Птенчик для Тюремщика

Часть I: Первое утро в раю

Просыпаться в постели, которая казалась облаком, в комнате, где воздух был напоён ароматом моря и цветущего жасмина, было сюрреалистичным опытом. Первые несколько секунд я лежала с закрытыми глазами, ожидая привычного чувства тревоги, сжимающего горло, запаха дезинфекции и звука захлопывающихся металлических дверей. Но их не было. Была лишь глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом прибоя и щебетанием птиц за окном.

Я открыла глаза. Сквозь струящиеся белые занавески пробивалось утреннее солнце, окрашивая комнату в золотистые тона. Я потянулась, и моё тело отозвалось приятной ленью, а не привычной скованностью. Я была одна. Огромная кровать, застеленная шелковистым бельём, казалось, могла вместить человек пять. Я уткнулась лицом в подушку, пахнущую свежестью и чем-то едва уловимым, дорогим – его запахом. Он был здесь. Возможно, стоял у кровати, пока я спала.

Мысль больше не пугала, а согревала изнутри, вызывая странное, смущённое волнение.

Поднявшись, я босиком прошла по прохладному мраморному полу к балкону. Распахнув стеклянную дверь, меня обдало волной тёплого, свежего воздуха. Вид, открывавшийся с балкона, заставлял сердце замирать. Поместье просыпалось. Сад, спускающийся террасами к самому морю, был тщательно ухожен: оливковые деревья, кипарисы, словно стрелы, упирающиеся в небо, яркие пятна бугенвиллии и роз. Вдалеке бирюзовая гладь бассейна сливалась с горизонтом, а за ним простиралось бесконечное Тирренское море, сверкающее под утренним солнцем.

Это была картина из глянцевого журнала. И я была её частью. Ненадолго? Навсегда? Я всё ещё не могла в это поверить.

В гардеробной я обнаружила, что её заполнили одеждой. Всё было моего размера. Платья, юбки, блузки, джинсы от известных брендов, простые хлопковые футболки и роскошные шелковые комбинации. Никаких бирок. Всё было подготовлено, выстирано и развешано. Я выбрала простое белое хлопковое платье до колен и сандалии. Чувствовать на себе что-то лёгкое, чистое и новое было непривычно, но приятно.

Робко выйдя из своей комнаты, я оказалась в просторном холле. Воздух пах кофе и свежей выпечкой. Из-за угла появилась Мария, с той же тёплой, материнской улыбкой.

— Доброе утро, синьорина Лорелей! — произнесла она. — Вы прекрасно выглядите в этом платье. Синьор Руссо ждёт вас к завтраку на западной террасе. Позвольте, я провожу вас.

Она повела меня через лабиринт залов и коридоров. Я смутно помнила дорогу с вечера. Всё здесь было произведением искусства: антикварная мебель, фрески на потолках, вазы с живыми цветами. Но при этом в поместье чувствовалась не музейная стерильность, а уют обжитого пространства.

Мы вышли на террасу. Она была меньше, чем парадная, и более уединённой. Стол был накрыт на двоих под белым зонтом. И он сидел там.

Данте.

Он был одет в тёмные брюки и лёгкую льняную рубашку с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами. Солнечные лучи играли в его коротких тёмно-каштановых волосах, подсвечивая отдельные пряди. Он читал что-то на планшете, его профиль был жёстким, сосредоточенным. Он выглядел как хозяин не только этого поместья, но и всего, что можно было охватить взглядом.

Услышав наши шаги, он поднял голову. Его зелёные глаза нашли меня, и что-то в них изменилось. Стальная концентрация бизнесмена уступила место чему-то более тёплому, более личному. Он отложил планшет.

— Лорелей, — произнёс он, и моё имя на его устах звучало как ласка. — Присаживайся.

Мария, кивнув, удалилась. Я медленно подошла к столу и села напротив него. Между нами стоял букет белых пионов.

— Хорошо спала? — спросил он, наливая мне в чашку ароматный травяной чай. Он помнил, что я не пила кофе.

— Очень, — кивнула я, чувствуя, как краснею под его пристальным взглядом. — Это место... оно нереальное.

— Оно реальное, — поправил он он. — И теперь оно твоё. Наслаждайся.

На стол подали свежие фрукты, йогурт с гранолой, тёплые круассаны и ветчину. Я ела с аппетитом, и он следил за этим с тем же странным удовлетворением, что и в тюрьме.

— Сегодня тебя осмотрит доктор, — сообщил он, отламывая кусочек круассана, но не съедая его. —
Надёжный. Нужно проверить твоё сердце, убедиться, что перелёт и перемена обстановки не навредили.

В груди кольнул знакомый, холодный страх. Не столько перед врачом, сколько перед тем, что обнаружат что-то плохое. Что я окажусь хрупкой, ненадёжной вещью, которую не стоит держать.

— Не бойся, — его голос был твёрдым. — Это необходимость. Я буду рядом.

Эти слова «я буду рядом» снова сработали как успокоительное. Он не просто отдавал приказы. Он предлагал поддержку.

