Птенчик для Тюремщика

Часть I: Подготовка чуда

Я проснулся первым. Это было непривычно — обычно она ворочалась раньше, или я ловил момент, когда её дыхание меняло ритм, предвещая пробуждение. Но сегодня тишина была абсолютной, и только ровный, глубокий ритм её дыхания нарушал её. Лорелей спала, уткнувшись носом в моё плечо, её тёмные волосы разметались по подушке, одна прядь касалась моей щеки.

Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить её. Сквозь щели в ставнях пробивался сероватый предрассветный свет, окрашивая комнату в оттенки серебра и синевы. В камине давно погасли угли, но в спальне было тепло — от нашего дыхания, от тепла наших тел, переплетённых под тяжёлым одеялом.

Она спала так безмятежно, так доверчиво, что у меня каждый раз сжималось сердце. После всего, что она пережила, после всех кошмаров, которые могли бы преследовать её, она спала рядом со мной как ребёнок — без сновидений, без страха. И в этом была моя самая большая гордость и моя самая большая ответственность.

Я осторожно повернул голову, чтобы посмотреть на часы на тумбочке. Светящиеся стрелки показывали начало седьмого. Четырнадцатое февраля.

День святого Валентина.

Раньше этот день ничего для меня не значил. Очередной коммерческий праздник, придуманный, чтобы вытягивать деньги из влюблённых идиотов. Я никогда никого не поздравлял, не дарил подарков, не отмечал. Моя жизнь была слишком тёмной для таких глупостей.

Но теперь... теперь всё изменилось.

Я смотрел на спящую Лорелей и понимал, что хочу сделать этот день особенным. Хочу, чтобы она запомнила его навсегда. Хочу показать ей, как сильно я её люблю, как благодарен за то, что она есть в моей жизни, за то, что выжила, за то, что доверилась мне.

План начал складываться в голове почти мгновенно. Я знал, что делать.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, я высвободил руку из-под её головы. Она что-то пробормотала во сне, нахмурилась, но не проснулась, только перевернулась на другой бок, подтянув колени к груди. Я замер, затаив дыхание. Через минуту её дыхание снова стало ровным.

Я бесшумно выскользнул из постели. Босые ноги ступили на прохладный паркет. Было зябко, но я не стал одеваться — просто накинул халат, висевший на спинке кресла. В спальне было темно, и я двигался на ощупь, зная расположение каждого предмета.

Выйдя в коридор, я прикрыл дверь так тихо, что щелчок замка прозвучал как выстрел в утренней тишине. Замер, прислушиваясь. Ни звука. Хорошо.

Дом ещё спал. Кармела приходила обычно к восьми ведь ей идти в соседний дом, помощники из деревни — ещё позже. У меня было около часа, чтобы подготовить всё в одиночестве, без лишних глаз.

Первым делом я спустился на кухню. Здесь было темно и прохладно, пахло вчерашней выпечкой и травами. Я включил подсветку над рабочим островом — мягкий, приглушённый свет, который не бил в глаза. Достал из холодильника продукты.

Завтрак должен быть особенным. Не просто кофе и круассаны. Я хотел приготовить что-то своими руками, вложить в это душу. Но при этом нужно было учитывать её диету, рекомендации доктора Леонти. Ничего жирного, тяжёлого, острого.

Я решил остановиться на классическом варианте: яйца пашот на тостах из цельнозернового хлеба, авокадо, нарезанное тонкими ломтиками, немного копчёного лосося (она его любила, а это полезные жиры), свежие ягоды — клубника, малина, голубика — и крошечная порция домашнего йогурта с мёдом. И конечно, свежевыжатый апельсиновый сок. И допио для меня.

Проблема была в том, что я никогда не готовил яйца пашот. Вообще готовил я редко и простые вещи — яичницу, пасту, мясо на гриле. Но яйца пашот требовали техники. Я достал телефон, нашёл видео-рецепт и принялся за дело.

Первая попытка провалилась — яйцо развалилось в кипящей воде, превратившись в безобразные хлопья. Я выругался сквозь зубы, выбросил неудачу и попробовал снова. Второе яйцо держалось лучше, но желток оказался переваренным. Третье... третье вышло почти идеально. Белок аккуратно обволакивал жидкий, тёплый желток. Я довольно хмыкнул.

