Глава 4: Бархат и сталь
Часть I: Лорелей – Эхо тишины и шепот пера
Тишина в моей комнате в общежитии была иной, нежели в тюрьме. Там она была тяжёлой, гнетущей, наполненной скрытыми угрозами и стонами заточённых за стенами душ. Здесь же она была просто... пустотой. Безжизненной и холодной, как этот каменный остров, окружённый со всех сторон равнодушным, бескрайним морем.
Я сидела на краю кровати, закутавшись в старый, потертый плед, который взяла с собой из дома – единственную вещь, хранившую тепло бабушкиных объятий. Но сегодня даже он не помогал. Внутри меня была такая же ледяная пустота, как и снаружи. День, начавшийся с привычного, липкого страха, завершился чем-то совершенно немыслимым, что не укладывалось в голове.
На столе, рядом с потрёпанным ноутбуком и стопкой анкет, лежали два предмета, которые казались инородными телами в моём убогом быту. Изящное, чёрное, отполированное до зеркального блеска каллиграфическое перо. И лист плотного пергамента, испещрённый ровными, уверенными строками.
Подарок. Нет, не подарок. Послание.
Мои пальцы, всё ещё дрожащие от пережитого волнения, потянулись к нему. Я снова развернула его, боясь повредить хрупкую бумагу. Запах качественных чернил, кожи и чего-то ещё, неуловимого, мужского, щекотал ноздри. Я начала читать. Вслух, шепотом, чтобы лучше прочувствовать каждое слово, вложенный в них смысл.
«Море за моим окном – единственный свидетель. Оно шепчет о свободе, которой нет, и о неволе, которую я выбрал сам. Оно бывает разным. Утром – ласковым, цвета забвения, готовым принять в свои объятия все грехи. Вечером – яростным, чёрным, как моя душа, готовым поглотить любого, кто осмелится бросить вызов его власти.
Иногда мне кажется, что я и есть это море. Спокойное с виду, но с бурей внутри. С теми, кто пытается переплыть меня, я беспощаден. Но есть те, кого я готов нести на своих волнах. Хранить. Защищать. Те, чья хрупкость напоминает мне о том, что даже в самом тёмном океане есть место для света.
Ты – этот свет, маленький маяк в моём личном аду. Ты не должна была здесь оказаться. Но раз уж это случилось, знай: пока я дышу, ни одна волна не посмеет тебя коснуться».
Я прочитала и снова. И ещё раз. Слова плавали перед глазами, наполняя пустоту внутри меня каким-то новым, тревожным и одновременно сладким чувством. Это было написано им. Тем самым человеком, чьё одно лишь имя заставляло содрогаться самых отпетых преступников. Данте Руссо. Дон. Властитель этого ада.
Но в этих строках не было ни капли той жестокости, того леденящего душу холода, что я видела в его зелёных глазах в тот первый день. Здесь была боль. Глубоко запрятанная, почти невыносимая. Одиночество, которое, как оказалось, могло быть таким же всепоглощающим, как и моё собственное. И... обещание. Обещание защиты, которое звучало одновременно как благословение и как проклятие.
«Ты – этот свет». Эти слова отзывались в моей душе жгучим, болезненным эхом. Я – свет? Я, вечно сомневающаяся, запуганная девчонка, которая не может постоять за себя, которая бежит от проблем, которая ненавидит своё отражение в зеркале? Это была насмешка. Но когда он произносил это в библиотеке, глядя на меня с той пронзительной, невыносимой серьёзностью, это звучало как самая настоящая правда.
Я вспомнила его лицо. Высокие скулы. Тёмно-коричневые, коротко стриженые волосы. И эти глаза... зелёные, как море в ясный день, но с вкраплениями серого, словно отголоски надвигающегося шторма. В них я видела и ледяную мощь, и ту самую бурю, о которой он писал. И в тот момент, когда он вручал мне этот свёрток, в них было что-то ещё. Нежность? Нет, слишком сильное слово. Скорее... признание. Признание в том, что мы, такие разные, оказались в одной лодке. Пленники. Каждый в своей клетке.
Я дотронулась до пера. Металл был прохладным и гладким. Дорогим. Таким же противоречивым, как и его хозяин. Грубый, опасный мафиозо, чьи руки, казалось, были созданы лишь для того, чтобы сжимать оружие или ломать кости, подарил мне инструмент для тончайшего искусства. Интеллектуал, скрывающийся под маской зверя.
