Птенчик для Тюремщика

Часть I: Неспокойное утро

Просыпаться с ней в руках стало новой нормой. Новой религией. Её дыхание, тёплое и ровное, на моей коже было утренней молитвой. Её вес на моей руке - был самой тяжёлой и самой желанной ношей. Я лежал и смотрел, как первые лучи солнца пробиваются сквозь щели в ставнях, рисуя золотые полосы на её спине, на изгибе плеча, на невероятно длинных ресницах, лежащих на щеках.

«Je t'aime».

Слова звучали во мне всё громче, обретая плоть и кровь. Они превращались не в обещание, а в миссию. Любить её значило не только держать. Значило строить мир, в котором она могла бы дышать полной грудью. Мир без страха. А для этого мой старый мир, мир теней и стали, должен был измениться. Или, по крайней мере, отступить достаточно далеко, чтобы не отбрасывать тень на наши окна.

Я осторожно высвободил онемевшую руку. Она крякнула во сне и потянулась на место тепла, но не проснулась. Я накрыл её одеялом и вышел в кабинет. Тишина дома в этот предрассветный час была абсолютной, почти звенящей. Но я чувствовал в ней новую ноту. Не пустоту крепости, а покой убежища.

Запустив компьютер, я просмотрел зашифрованные отчёты. Всё было спокойно. Слишком спокойно. В моём деле затишье перед рассветом часто предвещало бурю. Я уже собирался закрыть систему, когда пришло сообщение с пометкой «Срочно. Лично». От моего человека в римской прокуратуре. Коротко, без подробностей: «Интерес к персоне Л. Э. со стороны Генуи. Запрос формальный, через каналы Интерпола. Источник - частный. Фамилия Витери.»

Ледяная рука сжала мои внутренности. Витери. Карло Витери. Генуэзский король чёрного рынка фармацевтики и торговли людьми. Наш конфликт был старым, кровавым и притихшим после того, как три года назад я отрезал ему поставки через Сицилию, освободив по пути два его «грузовых» судна с живым товаром. Он поклялся мне отомстить. Но нападать напрямую - самоубийство. Он был змеёй, предпочитавшей яд и подкоп.

Лорелей. Он нащупал моё слабое место. Не через прямую атаку, а через бюрократические щупальца. «Частный запрос» означал, что он, скорее всего, нанял каких-то «легальны» ищеек - адвокатов или детективов, - чтобы найти рычаги. Возможно, копались в её прошлом, в её семье, искали формальные поводы: неоплаченные долги, старые административные нарушения. Всё, что могло бы дать формальный предлог для запроса, давления. Игру он вёл тонкую, грязную и очень опасную.

Я не боялся его. Я боялся за неё. Одна только мысль, что её имя фигурирует в каких-то полицейских документах, что к ней может прийти чужой человек с вопросами... Это могло спровоцировать новый приступ, отбросить всё наше хрупкое строительство назад.

Гнев, холодный и ясный, заструился по венам. Мне хотелось немедленно сесть в самолет и лично раздавить эту генуэзскую моль. Но я был уже не тем безрассудным мстителем. У меня была причина думать на два шага вперед. Причина спала в соседней комнате.

Я отправил серию коротких, жёстких распоряжений: заглушить запрос на всех уровнях, выяснить всех причастных к этому «частному расследованию», подготовить досье на самого Витери - не на босса, а на человека. Его семью, его привычки, его тайные страхи. Война должна была вестись на его территории, а не на моей. А главное - ни одно слово об этом не должно было достигнуть ушей Лорелей.

Только когда план действий был четко прописан и запущен в действие, я позволил себе откинуться на спинку кресла. Голова гудела. Это было напоминание: прошлое не отпускает. Оно ждёт в тени, и малейший проблеск счастья для меня - как красная тряпка для быка.

Из спальни послышался тихий шорох, потом шаги. Она появилась в дверях кабинета, закутанная в мой тёмный халат, который тонул на ней, как на вешалке. Её волосы были взъерошены, лицо - отпечатком безмятежного сна. Она щурилась от слабого света настольной лампы.