После завтрака он провёл для меня небольшую экскурсию по главному дому. Он показывал мне библиотеку – огромную, двухсветную, с галереей и тысячами томов, где пахло старым деревом и знаниями. Он водил меня по бальному залу с хрустальными люстрами, по зимнему саду с орхидеями. Всё это было грандиозно, но в его рассказах сквозила не гордость богача, а какое-то глубинное, почти кровное чувство принадлежности к этому месту. Это была не просто собственность. Это была его крепость. Его история.

— Моя семья живёт здесь четыре поколения, — сказал он, останавливаясь у огромного портрета в одной из гостиных. На картине был изображён суровый мужчина с его зелёными глазами и властным подбородком. — Мой прадед. Он начал строить это поместье.

— Он похож на тебя, — прошептала я.

— Да, — кивнул Данте. — Но у него была жена, которую он любил до безумия. И которая умерла, родив ему сына. Он так и не оправился. — В его голосе прозвучала тень чего-то тяжёлого. — В нашей семье любовь... она всегда была проклятием. Она приносит боль.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было предупреждение и вопрос одновременно. Как будто он говорил: «Беги, пока не поздно. Я – гибель для тех, кого люблю».

Но я уже не могла бежать. Я и не хотела.

Часть II: Медицинский осмотр и нежданная встреча

Приём врача прошёл в специально оборудованном кабинете на первом этаже. Доктор Леонти, немолодой, спокойный сицилиец, оказался внимательным и тактичным. Он измерил давление, сделал кардиограмму, внимательно выслушал моё сердце.

Данте стоял у окна, отвернувшись, словно наблюдая за садом, но я чувствовала – всё его внимание было приковано к происходящему. Его спина была напряжена, плечи подняты.

— Ну что, доктор? — его голос прозвучал резко, когда осмотр был закончен.

Доктор Леонти снял очки.
— В целом, синьорина стабильна. Сердцебиение ровное, шумов нет. Кардиограмма показывает некоторую синусовую аритмию, что в её возрасте и при общем истощении является вариантом нормы. Но... — он сделал паузу, глядя на меня, — ...у вас, дорогая, действительно есть признаки нейроциркуляторной дистонии. Склонность к тахикардии, спазмам сосудов. Всё это сильно усугубляется стрессом. И, простите за прямоту, — он перевёл взгляд на Данте, — недоеданием в прошлом. Вам нужен покой. Регулярное, качественное питание. Никаких резких волнений. Ни положительных, ни отрицательных.

Я видела, как скулы Данте напряглись. Слово «недоедание» явно задело его.
— Что нужно делать? — спросил он коротко.

— Витамины, лёгкие седативные на травах, режим. Я оставлю рекомендации. Главное – оградить синьорину от любых потрясений.

— Это будет сделано, — отчеканил Данте.

Когда доктор ушёл, Данте подошёл ко мне. Я всё ещё сидела на кушетке.
— Ты слышала? — он взял мою руку. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Никаких стрессов. Никаких волнений.

— А как же ты? — не удержалась я. — Ты – моё главное волнение.

Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое – удивление, смешанное с той самой уязвимостью, которую я начинала узнавать.
— Со мной ты можешь не волноваться. Я – твоя безопасность. Запомни это.

Он помог мне встать, и его рука ещё секунду лежала на моей талии, прежде чем он отпустил меня.
— Иди, отдохни. Погуляй в саду. Я тебя найду позже.

Я послушалась. Сад был огромным и казался бесконечным. Я бродила по гравийным дорожкам, вдыхая ароматы роз, лаванды и цитрусовых. Прошла мимо бассейна, где вода казалась кристально чистой, и вышла к небольшой оливковой роще. Солнце припекало, но под сенью деревьев было прохладно. Я прислонилась к старому, причудливо изогнутому стволу и закрыла глаза. Здесь, в этой тишине, было легко забыть о прошлом. О тюрьме, о страхах, о родителях.

Внезапно я услышала лай. Резкий, радостный. Из зарослей самшита выскочил огромный, но явно ещё молодой немецкий дог. Он был угольно-чёрным, с умными карими глазами. Пёс, не испытывая ни малейшего страха, подбежал ко мне и ткнулся мокрым носом в мою ладонь.

Я засмеялась. Это был первый по-настоящему лёгкий, счастливый звук, который я издала за последние недели. Я потрепала его за ушами, и он тут же повалился на спину, предлагая почесать живот.

— Кажется, Неро тебя одобрил, — раздался знакомый голос.

Я вздрогнула и обернулась. Данте стоял в нескольких метрах, наблюдая за нами. На его лице играла та самая, редкая, почти невидимая улыбка.

— Это твой пёс? — спросила я, продолжая чесать Неро.

— Теперь наш, — поправил он, подходя ближе. — Я приобрёл его для охраны поместья, но, похоже, его истинное призвание – развлекать тебя.

Он опустился на корточки рядом со мной, и Неро тут же переключил своё внимание на него, тычась мордой в его грудь. Данте не оттолкнул его, а потрепал по загривку. Видеть этого могущественного, опасного человека, такого нежного с животным, было невероятно трогательно. Это показывало другую его грань. Ту, что была скрыта за слоями стали и власти.