Мои мысли путались. Страх перед ним никуда не делся. Он сидел глубоко внутри, заставляя сердце сжиматься каждый раз, когда я вспоминала ту сцену в «Блоке Зверей» или его ледяной голос, отдающий приказы. Но теперь к страху примешивалось жгучее любопытство или что-то иное что мне пока не понять. Что-то сильнее за интерес. Кто он на самом деле? Почему он, всесильный Данте Руссо, обратил внимание на меня? Из-за того, что я «похожа» на его погибшую сестру? В его досье, которое я с таким трудом нашла в сети, было лишь сухое перечисление преступлений и членов семьи. Ни слова о боли, о море за окном.
Я положила перо и пергамент обратно в ящик стола, закрыла его на ключ. Мои ладони были влажными. В горле стоял ком. Демоны моего РПП, обычно такие голосистые, притихли, оглушённые этой странной, новой реальностью. Я не думала о еде. Я думала о нём.
Внезапно в груди что-то кольнуло. Резко, коротко, как укол иглой. Я вздрогнула и прижала ладонь к сердцу. Оно билось часто-часто, выбивая нервный, тревожный ритм. Это случалось со мной и раньше, всегда в моменты сильного стресса или волнения. Я списывала это на тревожность, на нервы. Бабушка говорила, что у меня «сердце живое», что я слишком близко к сердцу принимаю всё. Но в последнее время эти уколы становились чаще. А сегодня... сегодня я перенервничала за целый год.
Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Нужно было лечь спать. Завтра новый день. Новые анкеты. И... возможно, новая встреча с ним. Мысль об этом заставила сердце снова ёкнуться, на этот раз не от боли, а от чего-то другого. От предвкушения? Нет, не может быть.
Я погасила свет и укуталась в одеяло. За окном шумело море. То самое море, которое он описал. Теперь я слушала его иначе. Оно больше не было просто частью пейзажа. Оно было его голосом. Его исповедью.
И в этом голосе, полном мощи и скорби, я слышала обещание, от которого не было спасения.
---
Часть II: Утро после бури
Сон был беспокойным и прерывистым. Мне снились зелёные глаза, смотрящие на меня из темноты, казалось он был в комнате, сидел и смотрел, и море, которое то ласково обнимало меня, то с рёвом вздымалось, грозя поглотить. Я проснулась с тяжелой головой и знакомым чувством тревоги, свившимся клубком внизу живота.
Осознание происшедшего вчера накатило на меня сразу, как ледяная волна. Подарок. Слова. Его признание. Это не было сном. В ящике стола лежали неопровержимые доказательства.
Я оделась механически, выбрав свои самые незаметные вещи – серые джинсы и простой чёрный свитер. Сегодня мне хотелось стать невидимкой, раствориться в серых стенах тюрьмы, чтобы никто не видел смятения на моём лице.
Дорога до корпуса «С» показалась бесконечной. Новый надзиратель, Конти, был полной противоположностью нервному Риччи. Высокий, сухопарый, с лицом, не выражавшим абсолютно никаких эмоций, и мёртвыми, ничего не отражающими глазами. Он шёл рядом со мной бесшумно, его присутствие было почти призрачным, но от этого не менее пугающим. Он был его человеком. Скорпио. Я слышала, как другие надзиратели называли его так. Он был частью той невидимой сети, которую Данте Руссо сплел вокруг меня. И я это замечала. Хоть и не могла это доказать но я чувствовала это.
Войдя в свой кабинет, я первым делом бросила взгляд на ящик стола. Он был заперт. Я провела по нему рукой, словно проверяя, на месте ли его содержимое. Затем села и запустила компьютер, пытаясь сосредоточиться на работе. Но цифры и фамилии в анкетах расплывались перед глазами. Я постоянно думала о том, что он может появиться в любой момент. Что дверь откроется, и он войдёт, заполнив собой всё пространство своим мощным, почти физически ощутимым присутствием.
Но утро прошло спокойно. Слишком спокойно. Антонио принёс мне завтрак – свежий йогурт с гранолой и ягодами, и чашку ароматного травяного чая. Он улыбался своей обычной, добродушной улыбкой, но в его глазах я заметила какую-то новую, почти отеческую теплоту.