- Данте? - её голос был хриплым от сна. - Ты куда пропал? Холодно без тебя.

Все мои тревоги, весь холодный гнев мгновенно растаяли, как иней под утренним солнцем. Она была здесь. В моём халате. В моём доме. Искала меня.

- Дела, птенчик, - сказал я, и моё лицо, наверное, впервые за утро расслабилось в улыбке. - Иди сюда.

Она подошла, и я усадил её к себе на колени, укутав в халат и свои объятия. Она прижалась ко мне, слушая стук моего сердца.
- Плохие дела? - спросила она, и в её голосе была не тревога, а готовность разделить тяжесть.

«Нет», - хотелось соврать. Оградить. Но я помнил наш договор. Никакой лжи.
- Неприятные, - выбрал я слово осторожно. - Старый деловой партнёр решил напомнить о себе. Ничего серьёзного. Но требует моего внимания. Мне, возможно, придётся ненадолго уехать. В Рим.

Она напряглась, но лишь на секунду.
- Надолго?
- День. Два максимум. Я вернусь к тебе быстрее, чем Неро съест свой завтрак.

Она слабо улыбнулась, но глаза оставались серьёзными.
- Это опасно?
- Для него - да, - ответил я честно. - Для меня - рутина. Я буду в безопасности. А здесь, - я обвёл рукой комнату, дом, - здесь будут охранять тебя лучше, чем папу римского. Ты даже не заметишь моего отсутствия.

- Замечу, - она прошептала, целуя меня в шею. - Я уже привыкла засыпать и просыпаться с тобой. Без тебя кровать кажется слишком большой.

Эти простые слова были для меня лучшей наградой и худшим наказанием. Я ненавидел саму мысль о разлуке, даже на сутки.
- Тогда я вернусь как можно скорее. Обещаю.

Мы позавтракали на западной террасе. Я старался быть полностью с ней, отложив все мысли о Витери. Она рассказывала о сне - что летала над морем, и Неро бежал по облакам рядом. Я слушал, впитывая каждую деталь, каждый проблеск беззаботности на её лице. Это было то, что я должен был защищать. Не только её тело, но и этот покой, эту способность мечтать.

Перед отлётом я провёл инструктаж с начальником охраны, Франческо, суровым ветераном, служившим ещё моему отцу. Его верность не вызывала сомнений.
- Она - приоритет номер один, - сказал я, глядя ему прямо в глаза. - Выше меня. Её безопасность, её покой. Никаких незнакомцев даже на подступах к поместью. Никаких новостей извне без моего фильтра. Если у неё случится хоть малейшая тревога - мгновенный вызов доктора Леонти и меня. Понятно?
- Как дважды два, босс, - кивнул он. - Мы положим жизни.

Я знал, что не преувеличивал. Эти люди были мне больше, чем наёмниками. Они были частью семьи. Доверять им её было единственно возможным вариантом.

Прощание было коротким, но мучительным. Она стояла на парадной лестнице, маленькая и прямая в своём лёгком платьице, а Неро сидел рядом, как верный страж. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала.
- Возвращайся, - сказала она просто.
- Всегда, - я поцеловал её, чувствуя, как что-то рвётся внутри при мысли отъезда. - Жди меня.

Вертолёт оторвался от земли, и я смотрел вниз, пока её фигурка не превратилась в маленькую точку, а затем и вовсе исчезла из виду. Чувство было сравнимо ампутации. Я отрывал часть себя и оставлял здесь, на земле. И теперь должен был действовать с холодной эффективностью, чтобы вернуться к ней целым и с победой.

Часть II: Римские переговоры

Рим встретил меня серым небом и назойливым шумом. Моя квартира здесь, на виа Венето, была роскошной, холодной и безликой, как номер в пятизвёздочном отеле. Я ненавидел это место. Оно пахло не домом, а транзакциями, предательством и временными союзами.

