Птенчик для Тюремщика

Часть I: Уравновешенная жизнь

Прошёл месяц. Месяц, который изменил всё и, в то же время, закрепил нашу новую реальность как нечто незыблемое.

Лорелей расцвела. В буквальном смысле. Щёки приобрели здоровый румянец, а не тусклую бледность или лихорадочный румянец панической атаки. Её глаза, всегда выразительные, теперь светились изнутри спокойной, глубокой радостью, а не испуганной искрой. Она победила своих демонов. Не до конца — шрамы на душе заживают медленнее, чем на теле, — но она больше не воевала с едой. Она наслаждалась ей. Завтраки, которые когда-то были полем битвы, теперь были ритуалом удовольствия. Она с любопытством пробовала новые блюда, которые готовил синьор Лука, и её аппетит стал здоровым, устойчивым.

Раз в неделю к нам приезжал доктор Леонти, а также молодая, но очень умная психолог, синьора Элиза, из Палермо. Лорелей не стеснялась этих визитов. Наоборот, после сеансов с Элизой она казалась более... лёгкой. Как будто сбрасывала невидимый груз слов, высказанных наконец вслух. Они работали над тревогой, над принятием тела, над прошлым. Я никогда не спрашивал о деталях. Мое дело было обеспечить безопасное пространство для этой работы. И видеть результаты.

Наши ночи были наполнены нежностью, но не страстью в классическом смысле. Мы много обнимались, целовались, засыпали в тесных объятиях. Но дальше мы не шли. Я не касался её с намерением возбудить. Я касался, чтобы утешить, чтобы подтвердить присутствие. Её сердце, хотя и окрепшее, всё ещё давало о себе знать редкими, но оттого не менее пугающими приступами колющей боли или внезапной тахикардии, обычно после сильных эмоций — даже положительных. Рисковать было нельзя. Её безопасность, её здоровье были важнее любого физического удовлетворения. И, к моему удивлению, мне этого было достаточно. Чувствовать её дыхание на своей коже, её доверчивую тяжесть на мне — это было счастьем, о котором я и не мечтал.

Дом ожил. Не просто наполнился её присутствием, а именно ожил. В холле теперь стояла большая ваза со свежими ветками, которые она сама срезала в саду — кипарис, падуб, ярко-красные ягоды калины. На пианино в гостиной, на котором никто не играл со смерти матери, теперь лежали открытые ноты. Она училась, с помощью учителя по скайпу, наигрывать простые мелодии. Звуки были робкими, но они были жизнью. И запах... теперь в воздухе витали не только мои сигары и старая древесина, но и её духи (лёгкие, цветочные), запах её чая с мёдом, аромат воска от свечей, которые она любила зажигать по вечерам.

Но за стенами поместья я стал другим. Точнее, вернулся к тому, кем был до неё, но с утроенной жестокостью. Моя мягкость, моё терпение, весь тот запас человечности, что я обнаружил в себе, были предназначены исключительно для неё. Для внешнего мира их не осталось. Угроза со стороны Витери, хоть и была нейтрализована сделкой, оставила после себя ядовитый осадок. И новости из мира были тревожными. Напряжение нарастало. Мелкие кланы, почуяв, возможно, моё «смягчение» из-за женщины, начали высовываться. Мне пришлось напомнить им, кто здесь Дон.

Один из таких выскочек, Энрико Манфреди из Катании, решил, что время пришло. Он начал с мелких пакостей — перехватывал мелкие партии, подговаривал моих мелких контрабандистов, распускал слухи о моей «нерешительности». Я наблюдал. Давал ему верёвку. Он, глупец, воспользовался ею, чтобы попытаться затянуть петлю на моей шее. Он организовал сходку других недовольных, на которой было решено потребовать у меня отчёта и, по сути, смещения.

Мне доложили об этом через час после окончания их встречи. Я не стал ждать. На следующее утро я явился к нему в его же поместье под Катанией. Без предупреждения. С тремя машинами людей. Мы вошли, как в свой дом. Его охрана была нейтрализована быстро и тихо.

Манфреди завтракал на террасе. Увидев меня, он поперхнулся апельсиновым соком.
— Данте! Какой... сюрприз...
— Не сюрприз, Энрико, — сказал я спокойно, снимая перчатки. — Ответ на твой вчерашний маленький совет. Я услышал, ты хочешь поговорить о моём руководстве.