— Он прекрасный, — сказала я.

— Как и его хозяйка, — парировал он, поднимая на меня глаза.

Наши взгляды встретились. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву олив, играли в его зелёных глазах, делая их почти прозрачными. Воздух между нами снова сгустился, наполнился невысказанными словами. Он медленно поднял руку и провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Это было быстрое, почти мимолётное прикосновение, но оно обожгло меня.

— Ты... ты всегда так говоришь с женщинами? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела. Это прозвучало глупо и уязвимо.

Его лицо стало серьёзным. Улыбка исчезла.
— Нет, Лорелей. Никогда. — Он встал, отряхивая брюки. — У меня не было женщин. Не в том смысле, о котором ты подумала. Были мимолётные связи. Ничего больше. Никогда.

Его откровенность ошеломила меня. В его мире, полном соблазнов и власти, это казалось невероятным.

— Почему? — прошептала я.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была вся его боль, всё его одиночество.
— Потому что я не видел смысла. Потому что я не верил, что кто-то может захотеть меня... настоящего. А не Данте Руссо, Дона. До тебя.

Он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с виляющим хвостом Неро и с кашей в голове. Его слова эхом отдавались во мне. «До тебя». Они звучали как признание. Самое настоящее и самое пугающее.

Часть III: Библиотека и первое доверие

Вечером я не смогла усидеть в своей комнате. Меня тянуло в библиотеку. Та тишина и запах книг были единственным, что напоминало мне о моей прежней, академической жизни. О чём-то знакомом.

Я поднялась на галерею. Книги стояли в идеальном порядке, по алфавиту и темам. Я нашла секцию с итальянской поэзией и потянулась за знакомым томом Петрарки. Той самой книгой, что он дал мне в тюремной библиотеке.

— Нашла то, что искала? — раздался его голос внизу.

Я вздрогнула и обернулась. Он стоял посреди зала, засунув руки в карманы брюк. На нём не было пиджака, лишь простая тёмная футболка, обтягивающая рельеф его торса.

— Я... просто скучала по книгам, — сказала я, спускаясь по винтовой лестнице.

— Эта библиотека в твоём распоряжении, — он жестом обвёл полки. — Как и всё остальное.

Я подошла к нему, держа том Петрарки в руках.
— Спасибо. За всё.

Он не ответил, лишь смотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, задумчивым.
— Ты боишься меня, Лорелей? — вдруг спросил он прямо. — Сейчас. В этот момент.

Я задумалась. Боялась ли? Да, но это был сложный страх. Не животный ужас, а скорее благоговейный трепет перед силой, которую он олицетворял, и перед той властью, что он имел надо мной.

— Нет, — наконец выдохнула я. — Не сейчас. Сейчас я... я не знаю, что я чувствую.

— Это честно, — кивнул он. Он подошёл к одному из стеллажей и достал старую, потрёпанную книгу. — Вот. Думаю, тебе будет интересно.

Я взяла её. Это был роман Умберто Эко «Имя розы».
— Я читала его в университете, — улыбнулась я.

— Тогда перечитай. Здесь, в этой библиотеке, он звучит иначе.

Мы стояли в нескольких шагах друг от друга. Тишина библиотеки была особой, глубокой и насыщенной. Он смотрел на меня, и я видела в его глазах не только желание – оно было, горячее и неоспоримое, – но и нерешительность. Как будто он боялся спугнуть этот хрупкий момент.

— Ты задала мне вопрос утром, — тихо сказал он. — О женщинах. Позволь и мне задать вопрос тебе. Ты... ты была с кем-то?

Вопрос застал меня врасплох. Я покраснела, опустив глаза.
— Нет. Не в том смысле, о котором ты, наверное, подумал. Были... попытки. Студенческие романы. Неуклюжие, нелепые. Никто... никто не видел во мне то, что видишь ты. Никто не хотел... меня. Настоящую. Они хотели милую, удобную девушку. А когда понимали, что со мной не так, что я... сложная, они уходили.

Я выложила это, чувствуя, как горит лицо. Это было унизительно – признаваться в своей неопытности и неудачах такому мужчине, как он.

Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Теперь я чувствовала исходящее от него тепло, его запах – мыло, кожа и что-то неуловимо мужское.
— Они были слепы и глупы, — прошептал он, и его голос был низким, вибрирующим. — Они не видели сокровища, которое держали в руках. Их потеря. Моя удача.

Он медленно, давая мне время отступить, поднял руку и коснулся моего лица. На этот раз его пальцы не просто скользнули по коже, а задержались на ней. Большой палец провёл по моей нижней губе. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от его глаз. В них бушевала буря. Желание, борьба, страх.

— Я не буду торопить тебя, Лорелей, — сказал он, и каждое слово было обетом. — Я не стану брать силой то, что не отдано добровольно. Ты должна прийти ко мне сама. Когда будешь готова.