Встреча была назначена на нейтральной территории - в частном клубе, принадлежавшем одному старому банкиру, который боялся и меня, и Витери в равной степени. Я пришёл первым. Не из-за нервов, а чтобы завладеть пространством. Выбрал стол в углу, спиной к стене, с видом на все входы и выходы. Мои люди растворились в зале, выглядев как богатые бизнесмены или иностранцы.

Витери вошёл с опозданием в десять минут - дешёвая попытка показать своё превосходство. Он был полноватым мужчиной лет пятидесяти, с тщательно уложенными седыми волосами, дорогим, но безвкусным костюмом и глазами-бусинками, в которых плавала вечная смесь жадности и трусости. С ним были двое телохранителей - типичные наёмные мускулы. Дилетанты.

- Руссо, - он протянул руку с фамильярной улыбкой, от которой меня передёрнуло. - Сколько лет, сколько зим. Рад, что ты нашёл время для старого друга.

Я не стал пожимать ему руку, просто кивнул на стул напротив.
- Витери. Время - деньги. Говори, что тебе нужно.

Его улыбка сползла. Он не ожидал такой прямой атаки. Пыхтя, устроился в кресле, заказал дорогой виски.
- Прямолинейен, как всегда. Что ж, я тоже ценю время. Речь о твоём... новом увлечении. Лорелей Эванс. Интересная история. Сбежавшая из семьи, проблемы с законом на родине, слабое здоровье... Хрупкий цветок для такого сурового сада, как твой, Данте.

Каждая его фраза была иглой, тщательно отточенной, чтобы ударить по моим слабостям. Во мне закипала ярость, черная и всепоглощающая. Мне хотелось встать и размазать его самодовольную физиономию по стене. Но я сидел неподвижно. Я был скалой.
- Твоего интереса к моим личным делам я не запрашивал, - мой голос звучал ровно, ледяно. - И не потерплю. Убирай свою грязную морду из её жизни. Сейчас же.

Он сделал глоток виски, наслаждаясь моментом.
- Ох, как резко. Я же из лучших побуждений. Девушка явно нуждается в защите. И, возможно, в правильном... руководстве. Её семья, знаешь ли, очень обеспокоена. И у них есть определённые не законные рычаги. Я же просто... посредник. Желающий помочь всем сторонам прийти к взаимопониманию.

Шантаж. Чистой воды. Он намекал, что может через её семью или поддельные документы создать ей такие юридические проблемы, что мне придётся или впутаться в долгую, грязную судебную войну, или... отпустить её. Он рассчитывал на мою репутацию человека, который не терпит угроз. Рассчитывал, что я взорвусь и совершу ошибку.

Но во мне сидела не только ярость. Во мне сидела её память. Её доверие. Её «Je t'aime». Взрыв был бы ей изменой. Изменой тому покою, что я ей обещал.
- Назови свою цену, Витери, - сказал я, глядя ему прямо в глаза. - И забудь дорогу к этому вопросу навсегда.

Он замер, явно удивлённый. Он ожидал угроз, бряцания оружием, а не переговоров. Жадность в его глазах вспыхнула ярче.
- Вижу, цветок действительно дорог. Что ж... у меня есть небольшие проблемы с портом в Савоне. Твои люди там создают... ненужные препятствия для моих грузов. Убери их. И обеспечь беспрепятственный коридор для трёх моих кораблей в ближайшие шесть месяцев. И тогда, - он сделал театральную паузу, - я забуду, что когда-либо слышал это имя. И убежу её «обеспокоенную» семью, что искать дальше не стоит.

Это была не цена. Это была капитуляция. Отдать ему порт Савона - значит открыть шлюзы для его самой грязной контрабанды: наркотиков, оружия, людей. Предать тех, кто доверял моей защите. Запятнать своё имя. Но за её безопасность... за её улыбку...

В голове пронеслись картины: её смех в саду, её доверчивая поза во сне, её рука на моей щеке. И другой образ - она, испуганная, в суде, её запирают в камеру, её запихивают в самолёт к тем, кто сломал её однажды.

Борьба внутри меня была краткой и жестокой. Но исход был предопределён с того момента, как она сказала «люблю». Я не мог позволить ей снова стать разменной монетой в чужой игре. Даже если это стоило мне части души.