Я сел напротив него без приглашения. Мои люди встали по периметру. Его люди лежали связанные в соседней комнате.
— Это... это всё недоразумение, Данте, — залепетал он. — Мы просто обсуждали текущие проблемы...
— Ты обсуждал мое смещение, — поправил я. Мои пальцы постукивали по столешнице. Раз. Два. — Ты назвал меня слабым. Из-за женщины. Это правда, Энрико. Я стал слабее. В одном. Я стал меньше ценить твою жалкую жизнь и жизни твоих прихвостней.

Его лицо стало землистым. Я жестом подозвал своего капобастоне, Закариаса, или просто Зака — моего самого старого и верного друга, брата по оружию, чья преданность была проверена кровью. Зак подал мне тонкую папку. Я открыл её и начал зачитывать: даты, суммы, имена. Всё, что Манфреди воровал у общего дела за последние пять лет. Всё, что он скрывал. Его связи с неаполитанцами, которые были под запретом. Его личные грешки, о которых не знала даже его жена.

— Что... что ты хочешь? — прошептал Манфреди, когда я закончил.
— Я хочу, чтобы ты понял раз и навсегда, — я встал и наклонился к нему, упираясь руками в стол. — Моя мягкость к одному человеку не делает меня мягким к другим. Наоборот. Она делает меня опаснее. Потому что теперь у меня есть что защищать. И я смету с лица земли любого, кто даже подумает приблизиться к моему миру. Ты подумал. И ты приблизился.

Я выпрямился.
— Твои операции на Сицилии закрыты. Твои люди теперь мои. Ты выплачиваешь тройную компенсацию за весь нанесённый ущерб. И ты уезжаешь. Сегодня же. В Бразилию, что ли. Или в ад. Мне всё равно. Но если я увижу твоё лицо на этом острове после заката, я отправлю твоей жене и детям по кусочку тебя на каждое Рождество до конца их дней. Понятно?

Он понял. Он бежал, оставив всё. Слух об этом разнёсся мгновенно. Мой авторитет снова стал неоспоримым, отлитым в стали и страхе. Но внутри я чувствовал лишь усталую горечь. Мне пришлось снова надеть маску чудовища, чтобы защитить свой сад. И с каждым таким действием пропасть между моей жизнью здесь и жизнью там становилась всё глубже и непроходимее.

Часть II: Звонок о ёлке

Был уже декабрь. Шестое число. Воздух на Сицилии стал прохладным, влажным, с запахом моря и дымка от каминов в горных деревушках. В поместье тоже пахло зимой — но иначе. Лорелей ввела традицию пить по вечерам горячий шоколад с корицей у камина в библиотеке.

Я ехал обратно из Палермо после тяжёлой, грязной встречи по поводу портовых поставок. В машине пахло дорогим кожаным салоном, холодным оружием и моей усталостью. Я смотрел на промокшие под дождём пейзажи и думал о ней. О том, как она, наверное, сейчас сидит с Неро у камина и читает, или рисует что-то в своём новом альбоме.

Я достал телефон и набрал её номер. Она ответила почти сразу, и в её голосе было то самое тёплое, домашнее качество, которое смывало с меня всю грязь дня.
— Данте? Всё хорошо?
— Всё отлично, птенчик. Уже выезжаю к тебе. Скучаю.
— Я тоже, — её голос улыбнулся. — Мария испекла те знаменитые миндальные печенья. Дом пахнет волшебно.

Помолчали. Я наблюдал, как дворники сметают струи дождя со стекла.
— Лорелей, — сказал я. — Скоро Рождество.

С другой стороны повисло лёгкое, заинтересованное молчание.
— Да... — протянула она. — Я видела, в городе уже гирлянды вешают.
— Какую ты хочешь ёлку? — спросил я прямо. — Живую, огромную, чтобы до потолка? Или может несколько маленьких? Или белую, искусственную?

