной печью для пиццы и длинным деревянным столом посередине. Кармела, кряхтя, но с сияющими глазами, уже поставила тесто подходить и выложила на стол всё необходимое: муку, томатный соус, несколько видов сыра, колбасу, овощи.

— Я всё сделаю сама! — объявила Лоре с видом великого кулинара, закатав рукава свитера. Её руки всё ещё были тонкими, но уже не такими прозрачными.

— Тесто — моё, — твёрдо заявила Кармела, отгоняя её мучной присыпкой. — Ты, picciridda, занимайся начинкой. И не переборщи с остротой, твоё сердце!

Лоре скорчила рожицу, но послушно взялась за нож, чтобы нарезать моцареллу. Я прислонился к стойке, наблюдая за ними. За этой простой, домашней сценой, которая была дороже любого триумфа в бизнесе. Свет подвесных ламп мягко падал на её сосредоточенное лицо, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Она отломила кусочек сыра и сунула его в рот.
— Для контроля качества, — оправдалась она, поймав мой взгляд.

Я улыбнулся и подошёл, чтобы помочь. Вернее, чтобы быть рядом. Мы работали молча, в гармонии. Она нарезала, я раскатывал тесто (под строгим надзором Кармелы), она размазывала томатный соус, мы вместе раскладывали начинку. Пахло дрожжами, помидорами, базиликом. Было тепло, уютно, безопасно.

Именно в этот момент, когда Лоре с азартом выкладывала на наш кулинарный шедевр кусочки пепперони, я решился.
— Кстати, в субботу, если ты, конечно, будешь чувствовать себя в силах... к нам приедут гости. На ужин.

Она подняла на меня глаза, в них мелькнула тень тревоги. «Гости» в моём мире редко означали что-то безобидное.
— Кто?

— Самые преданные люди. Мои друзья. По сути, моя единственная семья, кроме тебя, — сказал я мягко, вытирая руки о полотенце. — Зак. Скорпио. Братья Марчелло и Лука. Лука, кстати, приедет со своей женой, Марией, и детьми. У них мальчик и девочка, лет пяти и семи. Шумно будет.

Тревога в её глазах сменилась любопытством, а потом и лёгкой паникой.
— Ой. То есть... это как... знакомство с... — она не договорила, покраснев.

— С моим миром, — кивнул я. — Но не с тем, что снаружи. А с тем, что внутри. С людьми, которым я доверяю. Которые рисковали жизнью за тебя. Которые хотят тебя увидеть. Не как... не как донну. А как тебя. Просто Лорелей. Если ты не готова, мы отменим.

Она задумалась, облизывая палец от томатного соуса. Потом покачала головой.
— Нет. Я хочу. Я хочу их видеть. Особенно... Скорпио. Я так и не поблагодарила его. И Зака... он был ранен из-за меня. И детей... я люблю детей. — Она произнесла это просто, но в её голосе слышалась какая-то особая нежность. Потом её взгляд стал хитрющим. — А что мы будем готовить на ужин?

Я рассмеялся.
— Вот это правильный вопрос. Кармела уже в панике составляет меню на десять персон, включая двух сорванцов. Думаю, мы предоставим это ей. А сегодня... — я взял готовую пиццу на широкой деревянной лопате, — сегодня у нас пробный ужин. Для двоих.

Мы испекли пиццу в печи. Запах стоял божественный. Мы сели за тот же большой стол, притушили верхний свет, оставив только свечи. Я отрезал ей, как и обещал, один, но довольно большой кусок. Она ела его с таким благоговейным удовольствием, с закрытыми глазами, смакуя каждый кусочек, что мне хотелось смотреть на неё вечно. Потом она, скрипя зубами, но честно, съела тарелку зелёного салата. И выпила свой лекарственный травяной чай, который ненавидела ведь ей больше по душе чёрный.

Потом мы убрали со стола вместе. Потом сидели в огромных креслах у камина в гостиной, она — устроившись у меня под боком, закутанная в плед, я — обняв её за плечи. Мы не говорили. Просто смотрели на огонь. Её дыхание стало ровным и глубоким. Сердце, если прислушаться, билось спокойно и уверенно.

— Данте, — тихо сказала она, уже почти во сне.
— Мм?
— Спасибо за пиццу.
— Не за что, птенчик.
— И за бассейн.
— И за бассейн.
— И... что ты есть.

Она произнесла это так просто, так искренне, что у меня сжалось горло. Я прижал губы к её макушке, к ещё влажным от бассейна волосам.
— Это я должен тебе говорить. Каждую секунду.