- Один корабль, - сказал я тихо. Голос был чужим. - Один раз. Под моим наблюдением. И только сухой груз. Никаких «специфических» контейнеров. И ты стираешь все данные, уничтожаешь все копии запросов, и твои ищеки получают отбой. Навсегда.

Витери засмеялся, довольный, словно кот, получивший сливки.
- Один корабль? Ты смеёшься? Я говорил о трёх и о шести месяцах!

Я медленно поднялся. Мое молчание, моя неподвижность были страшнее крика.
- Это не торг, Карло. Это ультиматум. От меня. Ты получаешь один шанс сохранить лицо и получить немного денег. Или ты получаешь войну. Не на жизнь, а на уничтожение. Я уничтожу не твой бизнес. Я уничтожу тебя. Твою репутацию. Твою семью. Твою любовницу в Швейцарии и твоего внебрачного сына в Лионе. Я выкорчую тебя с корнями и сожгу. И ты умрёшь в нищете и позоре, зная, что проиграл из-за того, что пожадничал. Выбирай. Сейчас.

Я не повышал голос. Но каждый звучал как приговор. Витери побледнел. Его уверенность испарилась. Он знал, что я не блефую. Он слышал истории. Он понимал, что перешёл черту, но не ожидал, что ставки поднимутся до полного уничтожения.

- Два корабля, - выдохнул он, уже без прежнего апломба.
- Один, - повторил я, не отрывая от него ледяного взгляда. - И это мое последнее слово.

Он сглотнул, его глаза метались. Гордость боролась со страхом. Страх, как всегда, победил.
- Хорошо. Один. Но гарантии...
- Гарантии будут. Но помни, - я наклонился к нему через стол, и он невольно отпрянул, - если хоть один документ, хоть один шёпот о ней всплывёт где угодно, наша сделка аннулируется. И начнётся то, о чём я сказал. Я не буду искать доказательства. Я просто начну. Понятно?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Я развернулся и вышел, не оглядываясь. Воздух снаружи показался густым и отравленным. Я только что пошёл на сделку с дьяволом. Пусть и на своих условиях, но сделку. Но дьявол то здесь я. И я сделаю так что он об этом не узнает. Я позволил тени своего мира коснуться того света, который она несла. Чувство грязи было нестерпимым.

Часть III: Возвращение к свету

Обратный путь в вертолёте был молчаливым. Я смотрел на проносящиеся внизу огни и думал о цене. Одна уступка порождает другую. Я поставил под угрозу свою неприступность, свой принцип никогда не договариваться с такими, как Витери. Но я сделал это для неё. И теперь мне предстояло жить с этим. И защищать её ещё яростнее, чтобы эта жертва не оказалась напрасной.

Когда вертолёт приземлился в поместье, уже стемнело. Я практически побежал к дому, не замечая приветствий охраны. Мне нужно было её видеть. Сейчас же.

Она ждала меня в зимнем саду. Сидела в плетёном кресле, укутанная в плед, с книгой на коленях. Неро лежал у её ног. Она не читала, а смотрела в стеклянную стену, на тёмный сад. При моём появлении Неро поднял голову и вильнул хвостом, но не залаял. Она обернулась.

И всё. Просто обернулась. И в её глазах - ни упрёка за разлуку, ни страха, ни вопросов. Только бездонная, тихая радость. И облегчение.
- Ты вернулся, - сказала она, и это было всё, что имело значение.

Всё напряжение, вся грязь Рима, весь холод сделки смылись с меня одним её взглядом. Я подошёл, опустился перед её креслом на колени и просто прижал лицо к её коленям, вдыхая её запах - жасмин и что-то неуловимо домашнее. Она опустила руку на мою голову, её пальцы запутались в моих волосах.

- Всё хорошо? - спросила она тихо.
- Теперь - да, - я ответил правдиво. Потому что с ней всё всегда становилось хорошо.