— Вы сегодня хорошо выглядите, синьорина, — сказал он, ставя поднос на стол. — Отдохнувшая.
Я скептически хмыкнула про себя. Я чувствовала себя разбитой. Но, возможно, внутреннее смятение делало меня... живее? Я не знала.
— Спасибо, Антонио. Всё выглядит прекрасно.
Я заставила себя съесть несколько ложек йогурта. Еда казалась безвкусной, но я знала, что должна есть. Мои демоны, оглушённые вчерашним шоком, начали потихоньку просыпаться, и я чувствовала их привычный, назойливый шёпот: «Лишние калории. Ты станешь толще. Он увидит и разочаруется». Я начала думать о том, что могу не понравиться ему. Я оттолкнула от себя тарелку. Чай был безопаснее. Я сделала несколько глотков.
Именно в этот момент дверь моего кабинета открылась. Без стука.
Я вздрогнула и подняла глаза. На пороге стоял он.
Данте Руссо.
Он был одет в свою привычную «униформу» – идеально сидящие чёрные брюки, белую рубашку, на этот раз без пиджака. Рукава были закатаны до локтей, обнажая мощные, испещрённые татуировками предплечья. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась такая уверенная сила, что мне снова стало не хватать воздуха.
— Лорелей, — произнёс он. Его низкий, глубокий голос, казалось, вибрировал в воздухе, наполняя его электричеством.
Я вскочила с места, как провинившаяся школьница.
— Данте... — мой голос сорвался на шепот. — Доброе утро.
Его взгляд скользнул по моему лицу, затем по почти нетронутому завтраку. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, быстрое, как тень. Разочарование? Нет. Скорее, понимание.
— Вы не голодны? — спросил он, подходя ближе.
Я опустила глаза, чувствуя, как краснею.
— Я... я не очень хочу есть.
Он остановился по другую сторону стола. Я чувствовала исходящее от него тепло, запах дорогого мыла, лёгкие нотки сигарного дыма и чего-то сугубо мужского, дикого. Этот запах сводил с ума.
— Еда – это топливо, Лорелей, — сказал он тихо, но твёрдо. — Вы не можете работать на пустой желудок. Особенно здесь.
Я знала, что он прав. Но знать и делать – это разные вещи.
— Я знаю. Я... я попозже.
Он не стал настаивать. Его взгляд упал на мой рабочий стол, на анкеты.
— Как продвигается работа?
— Нормально, — солгала я. На самом деле, она не продвигалась вовсе.
— Я не для того пришёл, чтобы проверять вашу работу, — он обошёл стол и остановился так близко, что я могла разглядеть мельчайшие детали татуировок на его руках. Переплетающиеся узоры, какие-то символы, буквы. Летопись его жизни. Интересно, под рубашкой у него тоже есть тату? — Я пришёл проверить вас.
Во мне всё сжалось.
— Со мной всё в порядке.
— Враньё, — отрезал он, и в его голосе не было упрёка, лишь констатация факта. — Вы плохо спали. Вы бледны. И вы не едите. Это не «всё в порядке».
Я не нашлась, что ответить. Он видел меня насквозь. Словно я была сделана из стекла.
— Я... я прочитала ваше письмо, — перевела я тему, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Оно... очень красивое. Спасибо вам.
Его лицо смягчилось. Всего на долю секунды, но я это уловила.
— Это была просто... констатация факта. Как я вижу мир. И вас в нём.
Он помолчал, его зелёные глаза изучали моё лицо с такой интенсивностью, что мне хотелось отвернуться, спрятаться.
— Сегодня вечером, — начал он снова, и его тон стал деловым, — мне нужно покинуть тюрьму на несколько часов. Деловые вопросы.
Я удивлённо посмотрела на него. Он говорил о своём отъезде так, как будто сообщал, что выйдет в соседнюю комнату. Но он же заключённый! Пусть и самый главный.
Он, словно угадав мои мысли, усмехнулся. Это была первая улыбка, которую я видела на его лице. Она не была весёлой или доброй. Она была... властной. Полной осознания собственной силы.
— «Сан-Стефано» для меня – офис, Лорелей. Не клетка. Я остаюсь здесь, потому что мне удобно. Пока что.