Часть II: Готовим дом для семьи

Утро началось не с рассвета, а с ощущения лёгкого веса на груди и странного, мятно-прохладного ощущения на щеках. Я открыл один глаз. Прямо надо мной, оседлав меня, сидела Лорелей. В одной из моих футболок, которая на ней выглядела как короткое платье. Волосы были растрёпаны, на щеке отпечатался узор от шва наволочки, а в руке она держала тюбик моей зубной пасты. И аккуратно, кисточкой для бритья, которой я никогда не пользовался, намазывала мне белую полоску на лоб, вдоль скулы и на подбородок.

Я не шевелился, наблюдая за её сосредоточенным лицом. Язык слегка высовывался у неё из уголка рта, брови сдвинуты. Она была так поглощена процессом, что не заметила, как я проснулся. Прошло ещё минуты две, пока она не закончила свой «шедевр» и не взглянула на результат с видом художника, оценивающего фреску.

— Что, скажешь, ты делаешь? — спросил я наконец, голос хриплый от сна.

Она взвизгнула от неожиданности и чуть не уронила тюбик.
— Ой! Ты проснулся! Я... я в тик-токе видела такую маску для лица. Говорят, зубная паста с мятой и фтором даёт омолаживающий эффект, сужает поры. Вот и проверяю. Ты же вечно такой... брутально-уставший. Надо тебя освежить.

Я попытался скривить губы в улыбку, но паста уже начала подсыхать и стягивать кожу.
— И долго я должен так лежать? Пока не превращусь в юношу?

— Минут десять. Но ты не смейся, а то всё потрескается. И не шевелись! — она пригрозила мне кисточкой, но в её глазах прыгали весёлые чертики.

Я закрыл глаза, покорно подчиняясь. Через мгновение я почувствовал, как она аккуратно, подушечками пальцев, начинает вбивать пасту в кожу на лбу, совершая маленькие круговые движения. Её прикосновения были невероятно нежными, заботливыми. Это был самый абсурдный и самый прекрасный момент пробуждения в моей жизни.
— А тебе не кажется, что омолаживать надо того, кто вчера десять кругов в бассейне отплавал? — проворчал я, не открывая глаз.

— Мне и так восемнадцать, — парировала она. — По паспорту двадцать, но после всех этих лекарств и седативных я чувствую себя заново рождённой. Так что мне омолаживаться некуда. А вот тебе... тебе нужен уход, старичок.

Я засмеялся, и паста на правой скуле действительно треснула.
— Вот, испортил! — она шлёпнула меня по плечу, но продолжила массаж. — Ладно, так тоже сойдёт. Главное — процесс. Ты расслаблен?

С её руками на моём лице, с её весом на мне, с её смехом, витающим в солнечных лучах, проникающих сквозь щели ставней... Да, я был расслаблен. Так расслаблен, как не был с тех пор, пожалуй, как себя помнил.
— Невероятно, — пробормотал я.

Через обещанные десять минут она позволила мне смыть это мятное великолепие. Я стоял у раковины в ванной, а она сидела на краю, свесив ноги, и комментировала:
— Видишь? Кожа посвежела! Глаза сияют! Прямо мальчик.

— Мафиозный мальчик тридцати двух лет, сенсация, — уточнил я, вытирая лицо. Оно и правда пахло мятой и ощущалось свежим. Но дело было не в пасте. А в ней.

Завтрак прошел шумно. Кармела, узнав о предстоящем ужине, была в предвкушении и накрыла на стол так, словно ждала не десять человек, а королевскую делегацию. Свежевыжатый апельсиновый сок, круассаны, йогурт с мёдом и орехами для Лоре, кофе для меня и тарелка свежих фруктов. Лоре ела с аппетитом, что было лучшей музыкой для моих ушей. Она болтала о меню, о том, как украсить стол, о том, что нужно не забыть купить специальные соки для детей Луки.

— А Марчелло, он любит острое? — спрашивала она, делая заметки в приложении на телефоне. — А у Зака рука ещё болит? Ему нужно что-то полегче. А Скорпио... он вообще что-то ест? Он выглядит как человек, который питается солнечным светом и расчётами. Фотосинтез сильная штука.

Я смеялся, отвечая на её вопросы. Она всё схватывала на лету, стараясь учесть особенности каждого. Это было трогательно и невероятно мило.

Перед самым выездом в магазин, как и было договорено, приехал доктор Леонти. Лоре немного занервничала, но приняла осмотр со свойственной ей стоической покорностью. Я ждал в гостиной, слушая сквозь приоткрытую дверь кабинета-лазарета, который мы оборудовали тут же, в поместье, низкие голоса врача и ровный писк аппарата ЭКГ.