Она не стала спрашивать подробностей. Она просто знала. Знала, что мне нужно было это молчаливое принятие. Она скользнула с кресла на пол, рядом со мной, и обняла меня. Мы сидели так на полу зимнего сада, среди ночных ароматов, и мир за стенами переставал существовать.

- Я соскучился, птенчик, - признался я, и голос мой, к моему удивлению, сорвался. - Ужасно.
- Я тоже, - она прошептала мне в ухо. - Дом был пустым без тебя. Даже Неро ходил за мной хвостом и скулил.

Мы поужинали там же, в саду, при свечах. Мария, сияя, принесла наши любимые блюда. Я заметил, что Лорелей ела с большим аппетитом, чем обычно. Она ловила мой взгляд и улыбалась.
- Что? - спросила я.
- Ты ешь. По-настоящему. Это... красиво.

Она покраснела.
- Сегодня... сегодня я просто была голодна. И еда была вкусной. И я подумала... я подумала, что хочу быть сильной. Для тебя. Для себя. Чтобы не подвести.

Её слова снова сжали мне сердце, но на этот раз - сладкой болью.
- Ты меня никогда не подводишь, - сказал я твёрдо. - Никогда. Ты - моя сила, а не слабость. Помни это.

После ужина мы поднялись в библиотеку. Она хотела найти какую-то старую книгу об истории Сицилии. Пока она искала на верхней галерее, я сидел в кресле внизу и смотрел на неё. Она была живой, любопытной, увлечённой. Она не была той сломленной птичкой из тюрьмы. Она выздоравливала. На моих глазах.

Внезапно она пискнула и пошатнулась, тянувшись к книге на верхней полке. Моё сердце упало. Я вскочил, но она уже оправилась, сняла книгу и, смущённо улыбаясь, посмотрела вниз.
- Всё в порядке, - сказала она. - Просто потянулась.

Но этого было достаточно. Немедленно, без обсуждения, на следующий же день я приказал привезти мобильную библиотечную лестницу на рельсах - самую безопасную и удобную. И тайком дал указание переставить все книги, которые она могла бы захотеть, на нижние полки. Мир должен был подстраиваться под неё, а не она - под мир.

Вечером, когда мы уже были в спальне, она сделала то, чего не делала с той самой ночи панической атаки. Она подошла ко мне, когда я стоял у окна, и обняла сзади, прижавшись щекой к моей спине.
- Данте, - прошептала она. - Я... я готова. Попробовать снова. Если ты ещё... если ты ещё хочешь.

Я обернулся. Её лицо было серьёзным, но без страха. Была решимость.
- Ты уверена? - спросил я, беря её руки в свои. - Не нужно торопиться. У нас вся жизнь.
- Я уверена, - она кивнула. - Я не хочу, чтобы тот... тот эпизод стал стеной между нами. Я хочу быть с тобой. Полностью. И я доверяю тебе. И себе - чуть-чуть больше, чем тогда.

Это был величайший акт храбрости, который я когда-либо видел. Не броситься в бой, а пойти навстречу своему страху, доверяя другому.
- Тогда мы сделаем всё иначе, - сказал я. - Медленно. Шаг за шагом. И твоё слово «Монте» будет всегда между нами, как священный обет.

Той ночью не было страсти в привычном, бурном смысле. Было исследование. Было исцеление. Я вёл её, как через минное поле, обходя каждую возможную тревогу. Мои прикосновения были не требованиями, а вопросами: «Здесь хорошо? А так?». И она, краснея, кивала или качала головой, учась говорить о своих ощущениях. Мы остановились ещё до того, как она могла устать или испугаться. Просто легли, обнявшись.

- Видишь? - я прошептал, целуя её веки. - Никакой спешки. Мы просто... учимся. Друг другу. И это прекрасно само по себе.

Она уснула с улыбкой на лице, а я лежал и понимал, что та грязь, что я принёс из Рима, была смыта не сделкой, а этим - её доверием, её храбростью, этим медленным, чудотворным строительством чего-то настоящего. Витери мог считать, что выиграл маленькую битву. Но он не знал, что проиграл войну. Потому что он боролся со старым Данте, а у меня появилась причина стать другим. Более опасным, потому что более расчетливым. И более неуязвимым, потому что моё сердце было уже не одинокой крепостью, а цветущим садом, который я скорее умру, чем позволю затоптать.

