Птенчик для Тюремщика

Часть I: Пробуждение стража

Сознание вернулось ко мне не резко, а постепенно, как прилив, медленно накатывающий на берег. Первым ощущением был не свет, не звук, а вес. Тёплый, живой, невероятно хрупкий вес на моей груди. Лорелей. Она спала, уткнувшись лицом в мою шею, её щека прижата к моей ключице. Одна её рука была закинута мне на плечо, пальцы бессильно сжаты в слабый кулак. Её дыхание было ровным, глубоким, слегка свистящим - последствие вчерашней панической атаки и лекарств. Каждый её выдох был тёплым облаком на моей коже.

Я не шевелился. Боялся пошевелиться. Её сон был священным. Священным и хрупким, как первый иней на лепестках розы. Ночь мы провели вот так: она на мне, я на спине, укрытые одним одеялом. Я не сомкнул глаз, бодрствуя как страж, отслеживая каждый её вдох, каждое биение её сердца, которое я чувствовал через тонкую ткань моей футболки. Я держал её, гладил по спине, шептал бессмысленные утешения, пока она не погрузилась в глубокий, лекарственный сон.

Теперь утро. Свет пробивался сквозь тяжёлые шторы, рисуя на полу длинные полосы. Я осторожно, с точностью сапёра, работающего с миной, повернул голову, чтобы взглянуть на неё. Её лицо было спрятано в тени моего плеча, но я видел её ресницы - тёмные, влажные, прилипшие к щекам. Под глазами - синеватые тени, следы вчерашней бури. Мое сердце сжалось. Она выглядела такой измученной. И такой... моей.

Мне нужно было встать. Принести ей воды, лекарства, завтрак. Проконтролировать, чтобы она поела. Но мысль о том, чтобы потревожить её, была невыносима. Она спала так мирно. Её губы были приоткрыты, и иногда она что-то шептала во сне. Я прислушался.

«...не уходи...» - прошептала она, и её пальцы судорожно сжали ткань моей футболки.

«Никуда не уйду, птенчик, - мысленно ответил я. - Никогда».

Но физиологические потребности брали своё. И ещё - желание позаботиться о ней. Я начал свой побег. Медленно, миллиметр за миллиметром, я стал выскальзывать из-под неё, поддерживая её голову и плечи свободной рукой. Она хмуро заворчала во сне и потянулась на место моего тепла, но не проснулась. Когда я окончательно освободился, я задержался на секунду, накрыв её одеялом до самого подбородка. Она вздохнула и уткнулась носом в подушку, которая ещё хранила мой запах.

Я стоял над ней, глядя, как она спит. Такая маленькая в моей огромной кровати. Такая беззащитная. Вчерашний вечер... он не был провалом. Он был испытанием. Испытанием для неё. И для меня. Я увидел границы её выносливости, хрупкость её нервной системы. И я принял решение: сегодня не будет никаких стрессов. Никаких волнений. Только покой. Только безопасность.

Я направился в душ, но не в свой, а в смежную ванную, чтобы шум воды не разбудил её. Холодная вода обрушилась на меня, смывая остатки ночного бдения, напряжение в мышцах. Я умылся, побрился с особой тщательностью, стараясь не оставлять на коже ни единой царапины, которая могла бы причинить ей дискомфорт при прикосновении. Я ненавидел сладкие запахи, но сегодня выбрал гель для душа с нотками сандала и ванили - мягкий, успокаивающий. Для неё.

Оделся я в простые лёгкие брюки цвета хаки и тёмную футболку - ничего, что могло бы выглядеть угрожающе или формально. Я должен был быть для неё сегодня не Доном, не властителем. Просто Данте. Её Данте.

Я вышел из спальни и тихо спустился на кухню. Мария уже была там, её лицо выражало безмолвное понимание и участие.

- Синьор, - кивнула она. - Как синьорина?

- Спит, - коротко ответил я. - Нужен завтрак. Лёгкий, но питательный. И свежий сок. И её лекарства.

- Уже готовлю, синьор. Омлет с шпинатом и козьим сыром, свежие круассаны, ягоды, йогурт. И гранатовый сок. Доктор Леонти оставил инструкции по лекарствам.