От этих слов у меня закружилась голова. Он мог уйти, когда захочет. Он был здесь добровольно. И он оставался... из-за меня? Нет, не может быть. У него были свои дела. Я не могла быть причиной его нахождения здесь.
— Я понимаю, — прошептала я, хотя не понимала ничего.
— Пока меня не будет, — он вытащил из кармана брюк небольшой, тонкий смартфон. Он был чёрным, матовым, без каких-либо опознавательных знаков. Он положил его на стол передо мной. — Он будет у вас.
Я уставилась на телефон, не веря своим глазам.
— Но... это же запрещено! У стажёров не должно быть...
— Правила пишутся для тех, кто им подчиняется, — перебил он меня. Его голос снова приобрёл стальные нотки. — Я пишу правила. Для вас сейчас есть только одно правило: если что-то случится. Что угодно. Если вам будет страшно. Если кто-то посмотрит на вас не так. Если вам станет плохо. Если ваше сердце снова заболит... — он сделал паузу, и его взгляд стал таким пронзительным, что мне показалось, он видит всё. Даже те уколы в груди, о которых я никому не говорила. — Вы набираете единственный номер, запрограммированный в этом телефоне. Это мой личный номер. Я буду на том конце. Всегда.
Я не могла вымолвить ни слова. Это было слишком. Слишком странно, слишком подавляюще, слишком... интимно. Он давал мне прямой доступ к себе. Самому Данте Руссо.
— Я не могу это принять, — слабо запротестовала я. — Это слишком...
— Это необходимость, — он не позволил мне договорить. Его рука легла на телефон, и его пальцы, большие, сильные, с идеально очерченными ногтями, на секунду покрыли его. — Я не могу быть рядом каждую секунду. Но я могу быть на связи. Это не подарок, Лорелей. Это инструмент выживания. В этом месте. И для вас лично.
Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, что заставило моё сердце забиться в новом, незнакомом ритме. В нём была не просто одержимость или желание контролировать. Была... забота. Жесткая, собственническая, почти первобытная, но искренняя.
— Хорошо, — сдалась я, чувствуя, как вся воля тает под его напором. — Я... я сохраню его.
— Хорошая девочка, — прошептал он, и эти слова прозвучали как ласка, от которой по телу разбежались мурашки. Он выпрямился. — Мне пора. Помните о правиле.
Он развернулся и вышел, оставив меня наедине с диковинным устройством на столе и с кашей в голове. Я медленно, почти с благоговением, взяла телефон в руки. Он был тяжёлым, холодным. На экране горела заставка – ничего, кроме цифр времени. Я провела пальцем по стеклу. Экран разблокировался. В списке контактов был только один номер. Под ним было одно слово: «Данте».
Я положила телефон рядом с клавиатурой. Теперь он лежал там, как немой свидетель нашей странной связи, как амулет, обещающий защиту и одновременно напоминающий о той власти, что сомкнулась вокруг меня.
Весь оставшийся день я провела в состоянии нервного, взвинченного ожидания. Каждый шорох за дверью заставлял меня вздрагивать. Я постоянно поглядывала на телефон, словно ожидая, что он зазвонит. Но он молчал.
Антонио принёс обед – лёгкий суп-пюре и салат. На этот раз я съела почти всё, чувствуя на себе невидимый, но ощутимый контроль со стороны Данте. Он как будто наблюдал за мной, даже отсутствуя.
После обеда я попыталась сосредоточиться на работе, и у меня даже стало что-то получаться. Мысли о Данте, о его подарке, о телефоне отступали, уступая место скучным цифрам и статистике. Я почти погрузилась в работу, когда...
Дверь кабинета с силой распахнулась, и на пороге появился тот самый тип, которого я ненавидела больше всего. Алессандро Фаббри. Бывший банкир, с самодовольной, масляной улыбкой и глазами, которые смотрели на меня как на товар.
— Синьорина Эванс! — просипел он, заходя внутрь без приглашения. — Какая удача застать вас одну!
Я замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Надзиратель Конти, обычно дежуривший неподалёку, куда-то исчез.
— Синьор Фаббри, мой рабочий день ещё не окончен, — попыталась я сказать твёрдо, но мой голос прозвучал слабо и дрожаще.