Часть IV: Ключ от всех дверей

Ночью, лежа в кровати, она сказала:
- Я хочу что-то сделать для тебя. Не знаю что. Ты дал мне так много... весь этот мир. А я... я ничего не могу дать взамен.

Я перевернулся на бок, чтобы видеть её лицо в лунном свете.
- Ты подарила мне этот мир, Лорелей. Тот, что здесь, внутри этих стен. Ты сделала дом - домом. Ты разбудила того мальчика в бамбуках. Ты заставила моих волков улыбаться. Ты дала мне причину... быть не только сильным, но и мудрым. Ты даёшь мне всё, просто существуя. Большего я не просил и не прощу.

Она долго смотрела на меня, её пальцы бессознательно чертили круги на моей груди.
- Я хочу... чтобы у меня не было своих комнат, - наконец произнесла она, и её голос звучал неуверенно, как будто она боялась, что её неправильно поймут.
Я нахмурился.
- Что ты имеешь в виду, птенчик?
- Я хочу... я хочу, чтобы это была наша комната. Одна. Чтобы мои вещи висели рядом с твоими в гардеробе. Чтобы мои книги лежали на твоём столе. Чтобы Неро знал, что мы спим всегда вместе, и ждал нас у одной двери. Я не хочу быть гостьей в твоей крепости, Данте. Я хочу быть... её частью. Такой же каменной, нерушимой частью, как ты. Не женой... - она поправилась, увидев моё выражение лица, - то есть, не в юридическом смысле. А в том, что важнее. В смысле принадлежности. Чтобы каждый в этом доме, от Марии до самого дальнего охранника, знал - где ты, там и я. Твоя тень и твой свет. Твоё правое плечо. Не просто женщина Дона. А... его союзник. Его вторая половина. Навсегда.

Она говорила тихо, но каждое слово было выверено и выстрадано. Она предлагала не брак, не сделку, не социальную формальность. Она предлагала слияние. Полное, тотальное, без возможности отступления. Она хотела стереть последние границы между «моё» и «твоё», превратив всё в «наше». И в её мире, полном тревог и необходимости контролировать хоть что-то, это было куда более страшным и окончательным шагом, чем любой юридический брак.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Я смотрел на неё, на её серьёзные глаза, полные немой мольбы и железной решимости. Она не просила кольца или титула. Она просила места. Не в моей постели - оно у неё уже было. А в моей жизни. Безраздельно и навсегда. Чтобы её присутствие в этих стенах стало таким же неотъемлемым, как старые фрески на потолках или корни кипарисов в земле.

- Ты понимаешь, что ты просишь? - наконец прошептал я, и мой голос был хриплым. - Это... это невозвратный шаг. Если ты войдёшь в мою жизнь так глубоко... я уже никогда не смогу тебя отпустить. Даже если ты захочешь. Даже если это будет нужно для твоего же блага. Ты станешь частью моего дыхания. Частью моей крови. Это страшнее любой клятвы.
- Я и не хочу возможности захотеть уйти, - она ответила просто. - Я хочу, чтобы мой «дом» был там, где твоё сердце бьётся. И чтобы твой дом был там, где я дышу. Всё остальное - стены. Они могут быть где угодно. Ты говорил, что я твоя крепость. Так пусть я буду не гарнизоном в ней, а... а её сердцем. Самим камнем в её основании.

Я не мог больше говорить. Эмоции, дикие и всепоглощающие, захлестнули меня. Я притянул её к себе так сильно, что, наверное, сделал больно, но она лишь вскрикнула и обвила меня руками ещё крепче.