- Хорошо. Я отнесу ей в постель.

Мария кивнула, и в её глазах мелькнуло одобрение. Она, как и все в этом доме, уже поняла, что Лорелей - не временная прихоть хозяина. Она - центр его вселенной.

Я задержался на кухне, пока Мария и повар готовили поднос.

Я наблюдал, как они аккуратно раскладывают еду на тонком фарфоре, как ставят маленькую вазу с одним белым пионом. Всё должно быть идеально. Для неё.

Когда поднос был готов, я взял его - он был лёгким, но в моих руках он казался грузом огромной ответственности - и поднялся обратно в спальню.

Она всё ещё спала, но её сон стал более беспокойным. Она ворочалась, её брови были сдвинуты. Кошмар? Я поставил поднос на тумбочку и сел на край кровати. Пришло время будить её. Но как? Грубость была исключена. Я наклонился, и мои губы нашли её щёку. Кожа была тёплой, бархатистой. Я поцеловал её один раз, нежно, как касаются крылом бабочки.

- Лорелей, - прошептал я ей на ухо. - Проснись, птенчик. Утро.

Она заворчала и потянулась, её глаза медленно открылись. Сначала в них был туман и непонимание, затем - осознание. И стыд. Глубокий, всепоглощающий стыд. Она отвернулась, пряча лицо в подушку.

- О, Боже... - её голос был хриплым от сна и слёз. Она начала плакать? - Данте... прости меня. Пожалуйста.

- Не за что, - я сказал мягко, проводя рукой по её волосам. - Ни за что не извиняйся.

- Но я... вчера... я всё испортила, - она выдохнула, и её плечи задрожали. - Ты хотел меня, а я... я сломалась. Как слабая, глупая девочка. Я не смогла... я не смогла быть для тебя той, кем должна была быть.

Её слова были как нож, вонзившийся мне в грудь. Кто-то, какой-то ничтожный червь в её прошлом, внушил ей, что её ценность - в её способности «дарить себя», в её способности доставлять удовольствие. Что она «должна» быть кем-то.

Я взял её за подбородок и мягко, но неумолимо повернул её лицо к себе.
- Слушай меня, Лорелей, и слушай внимательно, потому что я скажу это только один раз, - мой голос был тихим, но в нём звучала сталь, та самая, что могла заставить трепетать целые армии. - Ты никому и ничего не должна. Никогда. И особенно - мне. Твоя ценность не в том, что ты можешь мне «дать» в постели. Твоя ценность - в том, что ты есть. Ты. Со своими страхами, со своей болью, со своей историей. Ты - не объект для удовольствия. Ты - человек. Мой человек. И вчерашний вечер ничего не испортил. Наоборот.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными недоумения и надежды.
- Но... ты хотел меня. Я видела это. Чувствовала.

- Хотеть - это одно, - я наклонился и поцеловал её в лоб. - А уважать - другое. Я хочу тебя, да. Каждую секунду. Но я не монстр и не животное, я уважаю тебя больше. И твои границы для меня важнее любого моего желания. Вчера твоё тело сказало «нет». И это «нет» я услышал. И принял. Потому что ты - главнее. Всегда.

Слёзы, которые она "пыталась" сдержать, наконец потекли по её щекам. Но это были не слёзы стыда. Нет.

Это были слёзы облегчения?

Как будто какой-то огромный, давивший на неё годами камень наконец свалился с её души.

- Никто... никто никогда так не говорил со мной, - прошептала она, цепляясь за мою руку. - Никто не ставил мои чувства выше своих.

- Потому что они были слепы и глупы, - я вытер её слёзы большим пальцем. - А я - нет. Я вижу тебя, Лорелей. Всю. И то, что я вижу, заставляет меня хотеть защищать тебя, заботиться о тебе, а не просто обладать тобой. Понятно?

Она кивнула, слабо улыбаясь сквозь слёзы.
- Понятно.

- Хорошая девочка, - я поцеловал её ещё раз, на этот раз в кончик носа, заставив её фыркнуть. - А теперь садись. Завтрак ждёт. И лекарства.