Он наклонился, и я зажмурилась, ожидая поцелуя. Но его губы коснулись не моих губ, а моего лба. Тёплый, нежный, почти отеческий поцелуй, который, однако, сжёг меня дотла. В нём было столько обещаний, столько недосказанной нежности, что слёзы выступили у меня на глазах.

Когда он отстранился, я была совершенно разбита. Мои ноги подкашивались, сердце бешено колотилось, но уже не от страха, а от переполнявших меня эмоций.

— Иди спать, птенчик, — сказал он, и его голос снова приобрёл лёгкую, властную нотку. — Завтра будет новый день.

Он развернулся и ушёл, оставив меня одну в огромной, тихой библиотеке с томом Петрарки в дрожащих руках и с его поцелуем на лбу, который горел, как клеймо.

Я стояла так, возможно, минуту, возможно, десять. Потом медленно поднялась к себе в комнату. Неро ждал меня у двери, словно назначенный Данте страж. Я впустила его, и он улёгся на ковёр у моей кровати.

Ложась спать, я прикоснулась пальцами ко лбу. Я всё ещё чувствовала прикосновение его губ. Он дал мне пространство. Он уважал мои границы. Он... заботился.

И в тот момент, глядя в тёмный потолок и слушая ровное дыхание собаки, я поняла, что больше не боюсь своих чувств. Да, он был опасен. Да, его мир был тёмным. Но он был честен со мной. Более честен, чем кто-либо в моей жизни.

И я... я была готова. Готова сделать шаг. Не сейчас, не завтра. Но скоро. Потому что я любила его. Безумно, безрассудно и вопреки всему.

Часть IV: Ужин наедине и первый шаг

На следующий день я проснулась с новым чувством – решимостью. Я не хотела больше быть пассивной участницей своей жизни. Я хотела понять его. Хотела быть рядом с ним не как испуганная птичка, а как... как женщина, которая его выбирает.

Я провела утро с Неро в саду, потом плавала в бассейне. Вода была прохладной и освежающей. Я чувствовала, как моё тело, долгое время бывшее источником стыда и боли, начинает оживать, наполняться силой. Я ела с аппетитом, наслаждаясь едой, которую готовил личный повар Данте.

Вечером Мария сообщила мне, что ужин будет подаваться в зимнем саду. Только для нас двоих.

Я надела одно из платьев, что висели в гардеробной – лёгкое, цвета морской волны, с открытыми плечами. Оно подчёркивало загар, который я начала приобретать, и делало мои глаза ярче. Я нервничала, но это было приятное, трепетное волнение.

Когда я вошла в зимний сад, он уже ждал. Стол был накрыт при свечах, их пламя отражалось в стеклянных стенах, за которыми сгущались сумерки. Он встал при моём появлении. На нём был тёмный костюм, но без галстука, рубашка была расстёгнута. Он выглядел... потрясающе. Опасным и неотразимым.

— Ты выглядишь ослепительно, — сказал он, подходя и отодвигая для меня стул.

— Спасибо, — прошептала я, садясь.

Ужин был изысканным, но лёгким. Рыба с овощами, местное белое вино, которым я решила рискнуть, сделав небольшой глоток. Данте рассказывал мне о поместье, о Сицилии, о своих планах на виноградники. Он говорил как бизнесмен, но я видела в нём не только расчёт, а настоящую страсть к своей земле.

— Завтра я покажу тебе кое-что, — сказал он, откладывая вилку. — Место, где я бываю, когда нужно подумать.

— Я бы хотела это увидеть, — улыбнулась я.

Мы замолчали, слушая стрекот цикад за стеклом. Свечи отбрасывали танцующие тени на его лицо, смягчая суровые черты.

— Ты не спрашиваешь о делах, — заметил он. — О том, что происходит за пределами этих стен.

— Я не хочу знать, — честно ответила я. — Не сейчас. Сейчас я хочу знать только тебя. Того, кто ты здесь.

Он смотрел на меня через пламя свечи, и в его глазах было что-то новое. Уважение, может быть.
— Ты удивительная, Лорелей. После всего, что ты пережила... ты находишь в себе силы доверять. Видеть свет.

— Я вижу свет в тебе, Данте, — выдохнула я. — Тот, что скрыт глубоко внутри.

Он встал из-за стола и подошёл ко мне. Он был таким высоким, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом.
— Ты уверена в том, что говоришь? — его голос был тихим, но полным напряжения. — Потому что если ты дашь мне хоть крупицу надежды, я уже не смогу отпустить тебя. Никогда.

Я поднялась с места. Моё сердце колотилось, но это был ритм свободы, а не страха. Я посмотрела прямо в его зелёные глаза.

— Я не хочу, чтобы ты отпускал.

Это было всё, что ему было нужно. Он не стал целовать меня. Вместо этого он медленно, невероятно нежно, обнял меня. Его сильные руки обвили мою талию, а моя голова сама нашла место на его груди, под самым подбородком. Я прижалась к нему, чувствуя твёрдые мышцы под тонкой тканью рубашки, слыша ровный, сильный стук его сердца. Он пах так, как должен пахнуть мужчина – силой, безопасностью и домом.