- Хорошо, - прошептал я ей в волосы, и это было похоже на клятву, данную на развалинах старой жизни. - Хорошо. Завтра твои вещи перевезут сюда. Навсегда. Ты будешь просыпаться в этой кровати каждый день, пока я жив. И после. А позавтракаем мы на кухне, как сегодня, и Мария будет называть тебя не «синьорина Лорелей», а просто «синьора». Потому что для всех здесь ты уже ею стала. Ты получишь ключи от всех дверей в этом доме. Даже от тех, что ведут в мои сейфы и в комнаты, куда не ступала нога женщины со времён моей бабушки. Ты будешь иметь право зайти куда угодно и спросить что угодно. И я... я подарю тебе не кольцо.

Я отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, держа её лицо в своих руках.
- Я подарю тебе ключ. Не от комнаты. От этого места. От всей земли Руссо. Старинный, железный, некрасивый. Тот, что передавался в моей семье от отца к сыну как символ ответственности. У меня его нет. Он был у моего отца, и он пропал после его смерти. Но я велел его найти. И когда найдут... он будет твоим. Чтобы ты всегда знала - твой дом здесь. Твоя земля. Твоё право быть здесь не зависит ни от меня, ни от моих решений. Оно вшито в самые камни. Понятно?

- Это... это слишком много, Данте.
- Это ровно столько, сколько ты заслуживаешь, - поправил я. - И даже в миллион раз меньше. Но это начало. Начало нашего «навсегда», которое не нужно регистрировать в мэрии. Его будут знать эти стены. И мы.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и снова прижалась ко мне. Мы лежали, сплетясь воедино, и я чувствовал, как между нами исчезает последняя, невидимая перегородка. Не было больше «её крыла» и «моих апартаментов». Был наш дом. Наша крепость. Наше убежище.

- Я боюсь, - прошептала она уже почти во сне. - Боюсь, что не справлюсь с этой ответственностью.
- Я буду рядом, - я пообещал, целуя её макушку. - Всегда. Мы будем нести её вместе. Как всё остальное.

На следующее утро началось великое переселение. Смешное и торжественное одновременно. Мария, сияя, как новогодняя ёлка, лично руководила переносом платьев, книг и немногих личных вещей Лорелей в мою гардеробную и кабинет. Мы освободили половину шкафа, и её простые хлопковые платья повесили рядом с моими чёрными костюмами. Её томик Петрарки лёг на мой рабочий стол, рядом с графиком отгрузок вина. На тумбочку с её стороны переехала фотография, которую я тайком достал из её старой комнаты - потрёпанный снимок, где она, лет десяти, улыбается с какой-то выставки собак. Я поставил её в простую белую рамку.

Вся прислуга дома, от садовников до поваров, в тот день как-то особенно ловил мой взгляд и почти незаметно кивал, с одобрением и теплотой. Они видели не просто новую пассию хозяина. Они видели перемену. Видели, как их суровый, молчаливый дон вёл за руку эту хрупкую девушку по коридорам, показывая ей потайные двери, рассказывая истории о каждой картине. Видели, как он слушал её совет, какую вазу поставить в холле. Для них это было знаком: буря утихла. В дом пришёл мир. И его звали Лорелей.

Вечером, после ужина на кухне, мы поднялись в библиотеку. И там, на самом видном месте, на старинном бюро, лежал он. Небольшой, почерневший от времени железный ключ с причудливым ажурным бородком и обмоткой из выцветшей кожи на дужке. Рядом лежала записка от Франческо: «Найден в старом сейфе в охотничьем домике в горах. Там же были бумаги вашего отца».

Я взял ключ. Он был тяжёлым, холодным, шершавым. В нём чувствовался вес поколений. Я повернулся к Лорелей, которая замерла у дверей, наблюдая.
- Подойди, - сказал я.

Она подошла медленно, как будто боялась спугнуть момент.
- Это он? - прошептала она.
- Он самый. Ключ от главных ворот поместья. Символических и реальных. Его носил с собой мой прадед, когда инспектировал земли. Мой дед хранил его в кабинете. Отец... отец, наверное, забыл о нём, когда начал пить.