Она ахнула. Буквально. Как будто я предложил ей полёт на Луну.
— Ёлку? Ты... ты хочешь украшать дом?
— Я хочу, чтобы у тебя было первое настоящее Рождество, — поправил я. — Без страха, без боли. С гирляндами, подарками, запахом хвои и мандаринов. И я хочу провести его с тобой. Здесь. Но...
Я сделал паузу, давая ей переварить.
— Но на Новый год... я хочу увезти тебя. В горы. В Швейцарию. Там будет снег. Настоящий, глубокий, чистый. Мы будем жить в шале, с камином, и встречать новый год, глядя на заснеженные вершины. Как тебе эта идея?

Тишина в трубке была настолько густой, что я услышал её прерывистое дыхание.
— Данте... это... это слишком красиво, чтобы быть правдой, — прошептала она, и в её голосе послышались слёзы. Но слёзы счастья.
— Это правда. Рождество — дома. Новый год — в снегах. Так что выбирай ёлку, хозяйка.

Она рассмеялась, всхлипывая.
— Живую! Огромную! Самую пушистую! И... и чтобы пахло! И мы сами её украсим! Игрушками, гирляндами, звёздочками!
— Всё будет, как ты хочешь, — пообещал я, и моё собственное сердце наполнилось странным, тёплым предвкушением. — Я уже закажу. Привезут завтра.

Мы ещё немного поболтали, и я положил трубку с ощущением, что сделал что-то невероятно важное. Я отдал приказ насчёт ели — норвежская пихта, не менее четырёх метров, лучшего качества. А затем связался со своим человеком в Швейцарии, чтобы начать подготовку шале в Санкт-Морице. Всё должно было быть идеально. Для неё.

Часть III: Поход за волшебством

На следующий день ёлку привезли и установили в большом зале, у центральной лестницы. Она была величественной, тёмно-зелёной, и её аромат мгновенно заполнил весь первый этаж. Лорелей ходила вокруг неё, как заворожённая, трогала иголки, прижималась к стволу лицом и глубоко дышала.
— Она пахнет... лесом. Сказкой, — сказала она.

Вечером мы отправились за украшениями. Не для того чтобы заказать, а чтобы выбрать. Лично. Я отвёл для этого весь торговый центр в Палермо на два последних часа работы, обеспечив его своей охраной. Но для Лорелей это должно было выглядеть как обычный поход по магазинам.

Она была похожа на ребёнка, которого впервые привели в мир чудес. Её глаза горели, она хватала меня за руку и тащила от одной витрины к другой. Мы набрали коробки с шариками всех цветов — она настаивала, чтобы были и классические красные с золотом, и нежно-голубые, и серебристые. Выбрали несколько дорогих, хрупких игрушек ручной работы — ангелов, птичек, пряничные домики. Гирлянды — тёплого жёлтого свечения, не мигающие. Звёзду на макушку — она выбрала не кристаллическую, а старинную, из состаренного серебра с витражными стеклянными вставками.

Мы смеялись, спорили о безделушках, и я в эти моменты забывал, кто я такой. Я был просто мужчиной, который пытается угодить женщине, которая светится от счастья. Мы зашли в отдел с домашним текстилем, и она выбрала несколько метров красного бархата с золотым шитьём, чтобы сделать скатерть на праздничный стол.

— Здесь не хватает чего-то личного, — сказала она вдруг, уже на кассе, пока упаковывали наши несметные сокровища. — Нужны... нужны наши игрушки.
— Наши? — удивился я.
— Да! Мы можем сделать их сами! Ну, или заказать... но чтобы они были про нас. Например, скорпиончика... и птичку. Рядом.

Идея была настолько простой и гениальной, что я поцеловал её прямо там, у кассы, к вящему умилению продавщиц. Мы заказали такие игрушки в соседней мастерской, договорившись забрать через неделю.

Потом она потянула меня в отдел с рождественскими венками. Их было много, но ей хотелось собрать свой, из живых веток. Мы набрали охапки елового лапника, падуба, веток с ягодами, шишек, палочек корицы и сушёных апельсинов. Она так увлеклась подбором, что её щёки горели, а глаза искрились азартом.

Именно тогда ко мне подошёл Зак. Его лицо было серьёзным, но не тревожным. Деловым. Он хотел переговорить о вчерашних событиях в порту — требовалось моё сиюминутное решение по одному контракту. Я видел, что Лорелей полностью погружена в свой венок, она стояла в двух метрах, у полок с декоративными лентами, сравнивая бордовую и золотую.