Мы стояли так, обнявшись, среди благоухающих орхидей и трепещущего света свечей. Это был не страстный порыв, а нечто более важное – момент полного принятия и доверия. Он держал меня, как самое хрупкое и драгоценное сокровище, а я наконец-то позволила себе расслабиться в его объятиях, зная, что здесь, с ним, я в безопасности.

Он был моим монстром. Моим ангелом-хранителем. Моей судьбой.

И когда его губы наконец коснулись моих, это было не завоевание, а клятва. Обещание. Начало чего-то нового, страшного и прекрасного. Начало нашей истории.

---
Часть IV: Обет молчания и язык прикосновений

Она прижалась ко мне, и всё во мне застыло. Этот момент, эта хрупкая капитуляция, была дороже любой победы, любой сделки. Её доверие было самым ценным трофеем в моей жизни.

Я чувствовал, как её маленькое тело полностью расслабилось в моих объятиях. Она не дрожала. Не напрягалась. Она отдавалась. Добровольно. Я закрыл глаза, вдыхая запах её волос – чистый, с лёгкими нотами шампуня и чего-то, что было сугубо её.

Все эти годы я строил стены. Из стали, из крови, из страха. Я думал, что они делают меня сильным. Но сейчас, держа её в руках, я понимал – настоящая сила была в этом. В возможности быть уязвимым. В возможности доверять.

Её слова «Я не хочу, чтобы ты отпускал» прозвучали для меня как приговор. Счастливый. Она не боялась моей одержимости. Она принимала её. Более того, она отвечала на неё.

Когда мои губы коснулись её, это был не голод хищника. Это было благоговение. Её губы были мягкими, тёплыми, немного неуверенными. Я боялся напугать её, поэтому был нежен, почти робок. Но когда она ответила на поцелуй, её руки обвили мою шею, прижимаясь ко мне ближе, во мне что-то сорвалось с цепи.

Это была не страсть. Это было признание. Признание в том, что я принадлежу ей так же безраздельно, как она принадлежит мне. Что все мои правила, вся моя власть, всё моё прошлое – ничто по сравнению с этим моментом.

Я оторвался, чтобы перевести дыхание. Её глаза были тёмными, полными влаги и доверия. На её губах играла робкая улыбка.

— Ты уверена? — снова спросил я, давая ей последний шанс отступить.

— Да, — прошептала она. — Я уверена.

Я подхватил её на руки. Она была легка, как пух, и хрупка, как тростник на ветру. Я нёс её по бесконечным, залитым мягким светом коридорам моего поместья, и каждый мой шаг был отмерен с ювелирной точностью, чтобы не нарушить тот хрупкий мир, что установился между нами. Её руки обвили мою шею, её лицо было прижато к моей груди, и я чувствовал горячее дыхание сквозь тонкую ткань рубашки. Она не произнесла ни слова, но её молчание было громче любого согласия. Это была капитуляция. Доверчивая, полная, безоговорочная.

Дверь в мои апартаменты была массивной, из тёмного дуба. Я толкнул её плечом, и она бесшумно отворилась. Я вошёл в свою цитадель – место, куда до неё не ступала нога ни одной женщины. Воздух здесь был другим – не пропитанным её цветочными духами, а строгим, мужским, с примесью сигарного дыма, кожи и старого дерева.

Я не стал зажигать основной свет. Лишь мягкая подсветка вдоль плинтусов и луна за огромным панорамным окном, выходящим на тёмное, бескрайнее море, озаряли пространство. Моя спальня была просторной и аскетичной: огромная кровать с тёмным деревянным изголовьем, покрытая простым серым одеялом, пара кресел, тяжёлый письменный стол. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы отвлечь от главного.

Я медленно, словно совершая ритуал, опустил её на край кровати. Её ноги едва коснулись пола. Она сидела, запрокинув голову, и смотрела на меня своими огромными янтарными глазами, в которых смешались страх, доверие и то самое, загадочное ожидание, что сводило меня с ума с самого первого дня. Свет луны выхватывал из полумрака её лицо, шею, обнажённые плечи. Она была самой прекрасной сущностью, которую я когда-либо видел.

Я опустился перед ней на колени. Поза подчинения. Та, в которую я никогда ни перед кем не становился. Но для неё – всё. Я взял её маленькие, холодные руки в свои.

— Лорелей, — мой голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. — Ты знаешь, что сейчас может произойти?

Она кивнула, не отрывая от меня взгляда.
— Да.

— Ты... — я сглотнул, подбирая слова. Это было сложнее, чем отдавать приказ о казни. — У меня не было... опыта. В том, чтобы быть нежным. В том, чтобы заботиться о чьих-то чувствах в такие моменты. Я могу ошибиться. Я могу напугать тебя, даже не желая этого.

— Я знаю, — прошептала она. — Но я доверяю тебе.

Её слова были бальзамом на мою израненную душу. Но мне нужна была абсолютная ясность. Полный контроль над ситуацией, чтобы защитить её даже от самого себя.