Я взял её руку, разжал ладонь и положил ключ в неё. Он занял почти всю её маленькую руку.
- Теперь он твой. Ты - хранительница порога. Не я впускаю тебя в свой мир. Ты сама открываешь ему дверь. И можешь закрыть её для любого. Даже для меня. Это твоё право. Твоя сила.

Она смотрела на ключ, лежавший на её ладони, а потом подняла на меня глаза. В них не было слёз. Была та самая твёрдость, та самая «синьора», о которой говорила Мария.
- Я никогда не закрою её для тебя, - сказала она чётко. - Но я сохраню её. Как самую большую ценность. И передам... - она запнулась, покраснела, но продолжила, - ...когда-нибудь. Тому, кто будет продолжать беречь этот дом после нас.

Эти слова, «после нас», прозвучали как ещё одна, ещё более глубокая клятва. Она уже думала о будущем. О продолжении. О нас - как о чём-то незыблемом, что переживёт время.

Я не стал целовать её. Я просто склонил голову в почтительном поклоне, как вассал перед своей госпожой. Потом взял ключ из её руки, подошёл к одному из массивных шкафов, в котором хранились старые карты, и открыл его. Внутри, в задней стенке, была потайная железная дверца с замочной скважиной. Я вставил ключ. Со скрипом, но он повернулся. В маленьком углублении лежала потрёпанная книга учёта урожаев 1940-х годов и небольшая шкатулка. Я вынул шкатулку, закрыл дверцу и вернул ключ Лорелей.

- Это твой первый секрет, - сказал я, вручая ей шкатулку. - Открой.

Дрожащими руками она открыла крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежала пара простых золотых обручальных колец, потускневших от времени, и пожелтевшая фотография молодой пары - моего прадеда и прабабки. Они смотрели в объектив серьёзно, но в их связанных руках была такая нежность.
- Они поженились против воли семей, - рассказывал я. - И построили это поместье как свой собственный мир. Ключ был их символом. А кольца... они никогда не носили их публично. Только здесь, в этих стенах. Для себя. После её смерти он положил их сюда и больше никогда не открывал эту дверцу.

Лорелей осторожно дотронулась до колец.
- Они... они прекрасны, - прошептала она.
- Они наши, если ты захочешь, - сказал я. - Не для показухи. Для нас. Чтобы носить, когда мы одни. Как напоминание. О том, что самое главное - всегда происходит за закрытыми дверями. В сердце дома. В сердце друг друга.

Она подняла на меня взгляд, и в её глазах было всё: и благоговение перед историей, и страх перед этой огромной ответственностью, и бесконечная, безоговорочная любовь.
- Да, - сказала она просто. - Я хочу.

Я достал меньшее кольцо и надел его на её безымянный палец. Оно сидело идеально, будто было сделано для неё. Потом она, сосредоточенно склонив голову, надела второе кольцо мне. Металл, холодный сначала, быстро согрелся от тепла кожи.

Мы стояли, держась за руки, и смотрели на эти простые кружки золота. Не было священника, не было гостей, не было записей в книге. Были только мы, тишина библиотеки, духи давно ушедших любящих и ключ от дома, лежащий теперь в её ладони. Это была не свадьба. Это было что-то более древнее и более прочное. Обряд признания. Обряд слияния.

- Теперь ты не просто моя, - прошептал я, прижимая её руку с ключом к своему сердцу. - Теперь я - твой. Всецело. И этот дом - наш. От корней кипарисов до последней черепицы на крыше.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько мира и принадлежности, что моё собственное сердце, привыкшее к борьбе, наконец обрело покой.

- Наш, - повторила она, как заклинание. - Всегда.

И в этот момент я понял, что победил не только угрозу извне. Я победил самого главного врага - одиночество, которое грызло меня изнутри всю жизнь. У меня теперь был не просто дом. У меня был союзник. Хранительница порога. Женщина, носившая кольцо моих предков и ключ от моего мира. И ни один ветер с континента, ни одна угроза из прошлого не могли поколебать то, что мы построили в эту ночь. Потому что это строилось не на страхе или выгоде, а на том единственном ключе, который нельзя было подделать, - на взаимном и полном доверии.