Я устроил её на подушках, поправил одеяло и подставил поднос. Она смотрела на еду с тем же смешанным чувством голода и вины, но сегодня вины было меньше. Я сел рядом, не для того чтобы контролировать, а чтобы составить ей компанию.

- Я не голодна, - солгала она по привычке. Это было так видно. Она даже не представляет на сколько.

- Врёшь, - я отломил кусочек круассана и поднёс к её губам. - Съешь хоть это. Для меня.

Она послушно открыла рот и приняла кусочек. Потом ещё. И ещё. Она съела почти весь омлет, половину круассана, несколько ягод. И выпила сок. Я следил за ней, скрывая своё удовлетворение. Каждый кусочек, который она съедала, был маленькой победой. Победой над её демонами. Нашей победой.

После завтрака я дал ей лекарства, и она снова начала клевать носом.
- Спи, - приказал я мягко. - Я буду рядом.

Она качала головой, пытаясь бороться со сном.
- Не хочу спать. Хочу быть с тобой.

- Я никуда не уйду, птенчик. Обещаю. Спи.

Она наконец сдалась, её веки сомкнулись. Я забрал поднос, прикрыл шторы, чтобы в комнату влился солнечный свет, и устроился в кресле рядом с кроватью, взяв в руки книгу. Я не читал. Я наблюдал за ней. И планировал наш день.

---

Часть II: Прогулка по саду забвения

Она проснулась через два часа, отдохнувшая, с более здоровым цветом лица. Я уже ждал её, держа наготове лёгкий хлопковый сарафан и сандалики.

- Куда мы? - спросила она, позволяя мне помочь ей одеться.

- Гулять. Солнце, воздух. Никаких целей. Просто быть.

Мы вышли в сад. Утро уже перешло в полдень, солнце стояло высоко, но под тенью старых олив и кипарисов было прохладно. Я вёл её не по основным дорожкам, а по узким тропинкам, известным только садовникам и мне. Мы шли медленно, она иногда останавливалась, чтобы потрогать бархатистый лепесток розы или вдохнуть аромат цветущего жасмина.

- Здесь так тихо, - прошептала она, как будто боялась спугнуть тишину. - После тюрьмы... тишина там была другой. Давящей.

- Здесь тишина лечит, - сказал я, держа её за руку. Моя большая ладонь полностью накрывает её маленькую руку. - Она обволакивает, а не давит.

Мы дошли до небольшого ручья, который бежал по камням, питая пруды с кувшинками. Я усадил её на старую каменную скамью, покрытую мхом, и сел рядом.

- Расскажи мне о чём-нибудь, - попросила она, глядя на воду. - О чём-нибудь хорошем из твоего детства. До... до всего.

Я задумался. Хорошие воспоминания были редкими и покрытыми пеплом последующих событий. Но для неё... для неё я мог откопать их. Я хотел.

- Здесь, в этом саду, - начал я, - у меня было своё секретное место. Заросли бамбука у восточной стены. Я строил там шалаш из веток и старых простыней. Приносил туда книги, яблоки, украденные с кухни. И часами сидел там, представляя себя Робинзоном Крузо или капитаном корабля.

Она улыбнулась, и эта улыбка озарила её лицо, сделав его ещё моложе, беззаботнее.
- А твоя сестра? Арианна? Она знала о твоём шалаше?

Боль, острая и знакомая, кольнула под рёбра. Но сегодня она была не такой мучительной. Потому что я говорил о ней с тем, кто хотел слушать. Не из жалости. Из желания понять.

- Знала, - я кивнул. - И постоянно меня выдавала. Прибегала к матери с криками: «Мама, Данте опять сбежал в бамбуки!» Она была моей тенью. Назойливой, вечно улыбающейся тенью.

- Ты любил её, - не спросила, а констатировала Лорелей.

- Больше жизни, - просто ответил я. - Она была... светом. Таким же, как ты. Только не менее беззащитным. И я не смог её защитить.

Она положила свою руку поверх моей.
- Не говори так. Ты был ребёнком. Ты не мог знать.