Пока вода закипала для следующих, я нарезал авокадо тонкими ломтиками, разложил на тарелке лосось, промыл ягоды. Нашёл в кладовке красивый деревянный поднос — старый, резной, явно антикварный. Блять, откуда он у меня? Ладно потом с этим разберусь. Я постелил на него льняную салфетку, расставил тарелки, поставил маленькую вазочку с одной розой, которую нашёл в холодильнике, Кармела всегда держала цветы для украшения блюд.

Поднос выглядел почти профессионально. Но это было только начало.

Цветы. Я хотел подарить ей не просто букет, который завянет через неделю. Что-то живое, что будет расти и цвести, символизируя нашу любовь. В оранжерее поместья, которую я почти не посещал, должны были быть комнатные растения. Я знал, что там работал старый садовник, но он приходил только днём.

Я накинул пальто поверх халата, сунул ноги в резиновые сапоги, стоявшие у чёрного входа, и вышел во двор. Утро было холодным, морозным, трава хрустела под ногами. Оранжерея находилась в глубине сада, за оливковой рощей. Я дошёл до неё быстро, замёрзнув, но довольный.

В оранжерее было тепло и влажно, пахло землёй и зеленью. Я огляделся. Орхидеи, фикусы, пальмы... Не то. Мне нужно было что-то особенное. И тут я увидел её — большую камелию в горшке, усыпанную нежными розовыми бутонами. Несколько цветков уже распустились, лепестки были похожи на тончайший фарфор. Камелия — цветок, символизирующий преданность и долголетие. Идеально.

Рядом стояла ещё одна — с белыми цветами, похожая на маленькое облако. Я взял обе. Решил, что одна будет стоять в спальне, другая — в гостиной, чтобы она всегда была окружена цветами.

Я завернул горшки в мешковину, нашёл в сарайке старую тележку и довёз их до дома. Затащил в прихожую, поставил в угол, чтобы не мешались. Потом вернулся на кухню проверить, не остыло ли всё.

Время поджимало. Нужно было подготовить главный сюрприз.

Ювелирное украшение. Я заказал его неделю назад у одного семьи старого мастера в Палермо, который делал украшения для моей семьи ещё при деде. Это была подвеска — маленький кулон из белого золота в виде раскрытой книги. На одной странице было выгравировано её имя — «Лорелей», на другой — моё, «Данте», и дата: 28 октября. Внутри, под крошечным сапфиром (её камень — янтарь, но сапфир был ближе по цвету к её глазам), была спрятана миниатюрная фотография — та, где она смеётся, сидя на кухне в первый день в поместье. Я тайком сделал этот снимок и уменьшил до размеров ногтя.

Кулон лежал в бархатной коробочке в ящике моего письменного стола. Я поднялся в кабинет, достал его, положил в карман халата. Коробочка грела грудь через тонкую ткань.

Но и это было не всё.

Вчера, тайком от неё, я договорился с музыкантами из Трапани. Небольшой струнный квартет должен был приехать к вечеру и сыграть для нас во время ужина. Кармела готовила ужин по особому меню, которое мы разработали вместе с доктором — безопасное для её сердца, но праздничное. Свечи, живая музыка, вид на море из большой гостиной.

И подарок, который я приготовил втайне ото всех. Книга. Старое издание стихов Пабло Неруды на испанском и итальянском, с параллельным переводом. Я нашёл его в антикварной лавке в Риме много лет назад, но так и не прочитал. Теперь я прошёлся по страницам и на полях, рядом с самыми красивыми строфами о любви, написал свои слова. Не стихи — просто мысли. О том, как я впервые увидел её в тюремном кабинете. О том, как моё сердце замерло, когда она улыбнулась. О том, как я молился всем святым, когда думал, что потерял её. О том, как она изменила мою жизнь.

Я переплести книгу в новую обложку — тёмно-синюю, под цвет вечернего неба над Сицилией, и заказал тиснение: маленькое сердечко и буквы L&D.

Все подарки были готовы. Оставалось только красиво их преподнести.

Я поднялся наверх, проверил, спит ли она. Лорелей лежала всё в той же позе, улыбаясь во сне чему-то своему. Я бесшумно собрал поднос, поставил на него маленькую вазочку с розой, положил конверт, в котором лежало моё письмо (я написал его вчера вечером, когда она уже спала). Конверт был запечатан сургучом с моим вензелем.