— Подожди тут, птенчик, я на секунду, — сказал я ей.
Она оторвалась от лент, кивнула, улыбнулась и снова углубилась в выбор.

Я отошёл с Заком на пару шагов в сторону, к колонне, чтобы нас не слышали. Зак начал доклад — речь шла о крупной партии электроники, и один из моих людей в таможне начал «задирать нос», требуя больший процент. Нужно было решить, как его «урезонить». Обсуждение заняло не больше трёх минут. Ровно столько, чтобы моё внимание было полностью переключено на дела.

Когда я кивнул Заку, дав короткое, жёсткое распоряжение «Пусть сегодня же вернёт всё, что взял сверху, и уедет в отпуск. На север. Надолго», и обернулся к полкам с лентами, её там не было.

Сердце упало. Но разум тут же успокоил: наверное, отошла чуть дальше, к кассе с венками или за другими лентами. Я быстро прошёл вдоль ряда. Никого. В проходе между стеллажами — пусто. Холодная игла страха впервые за долгое время кольнула под рёбра.

— Лорелей? — позвал я, повышая голос. Тишина. Только тихая рождественская музыка из динамиков.

Я двинулся быстрее, заглядывая за каждый угол. Зак, почуяв неладное, тут же отдал приказ нашим людям, расставленным по залу, начать поиск. Мы разделились. Я бежал, сметая с полок коробки, не обращая внимания на крики продавцов. Мозг работал с ледяной, чудовищной скоростью. Она не могла просто уйти. Она бы не ушла. Значит...

Мы обыскали весь этаж за пять минут. Ничего. Охрана у выходов доложила — молодую женщину в бежевом пальто и с короткими тёмными волосами не видели. Камеры. Нужно было смотреть камеры. Но на это требовалось время.

И тогда один из моих людей, обыскивавший служебный коридор у заднего выхода, нашёл её. Вернее, то, что от неё осталось. Её сумочка, валявшаяся на полу. Рядом — маленькая, хрупкая золотая серьга-гвоздик, которую я подарил ей на прошлой неделе. И следы — смазанные, как от волочившихся ног. И характерный, едва уловимый запах — хлороформа.

Мир рухнул. Всё — звуки, цвета, мысли — схлопнулось в одну яркую, белую точку ярости и животного ужаса. Они взяли её. Прямо у меня из-под носа. Пока я решал свои чёртовы дела. Пока я на три минуты отвернулся.

Зак стоял рядом, его лицо было каменным.
— Данте... — начал он.

Но я уже не слышал. Я вытащил телефон. Мои пальцы, обычно такие твёрдые и точные, дрожали. Я набрал номер Скорпио.
— Поднять всех, — мой голос прозвучал чужим, низким, полным бездонной тьмы. — Всё оружие. Все машины. Все глаза и уши на улице. Её нет. Её взяли. Найти. Сейчас же. Я еду.

Я бросил телефон, не дожидаясь ответа. Взглянул на Зака.
— Вся Сицилия должна перевернуться. Каждый информатор, каждый крысёныш в каждой норе. Я хочу знать, кто. И где. Через час. Или начну убивать наугад, начиная с его семьи, — я кивнул в сторону несуществующего похитителя.

Я поднял с пола её серьгу. Крошечный золотой шарик был тёплым от её тела. Я сжал его в кулаке так, что металл впился в ладонь. Боль была ничем по сравнению с адом, разверзшимся у меня внутри.

Они посмели. Они посмели коснуться её. Моего света. Моего птенчика. Они украли не женщину. Они украли воздух из моих лёгких, свет из моих глаз, смысл из моего существования.

И теперь я покажу им, что такое настоящий Данте Руссо. Не Дон, ведущий переговоры. Не бизнесмен, заключающий сделки. А монстр. Скорпион, которого тронули в самое сердце. И у этого монстра не осталось ни страха, ни жалости, ни границ.

Я вышел на холодную, промозглую улицу. Дождь моросил, превращая огни города в размазанные пятна. Но я уже не видел города. Я видел только её испуганные глаза. И я поклялся, что превращу в кровавую пыль того, кто заставил их испугаться.

Глава обрывается на этом — на порыве ветра, несущем холод и обещание бури, на сжатом кулаке с золотой серьгой и на титанической, всесокрушающей ярости, которая вот-вот обрушится на тех, кто посмел похитить Рождество.