- Должен был, - прозвучало жёстко. - Я был её старшим братом. Моя работа - защищать. Я не справился. И с тех пор... с тех пор я научился защищать лучше. Жестоко. Безжалостно. Но эффективно.

Мы сидели молча, слушая журчание ручья. Потом она сказала:
- Мой брат... у меня есть брат. Старший. Майлз. Мы не общаемся. Он... он всегда был идеальным. Отличник, спортсмен, потом - успешный юрист. А я... я была разочарованием. Неправильной дочерью. Неправильной сестрой.

Её голос дрогнул. Это было начало. Начало её откровения, которое она обещала вчера. Я не подталкивал. Просто ждал.

- Он никогда не защищал меня, - прошептала она. - Когда мама критиковала мой вес, мои оценки, мой выбор друзей... он молчал. Или соглашался с ней. Я была одна. Всегда.

Я сжал её руку. Слишком сильно, наверное, но она не жаловалась.
- Ты не одна теперь, - сказал я, и это было обещание, высеченное в граните. - Никогда больше.

Мы пошли дальше. Я показал ей оранжерею с орхидеями, где воздух был густым и влажным. Она ходила между стеллажей, касаясь причудливых лепестков, и её лицо выражало детский восторг. Потом мы вышли к виноградникам. Ряды лоз уходили за горизонт, к синим холмам.

- Это всё твоё? - спросила она, поражённая.

- Да. Вино «Руссо» известно далеко за пределами Сицилии. Когда-нибудь я покажу тебе погреба.

- Ты... ты как римский патриций, - улыбнулась она. - Управляющий целой страной.

- Моя страна - это то, что я могу защитить, - ответил я. - Эти земли, эти люди. И ты. Ты - самое ценное владение в моей империи, Лорелей.

Она покраснела и опустила глаза, но улыбка не сходила с её губ. Мы шли ещё час, пока солнце не начало клониться к западу. Она устала, я видел это по её замедлившейся походке, по тени под глазами. Но она не жаловалась.

- Пора назад, - решил я. - Обед. И отдых.

Она кивнула, и на обратном пути позволила мне нести её на руках часть пути, когда тропа пошла в гору. Она прижалась ко мне, её лицо было укрыто у меня на груди.

- Ты так силён, - прошептала она явно стесняясь. Её лицо покрылось мягким румянцем.

- Чтобы держать тебя, птенчик, - ответил я. - Всегда.

---

Часть III: Море без решёток

После обеда - лёгкого супа и салата - и короткого отдыха, я повёл её к морю. Не к бассейну, а к настоящему, дикому пляжу в маленькой, скрытой от посторонних глаз бухте, куда вела потайная тропа из сада. Это было моё место. Место, куда я приходил, когда нужно было думать. Или не думать ни о чём.

Увидев море, она замерла на краю тропы. Оно было совсем другим, нежели то, что она видела из окна тюрьмы. Не серым и угрожающим, а лазурным, искрящимся под солнцем, ласковым. Песок был золотистым и мелким. Волны накатывали на берег с мягким, убаюкивающим шумом.

- Боже... - выдохнула она. - Это... это как на открытке.

- Это реальность, - поправил я. - Наша реальность. Иди.

Она сбросила сандалии и побежала к воде, как ребёнок. Её ноги оставляли на влажном песке чёткие отпечатки. Она зашла по щиколотку, потом по колени, и засмеялась, когда волна окатила её сарафан. Этот смех... он был самым прекрасным звуком, который я слышал за последние годы. Чистым, беззаботным, живым.

Я последовал за ней, сняв футболку и бросив её на песок. Она обернулась, увидела мой обнажённые торс, испещрённый татуировками, и на мгновение в её глазах мелькнул старый страх. Но он быстро сменился любопытством. Она подошла ближе.

- Можно? - она робко протянула руку к татуировке на моей груди - скорпиону, выполненному в чёрно-красных тонах, с жалом, готовым к удару.

- Можно всё, - ответил я.

Её пальцы, холодные от морской воды, коснулись моей кожи. Она провела по контурам скорпиона, затем по другим символам - волку, стилизованным буквам, переплетённым в узор.

- Что они значат? - спросила она, подняв на меня глаза.