Через полчаса они вышли. Леонти улыбался своей доброй, усталой улыбкой.
— Ну что, Данте. Пульс ровный, давление в норме. Прибавка в весе — плюс восемьсот граммов за неделю. Это отличный результат. Отёков нет, сердце работает стабильно. Мы постепенно снижаем дозировку бета-блокаторов. Синьорина, вы — образцовая пациентка.

Лоре сияла. Она поймала мой взгляд и подмигнула, как будто это была её личная победа. И для меня это ею и было.
— Значит, сегодняшний ужин... — начал я.

— В разумных пределах, — строго сказал Леонти, но в его глазах читалось понимание. — Один бокал красного вина, не больше, если вы будете пить. И никаких жирных соусов в избытке. В остальном... да, она может участвовать в празднике. Только без переутомления. В десять вечера — отбой, не смотря ни на каких гостей.

— Доктор, да я сама в девять усну после такой готовки, — засмеялась Лоре.

Леонти уехал, и мы отправились в наш небольшой «рейд» за продуктами. Мы поехали не в обычный супермаркет, а в большой рынок в Трапани и в специализированные лавки. Лоре была как ребёнок в Disneyland. Она нюхала сыры, трогала помидоры, спорила с мясником о выдержке пармской ветчины и задавала столько вопросов продавцу оливкового масла, что тот, кажется, был готов отдать ей бутылку лучшего урожая просто за интерес.

Я шёл за ней, наблюдая, как она оживает среди этих простых, земных вещей. Как её глаза горят при виде связки свежего базилика, как она серьёзно обсуждает с Кармелой, которая была с нами, сорт риса для аранчини. Она была в своей стихии. И я был в своей, просто наблюдая за ней.

Последней точкой был большой гастрономический магазин со всякой диковинной импортной едой и кухонной утварью. Пока Кармела и охранник, сопровождавший нас, грузили в машину коробки, Лоре потянула меня за руку к кассе.
— Смотри! — она указала на стойку с импульсными покупками.

Там, среди жвачек, шоколадок и батареек, в яркой картонной упаковке лежала «Официальная Волшебная Палочка Гарри Поттера. Светится и издаёт звуки!». Выглядело это дешёво и крикливо.
— Ну... — я скептически посмотрел на неё.

— Данте, пожалуйста! — её глаза стали огромными, умоляющими. — Это же для атмосферы! Представляешь, когда дети Луки приедут? Я могу показывать им фокусы! Или... или гостей можно встречать! Взмахнула палочкой — и ужин готов!

Она говорила это так искренне, с таким азартом, что сопротивление было бесполезно. К тому же мысль о том, что Лорелей Росси, пережившая ад, сейчас выпрашивает игрушечную волшебную палочку, была настолько нелепой и прекрасной, что я просто достал кошелёк.
— Только если ты не попробуешь ей меня «омолодить» ещё сильнее.

— Обещаю! — она схватила упаковку, сияя как ёлочная гирлянда.

На обратном пути она не выпускала палочку из рук, читала инструкцию и пыталась понять, как она работает. Кармела качала головой, бормоча что-то о «современной молодёжи», но по её морщинистому лицу расползалась улыбка.

Вернувшись в поместье, началась настоящая подготовка. Дом наполнился суетой, но приятной, оживлённой. Лоре, несмотря на мои протесты и увещевания Кармелы, надела фартук и стала главным распорядителем. Она расставила на большом обеденном столе в столовой свечи, разложила салфетки, подобранные по цвету к скатерти, принесла из сада охапку зимних веток с ягодами и украсила центр стола.

Потом она пропала на кухне. Я заглянул туда и застыл на пороге. Она, Кармела и две помощницы  — все были увлечены процессом. Лоре, с серьёзным видом, лепила аранчини, стараясь сделать их одинаково круглыми. У неё на щеке было пятно томатного соуса, а на лбу — мука.
— Всё под контролем, дон Руссо, — сказала Кармела, но её тон был тёплым. — Ваша синьорина — прирождённая хозяйка.

Лоре услышала и покраснела, но не от смущения, а от удовольствия.
— Данте, не мешай! Иди... иди настрой гитару или что ты там делаешь перед приёмом гостей!

— Гитару? — я удивился.

— Ну да! Ты же говорил, что Зак и Лука иногда поют! Должна же быть музыка!