— Тогда мы должны установить правила, — сказал я, проводя большими пальцами по её костяшкам. — Мои правила. Первое: ты всегда, в любой момент, можешь остановить меня. Одним словом. Любым. Но лучше, если это будет одно, специальное слово. То, что ты не используешь в обычной жизни. Стоп-слово. Назови его.

Она задумалась, её брови сдвинулись. Я видел, как работает её ум.
— «Монте», — наконец сказала она. — Как гора. Потому что ты... ты для меня как гора. Нерушимый и вечный. И если я скажу «Монте», это будет значить, что мне нужно, чтобы ты остановился и стал моей опорой.

Что-то острое и горячее кольнуло меня в груди. Она не выбрала что-то отстранённое. Она выбрала слово, связанное со мной. С моей сущностью в её глазах.

— «Монте», — повторил я, впитывая в себя звучание этого слова на её устах. — Хорошо. Второе правило: говори мне всё, что чувствуешь. Что нравится. Что нет. Никакой лжи. Никаких утаиваний. Я не могу читать твои мысли, птичка. Но я хочу знать каждую из них.

— Я... я постараюсь, — она смущённо опустила глаза. — Я никогда... я не знаю, что мне может нравиться. У меня не было... возможности узнать это.

— Тогда мы узнаем вместе, — пообещал я. — И последнее. Ты скажешь мне сейчас, прямо сейчас, чего ты боишься. Чего ты не хочешь. Каковы твои границы.

Она глубоко вздохнула, её пальцы слегка сжали мои.
— Я... я боюсь боли. Грубости. Я боюсь, что ты разочаруешься во мне. Что я окажусь... недостаточно хороша. Неопытна. Глупа. И... — она замолчала, и её щёки покрылись алым румянцем. — Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня... на всё моё тело... при ярком свете. Оно... оно не идеально.

Каждое её слово было как удар хлыста по моей совести. Кто-то, какой-то ничтожный червь, заставил её стыдиться самой себя. Заставил её поверить, что её естественное, прекрасное тело может быть «недостаточно хорошим».

— Хорошо, — я поднял её руку к своим губам и прикоснулся к её пальцам. — Никакой боли. Никакой грубости. Никакого разочарования. Ты для меня совершенство, Лорелей. В каждой своей частичке. А свет... — я жестом отключил и подсветку, погрузив комнату в почти полную тьму, нарушаемую лишь лунным серебром. — Теперь только луна. Она не осуждает. Она лишь освещает красоту.

Я почувствовал, как она расслабилась. Её плечи опустились.

— А что... что ты любишь? — робко спросила она. — В... в этом?

Вопрос застал меня врасплох. Что я любил? Власть. Контроль. Покорность. Но это было в том мире, с теми женщинами. С ней всё было иначе.

— Я люблю, — начал я медленно, подбирая слова, — когда ты смотришь на меня так, как сейчас. С доверием. Я люблю твою искренность. Я люблю твой запах. Звук твоего голоса. Я люблю чувствовать, как ты отзываешься на мои прикосновения. Всё остальное... всё остальное не имеет значения. Только ты.

Я видел, как её глаза наполняются слезами. Она не плакала, просто влага блестела в лунном свете.

— Я готова, Данте, — прошептала она.

Это было всё, что мне было нужно. Я медленно, давая ей время осознать каждый момент, наклонился и прикоснулся губами к её губам. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй обещания. Нежный, исследующий, почти целомудренный. Её губы были мягкими, слегка приоткрытыми, и они ответили мне с той же осторожной нежностью.

Я оторвался и посмотрел ей в глаза.
— Мы не торопимся, птенчик. Вся ночь в нашем распоряжении.

Я снова поцеловал её, на этот раз чуть увереннее. Мои руки поднялись, чтобы коснуться её лица, провести по линии челюсти, погрузиться в её короткие, мягкие волосы. Она вздохнула, и её руки потянулись ко мне, обвивая мою шею, притягивая ближе.

Поцелуй углублялся. От нежности к робкому интересу, а затем к первому проблеску настоящего желания. Я чувствовал, как её тело начинает отвечать мне, как оно плавится под моими ладонями. Я скользнул губами по её щеке к шее, к той чувствительной точке за ухом, о которой прочитал в какой-то книге, желая доставить ей удовольствие. Она вздрогнула и издала тихий, прерывистый стон. Музыка.

— Нравится? — прошептал я ей в ухо.

— Да, — её ответ был больше похож на выдох.

Я продолжал свой медленный, тщательный путь. Мои губы и язык исследовали её шею, ключицы, обнажённые плечи. Мои руки скользили по её спине, ощущая под тонкой тканью платья хрупкость её позвоночника, напряжение лопаток. Я чувствовал, как она постепенно раскрывается, как её страх уступает место новым, неизведанным ощущениям.

— Данте... — она прошептала моё имя, и в нём была мольба.

— Я здесь, — я оторвался, чтобы посмотреть на неё. Её глаза были тёмными, полными тумана желания. — Скажи, что ты хочешь.

— Я не знаю... Просто... не останавливайся.