- Скорпион - это я, - объяснил я. - Мой знак зодиака. И моя сущность. Опасный, скрытный, наносящий удар, когда его загнали в угол. Волк... волк - это семья. Верность своей стае. Буквы - имена. Тех, кого я потерял. И тех, кого защищаю.

Её пальцы остановились на шраме под моей левой грудью. Старом, побелевшем от времени, но всё ещё отчётливом.

- А это? - её голос стал тише.

- Пуля, - просто сказал я. - Та самая, что предназначалась мне, но убила Арианну. Она прошла навылет. Врачи сказали, что мне повезло. Я с тех пор не верю в удачу.

Она наклонилась и прикоснулась губами к шраму. Нежно, почти благоговейно. Это прикосновение было более интимным, чем любая ласка. Оно сожгло мне кожу.

- Больно? - прошептала она.

- Сейчас нет, - я взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя. - С тобой ничего не болит, Лорелей. Никогда.

Мы плавали. Она не умела хорошо, я поддерживал её, чувствуя, как её маленькое тело доверчиво расслабляется в моих руках. Потом мы лежали на песке, греясь на солнце. Она лежала на спине, глаза закрыты, а я сидел рядом, наблюдая за ней, отбрасывая тень на её лицо, чтобы солнце не слепило её.

- Данте, - сказала она, не открывая глаз. - Что было самым трудным? В твоей жизни. Кроме... кроме Арианны.

Вопрос был прямым. И я решил ответить так же прямо. Но не сейчас.
- Позже, - пообещал я. - Вечером. Расскажу всё. Каждый грязный, кровавый секрет. Если захочешь слушать.

- Хочу, - открыла она глаза. Они были серьёзными. - Я хочу знать тебя. Всего.

- Тогда и ты расскажешь мне всё, - сказал я. - Всю свою боль. Все свои страхи. Без утайки. Но только если захочешь.

Она кивнула, и в её глазах я увидел ту же решимость, что была во мне. Это был обмен. Самый честный и самый страшный обмен, который мог быть между двумя людьми. Обмен своими демонами.

- Договорились, - прошептала она.

Солнце начало садиться, окрашивая небо и море в огненные, золотые, пурпурные тона.

Мы сидели на песке, я обнял её, а она прижалась ко мне, наблюдая, как день умирает в великолепной агонии. Было тихо. Только море и наши сердца.

- Я никогда не видела такого заката, - сказала она. - Он... он как надежда.

- Это не закат, птенчик, - поправил я её, целуя в висок. - Это рассвет. Нашего завтра.

---

Часть IV: Исповедь в сумерках

Мы вернулись в дом затемно. Она была усталой, но спокойной, умиротворённой. После душа мы устроились в моём кабинете - не в парадном, а в маленьком, уютном, с камином, хотя огонь не горел - вечер был тёплым. Я сидел на диване из старой кожи, а она устроилась рядом, положив голову мне на колени. Неро, как будто почувствовав важность момента, пришёл и улёгся у её ног, положив свою большую голову ей на ступни. Картина была абсолютно мирной. И абсолютно обманчивой. Потому что сейчас должны были прозвучать слова, которые могли всё разрушить.

Я начал гладить её влажные после душа волосы. Мои пальцы, привыкшие сжимать рукоять оружия или ломать кости, двигались с невероятной, выверенной нежностью.

Она глубоко вздохнула, и её голос, когда она заговорила, был ровным, монотонным, как будто она читала доклад о чужой жизни.

- Всё началось, наверное, когда мне было лет одиннадцать, - начала она. - Мама всегда была... перфекционисткой. И я была её проектом. Идеальная дочь. Идеальная внешность, идеальные манеры, идеальные оценки. Но я... я не была идеальной. Я любила поесть. Пирожные, печенье, пасту. Я была... пышной. Мама называла это «пышной». Одноклассники - «жирной».

Она сделала паузу, и я почувствовал, как напряглось её тело.
- Мама посадила меня на первую диету в двенадцать. Считала калории, взвешивала порции. Говорила, что делает это для моего же блага. Что мужчины любят стройных девушек. Что я буду несчастна, если останусь такой. Я чувствовала себя... уродливой. Грязной. Каждый кусок был предательством. Каждый лишний килограмм - катастрофой.