У меня действительно была гитара. Старая, испанская. Я не играл на ней с тех пор, как умерла Арианна. Она любила, когда я играл. Я кивнул и пошёл в кабинет, где гитара стояла в чехле в углу. Достал её, протёр пыль, попробовал натянуть струны. Звук был глуховатым, но настройщик в городе мог бы помочь. Но не сегодня. Сегодня хватит и такого который есть в преложении на телефоне. Но струны пора заменить.

Я вернулся в столовую с гитарой. Лоре как раз выходила из кухни, неся огромный поднос с нарезанными овощами.
— О, отлично! — она поставила поднос и подошла, вытирая руки об фартук. — Сыграй что-нибудь.

— Я давно не играл, — предупредил я, но уже брал аккорд Am.

— Ничего, я не критик, — она уселась на стул рядом, подперев голову руками, и уставилась на меня с обожанием, от которого у меня свело пальцы.

Я сыграл старую сицилийскую балладу. Про море, про любовь, про ожидание. Голос у меня был не певческий, хриплый, но для этой песни он подходил. Я играл, глядя на неё. На её лицо, на которое вернулся румянец, на её глаза, в которых отражался свет заката, пробивавшийся сквозь высокие окна. Она слушала, затаив дыхание, и в её взгляде было что-то такое, что заставляло моё сердце биться в такт мелодии сильнее, чем от любого выброса адреналина.

Когда последний аккорд затих, она не аплодировала. Она просто подошла, обняла меня за шею и прижалась щекой к моей голове.
— Это было прекрасно, — прошептала она. — Ты прекрасен.

В этот момент прозвенел звонок у ворот. Первыми приехали Зак и Скорпио. Зак — в тёплом свитере, его рука ещё была в слинге, но выглядел он бодро. Скорпио — как всегда, в чёрном, бесшумный, но его взгляд, скользнув по Лоре, стал чуть мягче.

Лоре выбежала встречать их в прихожей. Она немного нервничала, я видел, как она поправляет фартук. Но когда Зак широко улыбнулся и сказал: «Ну наконец-то я вижу ту, из-за которой мне пулю ловить пришлось!», она рассмеялась и робко пожала ему левую руку.
— Здравствуйте, Заккариас. Спасибо вам... за всё.
— Зак, — поправил он. — Просто Зак. А это Скорпио. Призрак во плоти, но, кажется, ты его уже знаешь.

Лоре повернулась к Скорпио. Она вдруг стала серьёзной. Сделала маленький шаг вперёд и, к моему и, кажется, его удивлению, обняла его. Не долго, но крепко.
— Спасибо, — сказала она ему прямо в ухо, так тихо, что я едва расслышал. — За ваши руки. За то, что вынесли. Я помню... я помню, что было не страшно, когда вы меня несли.

Скорпио застыл на секунду, его руки повисли в воздухе. Потом, очень осторожно, он похлопал её по спине.
— Это была моя честь, синьорина Росси, — произнёс он своим ровным, безэмоциональным голосом, но в нём пробилась какая-то новая нота. Уважения. Принятия.

Потом приехали братья Марчелло и Лука с семьёй. Дети — мальчик Сандро и девочка Беатриче — сразу наполнили дом смехом и топотом маленьких ног. Их мать, Мария, миловидная, улыбчивая женщина, сразу нашла общий язык с Кармелой и отправилась на кухню помогать. Лука сказал: «Значит, ты та самая храбрая пташка. Рад, что наши пули летели не зря».

Лоре, краснея, пожала и ему, и Марчелло, который был молчаливее, но его кивок был исполнен глубочайшего почтения.

И вот мы все собрались в гостиной. Дети бегали вокруг, Лоре вдруг вспомнила про свою волшебную палочку. Она достала её, нажала на кнопку — палочка засветилась жёлтым и издала залихватское «Вингардиум Левиоса!» из дешёвого динамика. Дети замерли, раскрыв рты.
— Это волшебная палочка! — торжественно объявила Лоре. — С её помощью мы сегодня сделаем ужин самым вкусным на свете! Кто мне поможет?

Сандро и Беатриче моментально прилипли к ней, требуя показать фокусы. Лоре, с важным видом, «колдовала» над вазой с фруктами, заставляя апельсин «подпрыгнуть» (ловко подкинув его рукой), и шептала детям заговорки. Зак и Лука смеялись, Мария улыбалась, Скорпио стоял в стороне, но следил за сценой с лёгким, едва уловимым интересом. Марчелло принёс аперитив.

Атмосфера была тёплой, шумной, по-семейному неформальной. Не было «дона Руссо». Был Данте. И его Лоре. И его люди. Его семья. Зак рассказал забавный случай из нашего детства, Лука подхватил. Потом разговор плавно перешёл на безопасные темы: планы на весну, новости из города (только хорошие), рассказ Марии о детских проказах.