Потом я вернулся в гостиную за камелиями. Поставил одну в спальне, на её прикроватную тумбочку, рядом с конвертом. Вторую — в коридоре, чтобы она увидела, когда выйдет. Украсил комнату лепестками роз — их я тоже нашёл в холодильнике у Кармелы, она держала их для десертов. Разбросал по простыням, по подушкам, по полу у кровати.

Зажёг несколько ароматических свечей с запахом ванили и сандала — она любила этот аромат. Приглушил верхний свет, оставив только мягкое свечение бра.

Всё было готово. Я посмотрел на часы. Прошло почти два часа. Скоро она могла проснуться.

Я скинул халат, юркнул обратно под одеяло. Лорелей, почувствовав моё тепло, инстинктивно придвинулась ближе, обняла, уткнулась носом в мою грудь. Я обнял её в ответ, чувствуя, как её дыхание снова становится глубоким и ровным.

Теперь нужно было ждать. Ждать, когда она откроет глаза и увидит всё это великолепие.

Я лежал, вдыхая аромат её волос, и думал о том, какой нелепой была моя жизнь до неё. Пустая, холодная, наполненная только долгом и местью. Она пришла как солнечный луч в эту тьму, и я до сих пор не мог поверить, что такое чудо возможно. Что такая женщина, как она — добрая, чистая, нежная — может любить такого, как я. Монстра, убийцу, человека с руками по локоть в крови.

Но она смотрела на меня иначе. Она видела во мне не дона Руссо, а Данте. Человека, который носил её на руках из ада. Который просыпался по ночам, проверяя её дыхание. Который готовил ей завтрак и дарил цветы.

И ради этого стоило жить.

Прошло около получаса. Она зашевелилась, потянулась, и вдруг замерла. Я почувствовал, как её дыхание изменилось — она проснулась. Но не открыла глаза сразу. Лежала, прислушиваясь к своим ощущениям, к запахам, к свечам, которые я зажёг.

Потом её ресницы дрогнули, и она открыла глаза.

Сначала она увидела меня. Я смотрел на неё и улыбался. Потом её взгляд скользнул в сторону тумбочки, и она увидела камелию. И конверт. И лепестки роз на подушке, на одеяле.

— Данте... — прошептала она, садясь на кровати, прижимая одеяло к груди. Её глаза расширились, наполнились слезами, но не грусти, а удивления и радости. — Что это? Что происходит?

— С добрым утром, птенчик, — сказал я мягко. — С днём святого Валентина.

Она смотрела на цветок, на конверт, на лепестки, потом снова на меня. Её губы дрожали.
— Ты... ты всё это сделал? Пока я спала?

— А кто же ещё? — я приподнялся на локте. — Открой конверт.

Она взяла его дрожащими пальцами, сломала сургуч, достала письмо. Читала долго, водя глазами по строчкам, и с каждой секундой слёзы на её глазах становились всё больше. Я написал там всё, что чувствовал. Всё, что не мог сказать вслух, потому что слова казались слишком простыми для таких сложных чувств.

Когда она дочитала, она подняла на меня глаза, полные слёз.
— Данте... это... это самое красивое, что я когда-либо читала.

— Это только начало, — сказал я, кивая в сторону двери. — Там, в коридоре, тебя ждёт ещё один подарок. Но сначала — завтрак.

Я встал, подошёл к двери, за которой оставил поднос, и внёс его в спальню. Поставил ей на колени, поверх одеяла. На подносе красовались яйца пашот, тосты, авокадо, лосось, ягоды, йогурт, сок. И роза.

Она смотрела на это великолепие, и её лицо светилось таким счастьем, что у меня защемило сердце.
— Ты... ты сам готовил? — спросила она, принюхиваясь. — Но ты же не умеешь...

— Пришлось научиться, — признался я. — Три яйца ушли впустую, прежде чем получилось вот это. Но ради тебя — не жалко.

Она рассмеялась сквозь слёзы, потянулась ко мне и поцеловала. Крепко, долго, со вкусом слёз и утренней свежести.
— Я люблю тебя, — прошептала она. — Безумно.

— Я люблю тебя больше, — ответил я. — А теперь завтракай, пока не остыло.