Её голос дрогнул. Моя рука продолжала гладить её волосы, но внутри всё закипало от ярости. Я представлял эту женщину. Холодную, расчётливую, калечащую собственное дитя. Я бы с удовольствием поговорил с ней. Один на один.

- Потом - университет, - продолжила Лорелей. - Побег, как я думала. Но демоны приехали со мной. Я начала тренироваться до изнеможения. Голодать по несколько дней. А потом... потом были срывы. Ночью. Тайком. Я съедала целую пачку печенья, торт, всё, что было в холодильнике. А потом... потом меня рвало. От стыда. От ненависти к себе. Это вошло в привычку. Цикл: голод - срыв - очищение. Я теряла сознание в душе. У меня выпадали волосы. Сердце... сердце начало шалить тогда. Я скрывала это ото всех. Стыдилась.

Слёзы текли по её лицу и падали на мои брюки. Она не рыдала. Просто плакала тихо, как плачут от давней, привычной боли.

- Были парни, - её голос стал ещё тише. - Несколько. Они... они хотели удобную девушку. Милую, послушную. А когда понимали, что внутри меня - этот хаос, эта ненависть к себе, они уходили. Один... один сказал, что я «слишком сложная». Что с ним нужно «расслабляться», а не «искать проблемы». Я поверила ему. Решила, что проблема во мне. Что я недостойна нормальной любви. Нормальной жизни.

Она замолчала, исчерпав себя. Я ждал, давая ей время. Потом спросил:
- Почему Италия? Почему тюрьма?

- Побег, - горько усмехнулась она. - Последний отчаянный побег. Думала, если займусь чем-то экстремальным, опасным, то докажу себе, что я сильная. Если пойду на это практику - докажу. Что я могу. А вместо этого... вместо этого я попала прямо в лапы к самому большому хищнику из всех возможных.

Она подняла на меня глаза. В них не было упрёка. Было принятие.
- И знаешь что? Я не жалею. Потому что этот хищник... он увидел меня. Настоящую. Разбитую, испуганную, больную. И он не отвернулся. Он... он начал меня чинить. Как разбитую вазу.

Я наклонился и прижал свои губы к её лбу. Долго. Потом сказал:
- Теперь моя очередь.

Я начал с самого начала. С отца - слабого, сломленного мужчины, который нашёл утешение в алкоголе и чужих женщинах после того, как его жена, моя мать, ушла.

Я рассказал о матери - красивой, полюбившей не того человека - Энцо Фальконе. О том, как она бросила нас, поверив его обещаниям. О том, как я, подросток, остался с маленькой сестрой и отцом-алкоголиком.

- Я рано повзрослел, - мой голос звучал ровно, без эмоций. - В пятнадцать я уже работал на Фальконе. Выполнял мелкие поручения. Видел, как он предал мою мать, женившись на другой. Видел, как он насмехался над моим отцом. И я копил ненависть. И силу. А потом я завладел участком отца и построил империю ещё больше.

Я рассказал о том, как по кирпичику строил свою собственную империю на обломках отцовского дела. О первых «заказах». О первой крови на моих руках. Я не приукрашивал. Не оправдывался. Я был тем, кем был.

- А потом... потом Арианна, - моё горло сжалось, но я заставил себя говорить. - Я был на вершине. Молодой, дерзкий, уже опасный. У Фальконе были причины меня бояться. И он решил убрать меня. Навсегда. Он знал маршрут.

Я отправил её на прогулку с охраной. Мелкая ошибка, случайность - но в нашем мире случайностей не бывает. Его люди ждали меня на горной дороге. Джип с тёмными стёклами. Пулемёт. Они не стали разбираться. Они полили свинцом мою машину. Но я... я в тот день решил поехать на другой, на стареньком «альфа-ромео», который подарил Арианне на восемнадцатилетие.