Лоре сидела рядом со мной на диване, дети устроились у её ног, слушая, как взрослые общаются. Иногда она вставляла реплику, задавала вопрос. Она не старалась произвести впечатление. Она была собой. И этого было более чем достаточно. Я видел, как Зак обменивается со Скорпио одобрительным взглядом. Видел, как Мария смотрела на Лоре с материнской нежностью.

Потом Кармела объявила, что ужин подан. Мы переместились за стол. Он ломился от яств: антипасто из морепродуктов и овощей, аранчини (я с гордостью указал на те, что слепила Лоре), паста алла норма с баклажанами, огромное блюдо с запечённым в соли морским лещем, салаты, овощи-гриль. И, конечно, пицца, которую Лоре настояла, чтобы приготовили для детей и для тех, кто захочет.

Были тосты. Зак поднял бокал «За выздоровление самой дорогой жемчужины Сицилии». Лука — «За семью, которая наконец собралась». Было немножко пафосно, но искренне. Лоре сияла, держа свой единственный бокал с чаем, и когда все взгляды обратились к ней, она встала.

— Я... я не умею говорить тосты, — начала она тихо. Все притихли. — Я просто хочу сказать спасибо. Всем вам. За то, что вы пришли сегодня. За то, что вы есть у Данте. За то, что... что я могу сидеть здесь, с вами, и чувствовать себя в безопасности. И дома. Я пью за вас. За ваши семьи. И за то, чтобы таких ужинов было больше.

Она выпила свой глоток чая. В её глазах блестели слёзы, но это были слёзы счастья. И в этот момент я понял, что всё — все риски, вся кровь, вся ярость — оно того стоило. Ради этого момента. Ради её улыбки за общим столом. Ради того, чтобы мой мир, тёмный и опасный, мог хотя бы в такие минуты освещаться таким чистым, тёплым светом.

Ужин затянулся. Дети уснули на диванах, укрытые пледами. Взрослые разговаривали за кофе и ликёром. Лоре, как и обещала доктору Леонти, к десяти стала заметно уставать. Она пыталась бороться со сном, кивая головой, но я положил руку ей на плечо.
— Всё, птенчик. Пора. Гости простят.

Она хотела возразить, но зевок предательски выдал её. Мы попрощались. Все встали, прощаясь с ней с особой, бережной теплотой. Зак поцеловал её в щёку, Скорпио кивнул, Мария обняла. Лука сказал: «Спи спокойно, пташка. Ты заслужила».

Я проводил её до спальни. Она шла, почти падая от усталости, но счастливая.
— Всё было хорошо? Я ничего не испортила? — спросила она, уже лёжа под одеялом.

— Всё было идеально, — сказал я, садясь на край кровати и проводя рукой по её волосам. — Они в восторге. Я в восторге.

— Они... они замечательные, — прошептала она, закрывая глаза. — Твоя семья.

— Наша, — поправил я. — Теперь наша.

Она улыбнулась, уже почти во сне. Я посидел с ней, пока её дыхание не стало глубоким и ровным. Потом вернулся к гостям. Они уже собирались. Убирать со стола мы не дали — этим займутся утром помощницы.

— Данте, — Зак положил мне здоровую руку на плечо, когда мы вышли провожать их к машинам. — Она... она золото. Настоящее. Береги её.

— Это я и собираюсь делать, — ответил я. — Всю оставшуюся жизнь.

Скорпио, уже садясь в машину, обернулся.
— Она сильнее, чем кажется. И добрее, чем позволяет этот мир. Вы оба нашли то, что искали.

Когда последние фары скрылись за воротами, я стоял на пороге, глядя на звёзды. В доме было тихо, пахло едой, кофе и счастьем. Я вернулся в столовую, погасил свет, оставив только одну свечу. Сел на то самое место, где сидела она. Просто сидел, слушая тишину, которая была теперь не пустой, а наполненной смыслом, воспоминаниями об её смехе, о детских голосах, о музыке, о простых, прекрасных мгновениях обычной жизни, которая стала для нас с ней самой большой драгоценностью и самым смелым приключением. И я знал, что готов ради этого на всё. Чтобы такие вечера повторялись. Чтобы этот свет в её глазах никогда не гас. Чтобы наша семья, такая странная, пёстрая, собранная из осколков судеб, продолжала собираться за этим большим столом. Под звуки гитары, под смех детей, под её счастливый, живой взгляд.