Она ела с аппетитом, хваля каждое блюдо, даже те, которые, возможно, были не идеальны. Я сидел рядом, пил свой допио и смотрел на неё. Это было лучшее утро в моей жизни.

Когда она закончила, я убрал поднос и подвёл её к двери в коридор. Там, в углу, стояла вторая камелия.
— Это тебе, — сказал я. — Чтобы цвела всегда, как наша любовь.

Она обняла горшок, поцеловала меня в щёку.
— Ты невозможный, — сказала она. — Самый лучший. Самый заботливый. Самый...

Я перебил её поцелуем.
— Пойдём, — сказал я. — У меня для тебя есть ещё кое-что.

Я привёл её в гостиную. Там уже стояли струнные инструменты, приготовленные для вечера. Музыканты должны были приехать позже. Но сейчас я просто хотел показать ей место, где мы будем ужинать.

— Сегодня вечером, — сказал я, — здесь будет ужин при свечах. Будет живая музыка. Будем только ты и я. И я подарю тебе ещё один подарок.

— Ещё один? — она удивилась. — Сколько их всего?

— Достаточно, чтобы ты запомнила этот день навсегда, — ответил я.

Я достал из кармана бархатную коробочку и протянул ей.
— Открой.

Она открыла. Увидела кулон. В её глазах снова заблестели слёзы.
— Это книга... — прошептала она. — Как я... и ты... и дата... — Она открыла крышечку, увидела фотографию. — О, Данте... это же я... когда мы только приехали... откуда?

— Я сделал тайком, — признался я. — Ты была такая красивая, смеющаяся... Я не мог удержаться.

Она надела кулон, и он лёг ровно в ложбинку между ключицами, над самым сердцем.
— Я никогда не сниму его, — сказала она твёрдо. — Никогда.

— Надеюсь, — улыбнулся я. — Потому что он сделан специально для тебя. Как и всё остальное.

Она бросилась мне на шею, обвила руками, прижалась всем телом.
— Спасибо, — шептала она. — Спасибо за то, что ты есть. Спасибо за этот день. Спасибо за любовь.

Я обнимал её, чувствуя, как её сердце бьётся ровно и сильно, и думал, что вот оно — счастье. Настоящее. То, которое не купишь за деньги, не завоюешь силой, не украдёшь. То, которое можно только получить как дар. И я получил этот дар. Самый ценный в своей жизни.

Мы стояли так долго, пока за окном не начало подниматься солнце, заливая гостиную золотистым светом. И в этом свете её глаза сияли ярче всех драгоценных камней мира. И я знал, что этот день — только начало. Начало нашей общей истории, которую мы будем писать вместе, день за днём, год за годом. Пока смерть не разлучит нас.

А до тех пор — я буду делать всё, чтобы каждый её день был таким же особенным, как этот. Полным любви, заботы и счастья. Потому что она заслуживает этого. Потому что она — моя Лорелей. Мой свет. Моя жизнь.

— Я люблю тебя, — прошептал я ей в макушку.

— И я тебя, — ответила она. — Навсегда.

Часть II: Подарок от сердца

Я стояла в гостиной, прижимая к груди подаренный кулон, и чувствовала, как слёзы счастья всё ещё щиплют глаза. Камелия на тумбочке, лепестки роз на постели, письмо, которое я перечитаю ещё тысячу раз, этот невероятный завтрак, приготовленный его руками... И кулон. Маленькая книга с нашими именами и нашей датой. Он думал обо всём. Каждую деталь.

Но теперь настала моя очередь.

— Данте, — сказала я, отстраняясь от него и вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Подожди здесь. Пожалуйста. Мне нужно кое-что принести.

Он удивлённо поднял бровь, но кивнул. Я выбежала из гостиной и помчалась наверх, в нашу спальню. Сердце колотилось, но не от страха — от волнения. Его подарки были такими продуманными, такими роскошными. А мои... мои были скромными, самодельными. Но я вложила в них всю душу.

Всё началось две недели назад. Я сидела в библиотеке, листая старые альбомы, и наткнулась на фотографию, где мы с Данте случайно попали в кадр — он что-то объяснял Заку, а я стояла рядом и смеялась над какой-то его шуткой. Снимок был любительским, размытым, но в нём было столько жизни, столько тепла. И меня вдруг осенило.