Я услышал выстрелы по рации от охраны, которая следовала за ней. Я мчался туда, зная, что уже поздно. Когда я приехал... машина была похожа на решето. Она выбежала мне на встречу, но Фальконе хотев выстрелить в меня попал в Арианну когда пуля прошла на вылет. Она открыла глаза, увидела меня, и на её губах появилась эта дурацкая, солнечная улыбка. «Данте, - прошептала она. - Не плачь. Всё хорошо». И умерла. У меня на руках.

Я замолчал. Голос, который звучал ровно и холодно, наконец дал трещину. Я смотрел в потолок, чувствуя, как по щеке катится единственная, проклятая слеза, которую я не позволил себе пролить за все эти годы.

Лорелей не говорила. Она поднялась с моих колен, и прежде чем я понял, что происходит, она устроилась у меня на коленях, обхватив мою шею руками, и прижалась ко мне всем телом. Её руки вцепились в мои волосы, а её губы нашли мою щёку, смывая ту самую слезу.

- Я убил его, - прошептал я в её волосы, и это было похоже на выдох яда, который отравлял меня годами. - Фальконе. Не сразу. Сначала я забрал всё. Его бизнес, его союзников, его уважение. Потом его семью. Жену, сына, любовниц. Потом... потом я нашел его в Сан - Стефано, долго выслеживал. А потом... потом я убил его. Своими руками. Медленно. Он умолял о пощаде. Как когда-то умолял мой отец, когда Фальконе разорил его. Я не проявил милосердия.

Я ждал. Ждал, что она отпрянет. Что в её глазах появится ужас. Отвращение. То, что я видел в глазах всех, кто узнавал правду.

Но она лишь сильнее прижалась ко мне.
- Он этого заслуживал, - её голос был твёрдым, как сталь. - Каждую секунду своей агонии. Он убил твой свет. Ты сделал то, что должен был сделать. Защитил её память.

- Я стал монстром, Лорелей, - я сжал её так, что, наверное, сделал больно. - Я не просто убил его. Я уничтожил всё, что было связано с ним. Я погрузился в мир, где правят жестокость, страх и кровь. Я... я наслаждался своей силой. Своей способностью вершить суд. Я стал Доном. Тем, кого боятся. Тем, о ком шепчутся. И я не жалел. До тебя. До той секунды, когда я увидел тебя в той проклятой библиотеке и понял, что есть нечто хрупкое, что может разбиться от одного моего взгляда. И что я... я всё ещё хочу защищать. Но теперь я боялся, что моё прикосновение осквернит. Что моя любовь убьёт. Как убила Арианну.

- Твоя любовь не убила её, - она оторвалась, чтобы посмотреть мне в глаза. Её лицо было серьёзным, влажным от слёз - её слёз и моих. - Его ненависть убила её. Твоя любовь... твоя любовь ко мне - она не убивает. Она лечит.

И моя любовь к тебе... - она положила ладонь мне на грудь, прямо над сердцем. - Она не боится твоих теней, Данте. Потому что я вижу свет сквозь них. Я вижу мальчика, который строил шалаш. Брата, который отдал бы жизнь за сестру. Мужчину, который, даже став монстром, не разучился держать на руках испуганную птичку и нести её к безопасности. Ты не оскверняешь. Ты освящаешь. Своим выбором. Своей верностью. Своей... твоей дикой, безумной, всепоглощающей заботой, которая даже в гневе думает сначала о моём сердце.

Она говорила, и каждое её слово было как ключ, отпирающий по цепочке кандалы, которые я носил на душе годами. Я слушал, и впервые за долгое время дышал полной грудью, не чувствуя тяжести вины на ней.

- После... после неё, - продолжал я, уже легче, - я поклялся, что больше никогда не подпущу близко того, кого могу потерять. Женщины были... функцией. Мимолётным удовольствием, не более. Никто не ночевал в этом доме. Никто не завтракал со мной на террасе. Никто... никто не видел меня без маски Дона. До тебя.

Я взял её лицо в свои руки.
- Ты вошла в мою крепость, Лорелей, не взломав ворот. Ты просто... оказалась внутри. И теперь все мои стены служат для того, чтобы защищать тебя. Не от мира. От меня самого. От моей одержимости. От моей тьмы.