Это было всё, что мне было нужно. Мои пальцы нашли молнию на её платье. Я поймал её взгляд, спрашивая разрешения. Она кивнула, почти незаметно.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, расстегнул молнию. Шёлк с шелестом разошёлся, обнажая её кожу. Я помогал ей снять платье, и вот оно упало на пол бесформенным облаком. На ней осталось только простое белое хлопковое бельё. Лифчик и трусики. Скромные, девичьи.

Она сидела передо мной, слегка ссутулившись, пытаясь прикрыться руками. Её грудь, не большая, но упругая и идеальной формы, высоко поднималась от учащённого дыхания. Её талия была форменной, а бёдра – пышными, соблазнительными. Она была воплощением женственности. И совершенно прекрасна.

— Не прячься, — попросил я, и мой голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Пожалуйста. Позволь мне смотреть.

Она медленно, невероятно медленно, опустила руки. Она сидела передо мной, обнажённая в лунном свете, и её тело было картиной, от которой перехватывало дыхание. Я смотрел, впитывая каждую деталь: изгибы, тени, мягкий свет на её коже. Я видел ту самую, мнимую неидеальность – лёгкую выпуклость животика, которую она так ненавидела, и видел в ней лишь ещё одно доказательство её естественной, живой красоты.

— Ты божественна, — прошептал я, и это была не лесть, а констатация факта. — Каждый сантиметр.

Я протянул руку и коснулся её живота. Кожа была гладкой, тёплой. Она вздрогнула, но не отпрянула. Мои пальцы мягко провели по этой мягкой выпуклости, и я почувствовал, как под ней напрягаются мышцы.

— Вот это, — сказал я, глядя прямо в её глаза. — Это часть тебя. Та, что делает тебя женщиной. Та, что я обожаю.

Слёзы, наконец, покатились по её щекам. Но это были не слёзы стыда. Это были слёзы облегчения. Принятия.

Я наклонился и прикоснулся губами к её животу. Нежно, почти благоговейно. Она ахнула, и её руки вцепились в мои плечи.

— Данте...

Это было всё, что я хотел слышать. Мои поцелуи стали смелее. Я перемещался по её животу, чувствуя, как он вздымается под моими губами. Мои руки скользили по её бокам, к спине, к застёжке лифчика. Я расстегнул её одним движением. Он упал, освобождая её грудь.

Я замер, глядя на неё. Её грудь была совершенной. Небольшие, упругие, с тёмно-розовыми, нежными ареолами. Я боялся прикоснуться, боялся осквернить такую красоту.

— Можно? — спросил я, мои пальцы замерли в сантиметре от её кожи.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Я коснулся. Сначала кончиками пальцев. Её кожа была как шёлк, горячая и живая. Затем я накрыл её грудь всей ладонью. Она идеально легла в мою руку. Я почувствовал, как под моей ладонью твердеет её сосок. Она зажмурилась и откинула голову назад с тихим стоном.

— Боже, Данте... вот это... мне нравится...

Её слова были лучшим поощрением. Я наклонился и взял её сосок в рот. Сначала нежно, лаская его языком, затем чуть более напорственно, но всё ещё контролируя каждое движение. Она закричала, её пальцы впились в мои волосы, прижимая меня ближе. Её тело выгнулось, предлагая себя мне.

Я ласкал её грудь, переходя от одной к другой, пока она не начала метаться подо мной, её стоны становились всё громче и отчаяннее. Моя собственная потребность была огненным шаром внизу живота, но я держал её в ежовых рукавицах. Сейчас было её время. Её удовольствие.

Мои поцелуи и ласки опускались ниже. К её животу, к той самой, ненавистной ей выпуклости, которую я покрывал поцелуями, шепча, как она прекрасна. К её бёдрам. Я чувствовал, как она вся дрожит, как её тело становится влажным от возбуждения даже через ткань трусиков.

— Данте, пожалуйста... — она бормотала, её слова терялись в стонах.

Я медленно, глядя ей в глаза, провёл пальцами по резинке её трусиков. Она замерла, её взгляд стал испуганным, но не отказывающим.

— Последний барьер, птичка, — прошептал я. — Разрешишь?

Она кивнула, сглотнув. Я снял с неё последнюю одежду. И вот она лежала передо мной полностью обнажённая, сияющая в лунном свете, вся открытая и уязвимая. Я смотрел на неё, и моё сердце готово было разорваться от переполнявших его чувств – желания, нежности, одержимости, любви.

Я протянул руку, чтобы прикоснуться к самой сокровенной части её, чтобы продолжить ласкать её, но...

Внезапно её дыхание изменилось. Из прерывистого и страстного оно стало частым, поверхностным. Её глаза, ещё секунду назад полные тумана, расширились от чистого, животного ужаса. Она резко села, отпрянув от меня, и прижала руки к груди.

— Нет... — прошептала она. — Нет, нет, нет...

Её лицо побелело. Губы посинели. Она начала трястись, её тело содрогалось в мелкой, неконтролируемой дрожи.