Рисование. Мама водила меня на уроки рисования, когда я была маленькой. Я ненавидела эти занятия — очередная попытка сделать из меня «идеальную дочь», которая умеет всё. Но рисовать я, оказывается, любила. Просто забыла об этом в череде диет, слёз и попыток соответствовать.

Я заказала холст. Под предлогом, что хочу «обновить интерьер» и мне нужны новые вещи для творчества. Данте, конечно, ничего не заподозрил — он только улыбнулся и сказал Кармеле оплатить любой мой заказ. Холст привезли через два дня, и я спрятала его в дальней комнате, которую мы не использовали.

Каждый день, когда Данте был занят делами или ненадолго отлучался, я пробиралась туда и рисовала. Портрет. Его портрет. По памяти, по фотографиям, которые тайком делала на телефон. Я рисовала его лицо — эти зелёные глаза, которые умеют быть то ледяными, то тёплыми, как летнее море. Пухлые губы, которые так нежно целуют меня. Шрам под грудью, который я целовала каждую ночь. Татуировки на руках, каждую линию которых я изучила кончиками пальцев.

Я рисовала его не как дона Руссо. Я рисовала его как Данте. Человека, который спас меня. Который любит меня. Который стал моим домом.

Краски ложились неровно, поначалу у меня ничего не получалось. Я злилась, плакала, замазывала неудачные слои и начинала заново. Но постепенно, день за днём, на холсте начало проступать его лицо. Не идеальное, не фотографическое — но живое. С тем самым выражением, с каким он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу.

Вчера вечером, когда Данте задерживался в кабинете, я закончила последний мазок. Поставила подпись в уголке — маленькое сердечко и буквы L&D. Покрыла лаком, дала высохнуть. И спрятала обратно под ткань.

А ещё был брелок. Я заказала его в интернете за неделю до праздника. Маленькая книжечка из натуральной кожи, размером с мизинец. Внутри — миниатюрные странички, на которые я вклеила наши совместные фотографии. Первая — та самая, размытая, из библиотеки. Вторая — где мы на кухне, я в его футболке, с мукой на носу. Третья — где он спит, а я сфотографировала его тайком, любуясь. И ещё несколько — наших прогулок по саду, ужинов при свечах, просто моментов счастья.

Я вбежала в комнату, схватила холст — он был тяжёлым, почти метр на метр, — прижала к груди. Брелок лежал в кармане моего халата. Спускаясь по лестнице, я чуть не споткнулась, но удержалась. Не хватало ещё разбить подарок.

Данте стоял там же, где я его оставила. Увидев меня, несущую огромный завёрнутый холст, он замер.

— Лоре... что это?

Я поставила холст на пол, прислонив к дивану. Выдохнула, пытаясь успокоить сердце.
— Это... это мой подарок тебе. Я знаю, он намного скромнее, чем всё, что ты мне подарил. Я не ювелир, не повар, не... ну, ты понимаешь. Но я очень старалась. И я надеюсь, тебе понравится.

Он молчал, глядя на завёрнутый холст. Потом перевёл взгляд на меня.
— Лорелей... ты рисовала?

Я кивнула, закусив губу. Он шагнул к холсту, но я остановила его:
— Подожди. Сначала вот это.

Я достала из кармана брелок и протянула ему. Маленькая книжечка лежала на моей ладони. Он взял её, повертел в пальцах, открыл. Увидел первую фотографию — и его лицо изменилось. Стало мягче, словно он увидел что-то невероятно дорогое.

— Это... это мы? — его голос сел.

— Да, — прошептала я. — Все наши моменты, которые я смогла сохранить. Их немного, но они самые дорогие.

Он листал странички, рассматривая каждую фотографию с таким вниманием, будто видел впервые. На последней странице я написала от руки: «Ты — моя самая любимая глава».

Он поднял на меня глаза. В них блестело что-то, чему я не могла подобрать названия. Благоговение? Нежность? Любовь до краёв?
— Лоре... — только и смог выдохнуть он.

— А теперь... — я показала на холст. — Это заняло у меня две недели. Я рисовала тайком, пока ты был занят. Надеюсь, ты не будешь ругаться, что я испортила твою комнату красками.