- Я не боюсь твоей тьмы, - прошептала она, целуя мою ладонь. - Потому что в ней есть своя честность. Ты никогда не лгал мне. Даже сейчас. Ты вывалил передо мной всю свою боль, весь свой грех. И знаешь что? Я всё равно люблю тебя. Ещё больше. Потому что теперь я знаю цену тому свету, что ты прячешь внутри. И я хочу быть той, кто поможет ему вырасти.

Мы сидели так, обнявшись, в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине, я всё-таки развёл огонь, когда стемнело, и ровным дыханием Неро у наших ног. Казалось, воздух в комнате очистился. Осталась только голая, неприкрытая истина двух израненных душ, нашедших друг в друге не спасение, а... понимание.

Она снова устроилась у меня на коленях, но теперь уже боком, прижавшись головой к моему плечу. Я обнимал её одной рукой, а другой медленно гладил её руку, чувствуя под пальцами тонкую кожу, прожилки, биение пульса на запястье.

- А что было самым трудным? - повторила она свой вопрос с пляжа, но теперь уже зная ответ. - Кроме потери.

- Быть одному, - вырвалось у меня само. - После. Осознавать, что ты - вершина. Что ниже тебя - только те, кем ты командуешь. Что ты можешь купить всё, кроме одного - искреннего взгляда, не искажённого страхом или желанием что-то получить. Что даже в своей постели ты одинок. Что празднуя победу, не с кем поднять бокал. Что просыпаясь, не к кому повернуться. Это... это тихий ад, Лорелей. Ад, который ты даже не осознаёшь, пока не почувствуешь, как может быть иначе.

Она подняла руку и провела пальцами по моей щеке, по линии челюсти.
- Больше ты не одинок. Никогда.

- Да, - согласился я, целуя её пальцы. - И это одновременно самое прекрасное и самое страшное, что со мной происходило. Потому что теперь у меня есть что терять. Снова.

- Мы будем терять только страхи, - сказала она уверенно. - И старые раны. Всё остальное... всё остальное мы будем беречь. Вместе.

Она заговорила снова. Теперь о мелочах. О том, как боялась школьных раздевалок, потому что девочки смотрели на её тело. О том, как первый раз украла у матери таблетки для похудения. О том, как в университете подрабатывала в кафе и тайком доедала остатки пирожных с тарелок, ненавидя себя за это. Она говорила о своей любви к поэзии, о том, как строки Петрарки или Сапфо были для неё убежищем от реальности. О своей несбывшейся мечте стать литературным критиком. О том, как боялась зеркал. Как ненавидела фотографироваться.

Я слушал, впитывая каждую деталь, каждый оттенок боли. И по мере того как она говорила, я видел, как с её плеч спадает невидимая тяжесть. Она раздавала мне осколки своего разбитого «я», и я принимал их, не пытаясь склеить обратно в старую форму. Я просто держал их, давая понять, что они - часть её. И поэтому - драгоценны.

Ночь за окном стала совсем чёрной, только звёзды и далёкий огонёк какого-то судна на горизонте. Огонь в камине догорал, отбрасывая тёплые, танцующие тени. Неро тихо посапывал, его лапа дёргалась во сне - наверное, гонялся за кроликами.

Лорелей говорила всё тише и тише. Её слова стали обрывочными, дыхание - глубоким и ровным. Она засыпала. Прямо у меня на руках, доверчиво и полностью. Я продолжал гладить её волосы, её плечо, чувствуя, как под моими пальцами её тело становится совсем тяжёлым, расслабленным.

И тогда, уже на самой грани сна, она шевельнулась. Её рука, лежавшая у меня на груди, поднялась. Тёплые, нежные пальцы коснулись моей щеки, провели по скуле, остановились у уголка губ. Она приоткрыла глаза, и в их янтарной глубине, затянутой дымкой сна, светилось что-то бесконечно нежное и серьёзное.

Она потянулась, и её губы коснулись моего уха. Шёпот был таким тихим, что я скорее почувствовал его, чем услышал. Два слова. На языке, который не был её родным. На языке, который, как она знала, я понимал.

«Je t'aime, Данте.»