— Лорелей? — я тут же отстранился, давая ей пространство. Моё собственное желание мгновенно испарилось, сменившись леденящим ужасом. — Что случилось? Птичка, посмотри на меня!

Она не слышала меня. Её взгляд был остекленевшим, устремлённым в никуда. Она хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

— Сердце... — она с трудом выдавила. — Болит... Я не могу... дышать...

Паническая атака. Доктор Леонти предупреждал. Сильный стресс. Положительный или отрицательный – не имело значения. Её нервная система, истощённая годами тревоги и РПП, дала сбой в самый неподходящий момент.

«Монте». Она не сказала стоп-слово. Она была не в состоянии его сказать. Но это не имело значения. Её тело кричало его за неё.

Я действовал на автопилоте. Все мысли, все желания ушли. Остался лишь холодный, ясный расчёт, направленный на спасение того, что было мне дороже жизни.

— Всё хорошо, — мой голос стал ровным, властным, но без угрозы. Тон командира, который берёт управление на себя в кризисной ситуации. — Ты в безопасности. Со мной. Дыши со мной, Лорелей. Смотри на меня.

Я сел перед ней, не прикасаясь к ней, и сделал глубокий, медленный вдох, показывая пример.
— Вдох... через нос. Медленно. Давай вместе.

Она попыталась, но её дыхание сбилось.
— Не могу...

— Можешь, — я сказал твёрдо. — Ты сильнее этого. Вдох. Раз-два-три-четыре.

Я продолжал дышать, глядя ей прямо в глаза, силой своей воли пытаясь вытащить её из пучины паники. Через несколько бесконечных секунд её взгляд сфокусировался на мне. Она уставилась на мои губы, повторяя за мной.

— Хорошо, — я кивнул. — Теперь выдох. Медленно. Через рот.

Мы дышали вместе. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Её дрожь понемногу начала стихать, цвет лица стал менее мертвенным. Но боль в сердце, судя по её сжавшимся пальцам, не утихала.

— Лекарство, — сказал я. — Где оно?

— В... в моей комнате... на тумбочке...

Я тут же встал и вышел в коридор. Я не бежал, я летел. Каждая секунда промедления была пыткой. Я ворвался в её комнату, схватил пузырёк с каплями и стакан воды и так же стремительно вернулся.

Она сидела в той же позе, сгорбившись, но уже дышала чуть ровнее. Я накапал ей нужную дозу, поднёс стакан к её губам и помог сделать глоток. Она выпила, поморщившись от горького вкуса.

— Ложись, — мягко, но настойчиво я уложил её на подушки и накрыл одеялом. Её тело было влажным от холодного пота. — Всё хорошо. Лекарство подействует быстро.

Я сел на край кровали, не решаясь прикоснуться к ней, и просто смотрел на неё, отслеживая каждый её вдох и выдох. Через несколько минут её дыхание окончательно выровнялось, дрожь прекратилась, и она слабо потянулась ко мне.

— Данте... прости...

— Ничего не прости, — я перебил её, наконец позволив себе взять её руку. Её пальцы были ледяными. — Это не твоя вина. Никогда не извиняйся за это.

— Я всё испортила... — в её голосе послышались слёзы.

— Ничего не испорчено, — я сказал твёрдо. — Абсолютно ничего. Мы просто... сделали паузу. Самую важную паузу.

Я лёг рядом с ней поверх одеяла, не раздеваясь, и притянул её к себе. Она прижалась ко мне, зарывшись лицом в мою грудь, и я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, а сердцебиение приходит в норму.

Мы лежали так в тишине. Луна плыла за окном. Никакой страсти. Никакого желания. Только она, я и тихий шёпот нашего дыхания.

— Я испугался, — признался я наконец, целуя её макушку. — Как никогда в жизни.

— Я тоже, — прошептала она. — Мне показалось... мне показалось, что я умираю. И... и я подумала, что не хочу умирать, так и не познав тебя по-настоящему.

Её слова снова сжали моё сердство. Но на этот раз не болью, а новой, всепоглощающей решимостью.

— Ты познаешь, — пообещал я ей. — Когда захочешь. Если захочешь. Не сегодня. Не сейчас. Сейчас ты просто спи. Я здесь. Я никуда не уйду.

Она кивнула, и через некоторое время её дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула. Я лежал, держа её в объятиях, и слушал, как бьётся её сердце. Оно билось ровно. Спокойно.

Я смотрел в потолок и думал. Думал о её хрупкости. О её силе. О её страхах. И о своей новой миссии. Быть не только её любовником. Быть её защитником. Её целителем. Её скалой.

Она была моим птенчиком с подрезанными крыльями. И я поклялся, что не только защищу её от любого ветра, но и помогу ей снова взлететь. Как бы долго это ни заняло.

Её доверие было дано мне. И я скорее умру, чем предам его. Даже если это доверие означало вечную борьбу с её собственными демонами и с моей собственной, всепоглощающей потребностью обладать ей целиком и полностью.

Сейчас было достаточно просто держать её на руках. Быть её «Монте». Её горой. И в этой рти было больше силы и смысла, чем во всей моей предыдущей жизни, полной власти и насилия.