Он усмехнулся, но взгляд его был прикован к ткани, закрывающей холст. Я отошла в сторону, кивнула:
— Открывай.

Одним плавным движением он сдёрнул ткань.

И замер.

Я смотрела на его лицо, пытаясь угадать реакцию. Он стоял неподвижно, глядя на портрет. Моя рука дрожала. Я боялась, что ему не понравится, что я где-то ошиблась, что он увидит не себя, а карикатуру.

Прошла, наверное, целая минута. Тишина. Потом он медленно, очень медленно подошёл к холсту. Протянул руку и кончиками пальцев коснулся изображения — там, где нарисованный Данте смотрел на зрителя с той самой нежностью, с какой настоящий смотрел на меня.

— Это... — его голос сорвался. Он обернулся ко мне. В его зелёных глазах стояли слёзы. Настоящие слёзы. — Лорелей. Это я?

— Ты, — прошептала я, чувствуя, как мои собственные слёзы снова подступают. — Таким, каким я тебя вижу.

Он шагнул ко мне, схватил в объятия, прижал к себе так крепко, что я едва могла дышать.
— Это... это лучший подарок в моей жизни, — прошептал он мне в волосы. — Ты не представляешь... Ты вложила в это свою душу. Я чувствую.

— Ты заслуживаешь, — ответила я, уткнувшись носом в его грудь. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. А у меня есть только это.

— Это больше, чем всё золото мира, — сказал он, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. — Ты — больше, чем всё золото мира.

Мы стояли, обнявшись, глядя на портрет. Солнце уже поднялось выше, заливая гостиную светом. В этом свете краски на холсте казались живыми, тёплыми. И я вдруг поняла, что это самый счастливый день в моей жизни.

— Знаешь, — сказал Данте, всё ещё не отпуская меня, — я повешу его в кабинете. Чтобы он всегда был перед глазами. Чтобы каждый раз, когда я буду работать, я видел, ради чего всё это.

— Ты с ума сошёл, — засмеялась я сквозь слёзы. — Это же любительщина. Я не художник.

— Ты — художник, — твёрдо сказал он. — Ты видишь сердцем. И это видно.

Мы провели остаток утра, разглядывая портрет, обсуждая детали, которые я рисовала, и те, которые остались за кадром. Я рассказала ему, как мучилась с глазами, как перерисовывала татуировки по несколько раз, как плакала от отчаяния, когда не получалось.
— Ты плакала? — он удивился. — Из-за рисунка?

— Из-за того, что не могла передать тебя настоящего, — призналась я. — Ты слишком красивый для моих умений.

Он засмеялся и поцеловал меня.

Потом мы позавтракали остатками моей порции (я настояла, чтобы он попробовал яйца пашот, которые так старательно готовил), и остаток дня прошёл в какой-то блаженной лени. Мы валялись на диване в гостиной, смотрели старые итальянские фильмы, которые он любил, и просто болтали. Обо всём и ни о чём. О его детстве, о моей бабушке, о том, каким мы видим будущее.

— А каким ты видишь будущее? — спросила я, положив голову ему на грудь.

Он погладил меня по волосам.
— Тихим, — сказал он. — Спокойным. С тобой. Может быть, с детьми. Когда-нибудь, когда ты будешь готова.

Я замерла. Дети. Мы никогда не говорили об этом всерьёз. Но в его голосе не было давления — только мечта.
— Ты хочешь детей? — спросила я осторожно.

— Хочу, — ответил он просто. — Но не сейчас. Сначала ты должна поправиться. Окончательно. И мы должны быть уверены, что твоё сердце справится. Но... да, я хочу. Хочу видеть, как ты держишь нашего ребёнка. Хочу, чтобы у него были твои глаза и твоя доброта.

Я приподнялась и поцеловала его.
— Я тоже хочу, — прошептала я. — Когда-нибудь.

Мы замолчали, думая каждый о своём. Но это молчание было тёплым, наполненным надеждой.

Бблизился вечер. Кармела накрыла ужин в гостиной, как и планировал Данте. Струнный квартет приехал ровно в семь, и когда мы спустились, в доме уже звучала тихая, красивая музыка. Стол был накрыт на двоих, горели свечи, за окнами медленно темнело сицилийское небо.

Мы сели ужинать. Еда была восхитительной — лёгкой, но праздничной. Рыба в лимонном соусе, овощи-гриль, ризотто с белыми грибами. И полбокала красного вина для меня, как разрешил доктор Леонти.

Во время десерта — маленького кусочка панна-котты с ягодным соусом — Данте встал из-за стола.
— У меня для тебя есть ещё два подарка, — сказал он, подходя ко мне.

— Ещё два? — я удивилась. — Данте, сколько можно?

— Это последние, — улыбнулся он. — Обещаю.

Он протянул мне небольшую плоскую коробку, перевязанную лентой. Я развязала её, открыла крышку. Внутри лежала книга. Старая, в тёмно-синей обложке с тиснением — сердечко и буквы L&D.

— Это... — я взяла её в руки, погладила переплёт. — Какая красивая.

— Открой, — сказал он.

Я открыла. Пабло Неруда. Стихи о любви на испанском и итальянском. Я пролистала несколько страниц и вдруг заметила на полях записи. Его почерк. Я узнала бы его из тысячи.

— Ты... ты писал здесь? — ахнула я.

— Читай, — попросил он.

Я начала читать. Возле одного стихотворения было написано: «В тот день, когда я впервые увидел тебя в тюремном кабинете, моё сердце остановилось. Я подумал: кто эта девушка с глазами цвета янтаря? Почему она смотрит на меня так, будто видит не монстра?»

Я перевернула страницу. Другая запись: «Когда ты улыбнулась мне впервые, я понял, что пропал. Что вся моя выстроенная стена рухнула в одно мгновение».

Дальше, дальше, дальше. Каждая запись — о нас. О том, как он боялся, как надеялся, как искал меня, как молился. О том, как я изменила его жизнь. Последняя запись была на самой последней странице, под стихотворением о вечности:

«Лорелей, моя птичка. Ты научила меня тому, что я считал невозможным — любви. Ты — моё сердцебиение. Ты — мой дом. И я обещаю тебе вечность. Твой Данте».

Я закрыла книгу и прижала её к груди. Слёзы текли по щекам, но я даже не пыталась их вытирать.
— Это... это самое дорогое, что у меня есть, — прошептала я.

— А теперь последний подарок, — сказал Данте, доставая из кармана пиджака два конверта. — Мы улетаем через два дня.

Я уставилась на него, не понимая.
— Улетаем? Куда?

— На отдых, — он протянул мне конверты. — Я давно хотел показать тебе мир. Не тот, в котором я работаю, а настоящий. Красивый. Спокойный.

Я открыла первый конверт. Там были билеты. Палермо — Лос-Анджелес. Лос-Анджелес — Папеэте. Папеэте — Бора-Бора.
— Бора-Бора? — выдохнула я. — Это же... это рай на земле!

— Именно, — улыбнулся он.

Второй конверт содержал билеты из Папеэте в Рио-де-Жанейро, с открытой датой возвращения.
— Бразилия? Рио? — я не верила своим глазам. — Данте... это слишком... это безумно дорого...

— Деньги не имеют значения, — перебил он. — Имеешь значение только ты. И наше время вместе. Я хочу, чтобы у нас были воспоминания. Настоящие, яркие. Чтобы мы могли стареть и вспоминать, как смотрели на закаты над океаном, как танцевали самбу на карнавале, как просыпались в бунгало над водой.

Я вскочила со стула и повисла у него на шее.
— Ты невозможный! — кричала я сквозь смех и слёзы. — Самый лучший, самый щедрый, самый любящий человек на свете!

Он засмеялся, подхватил меня на руки и закружил. Музыканты заиграли что-то весёлое. Свечи мерцали. И в этот момент я чувствовала себя самой счастливой женщиной во вселенной.

---

После ужина, когда музыканты уехали и дом снова погрузился в тишину, мы лежали на диване в гостиной, обнявшись, глядя на догорающие свечи. Я перебирала пальцами его волосы, он гладил меня по спине.

— Спасибо тебе за этот день, — прошептала я. — За всё.

— Это тебе спасибо, — ответил он. — За портрет. За брелок. За то, что ты есть.

Я улыбнулась и вдруг почувствовала непреодолимое желание.
— Данте?

— Ммм?

— А давай искупаемся в бассейне?

Он приподнял бровь.
— Сейчас? Ночь на дворе. Холодно.

— Бассейн с подогревом, — напомнила я. — И потом, я хочу воды. Тёплой, ночной. И тебя рядом.

Он не стал спорить. Мы поднялись наверх, переоделись в купальники — я в тот самый красный, который надевала в день его возвращения, он в чёрные плавки. Накинули халаты и вышли в патио.

Ночь была прохладной, но бассейн действительно парил, подсвеченный снизу мягким голубым светом. Звёзды отражались в воде, создавая иллюзию бесконечности. Я скинула халат и нырнула. Вода обняла меня, тёплая, ласковая.

Данте нырнул следом. Мы плавали, то встречаясь, то расходясь, как две рыбы в океане. Вода стекала с его волос, когда он выныривал, капли блестели на ресницах.

Я подплыла к нему и обвила руками его шею.
— Знаешь, о чём я думаю? — прошептала я, касаясь губами его мокрого плеча.

— О чём?

— О том, как хорошо, что мы вместе. И о том, что я хочу тебя.

Он усмехнулся, его руки скользнули по моей спине, притягивая ближе.
— Правда? А я думал, ты устала после такого дня.

— Я полна энергии, — заявила я, кусая его за мочку уха. — Особенно когда ты рядом.

— Ты дразнишь меня, птичка? — его голос стал ниже, хрипловатее.

— Может быть, — я провела рукой по его груди вниз, под воду, коснулась плавок. Он был уже твёрдым. — О, кажется, кто-то тоже полон энергии.

— Ты меня с ума сводишь, — прорычал он и прижал меня к бортику бассейна.

Мы целовались, жадно, горячо, вода вокруг нас бурлила от движений. Его руки исследовали моё тело под водой, находили самые чувствительные места. Я стонала, впиваясь пальцами в его плечи.

— Пошли в душ, — выдохнула я между поцелуями. — Я хочу тебя. Сейчас.

— Я думал, ты не перестанешь меня дразнить, — усмехнулся он, но уже вылезал из бассейна, помогая мне.

Мы побежали в дом, оставляя мокрые следы на плитке, влетели в ванную. Данте включил душ, и тёплая вода хлынула сверху, окатывая нас обоих. Я прижалась к нему, чувствуя, как его возбуждённый член упирается мне в живот.

— Хочешь меня, Данте? — прошептала я, глядя ему в глаза.

— Безумно, — ответил он, целуя мою шею.

Он развернул меня, прижал к прохладной плитке. Я упёрлась руками в стену, выгнув спину. Его руки скользнули по моим бёдрам, раздвигая их.

— Ты готова? — спросил он хрипло.

— Да, — выдохнула я. — Возьми меня. Пожалуйста.

Он вошёл в меня сзади, медленно, глубоко. Я застонала, чувствуя, как он заполняет меня всю. Вода стекала по нашим телам, смешиваясь с потом и страстью.

— Чёрт, Лоре, — рычал он, двигаясь во мне. — Ты такая узкая. Такая горячая.

— Сильнее, — просила я. — Данте, пожалуйста, сильнее.

Он ускорился, его толчки стали резче, глубже. Я кричала, не сдерживаясь, вода заглушала звуки. Одна его рука сжимала мою грудь, другая — скользнула между ног, массируя клитор в такт движениям.

— Кончи для меня, — приказал он. — Кончи на мой член.

И я кончила. С громким стоном, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него. Он продолжал двигаться, продлевая моё наслаждение, пока не кончил сам, с рычанием, уткнувшись лицом в моё плечо.

Мы стояли под душем, тяжело дыша, вода смывала всё. Он обнял меня, прижал к себе.
— Ты невероятна, — прошептал он. — Моя. Только моя.

— Твоя, — согласилась я. — Навсегда.

Мы вымыли друг друга — нежно, медленно, с поцелуями и прикосновениями. Потом завернулись в огромные пушистые полотенца и побрели в спальню. Упали на кровать, переплетённые, уставшие, счастливые.

— Через два дня мы летим в рай, — прошептала я, засыпая.

— Ты уже в раю, — ответил он. — В моих руках.

Я улыбнулась и провалилась в сон, чувствуя, как его губы касаются моего лба. Это был идеальный день. Идеальный праздник. И впереди была целая жизнь таких дней.