— О, пустяки! — он махнул рукой и подошёл ближе, нарушая моё личное пространство. Его взгляд скользнул по моей груди, затем по губам. — Я слышал, вы пользуетесь... особым вниманием со стороны нашего уважаемого Дона. Это открывает определённые возможности, не так ли?
— Я не знаю, о чём вы, — я отступила к столу, нащупывая рукой край столешницы. Сердце забилось чаще.
— О, не скромничайте! — он ухмыльнулся. — Весь корпус говорит, что Руссо приставил к вам свою личную охрану. И что он... навещает вас. Интересно, чем вы его так привлекли? — Его взгляд снова стал оценивающим, грязным. — Вашей... милой внешностью? Или чем-то более... ощутимым?
Он сделал шаг вперёд и протянул руку, чтобы дотронуться до моих волос. Я отшатнулась с тихим вскриком, и моя рука случайно задела стакан с водой. Он с грохотом упал на пол, разбившись на осколки.
— Ну, не надо так нервничать, красавица! — Фаббри засмеялся, но в его глазах вспыхнуло раздражение. — Я просто хочу поговорить по-дружески. Возможно, мы могли бы... договориться. Вы – со мной, а я обеспечу вам покровительство, когда Руссо наскучит вами. А он всем скоро наскучивает.
Его слова были как плевок в душу. Они пробудили во мне старые, детские страхи – страх перед хулиганами в школе, перед пьяными дядями на улице, перед всеми, кто считал, что может безнаказанно нарушать мои границы. Паника, холодная и липкая, поднялась по горлу. Я чувствовала, как темнеет в глазах.
И тут мой взгляд упал на телефон. Чёрный, безмолвный, лежащий на столе.
«Если что-то случится. Что угодно. Если вам будет страшно. Если кто-то посмотрит на вас не так...»
Голос Данте звучал у меня в голове, ясный и властный.
Фаббри снова попытался ко мне прикоснуться.
— Перестань дурачиться, девочка. Ты же знаешь, что хочешь...
Я рванулась вперёд, схватила телефон и, не глядя, с дрожащими пальцами, нажала единственную кнопку вызова. Я поднесла трубку к уху. Сигналы были ровными, монотонными.
Фаббри замер, ухмылка сползла с его лица.
— Что это? Что ты делаешь?
Один гудок. Два. Три.
На другом конце линии послышались щелчок, а затем – низкий, знакомый голос, который даже через статику связи резал слух своей неоспоримой властью.
— Лорелей?
Это был он. Данте.
У меня перехватило дыхание. Я не могла вымолвить ни слова. Слёзы катились по моим щекам.
— Лорелей, ты там? — его голос стал резче, в нём зазвучала сталь. — Говори. Что случилось?
— Он... он здесь, — прошептала я, с трудом выдавливая из себя слова. — Фаббри... он не уходит...
Я услышала на том конце какое-то движение, быстрый, отрывистый разговор на итальянском. Голос Данте прозвучал снова, тихий, но такой опасный, что мурашки побежали по коже даже у меня.
— Дай ему трубку. Сейчас же.
Я, не глядя на Фаббри, протянула ему телефон. Его лицо стало серым, маска самодовольства мгновенно исчезла, сменившись животным страхом. Он медленно, будто боялся обжечься, взял аппарат.
— Слушаю... — его голос дрожал.
Я не слышала, что говорил Данте на том конце, но видела, как Фаббри меняется в лице. Он побледнел ещё сильнее, его рука, держащая телефон, задрожала. Он начал что-то бормотать, оправдываться.
— Синьор Руссо, я... это недоразумение... я просто... прошу прощения! Клянусь, больше никогда!..
Он замолчал, слушая. Его глаза стали стеклянными от ужаса. Он кивал, как марионетка.
— Да, синьор. Понял, синьор. Сейчас же.
Он протянул мне телефон обратно, его пальцы были ледяными. Он не смотрел на меня. Он просто развернулся и почти побежал к двери, споткнувшись о порог.
Я стояла, прислонившись к столу, и не могла пошевелиться. В ушах стояла тишина. Я медленно поднесла телефон к уху.
— Данте? — тихо позвала я.
— Всё в порядке? — его голос снова был в трубке. Твёрдый, но без той убийственной холодности, что была секунду назад.
— Да... да, он ушёл.
— Хорошо. Запри дверь. Никого не впускай, пока не придёт Конти. Он будет рядом через две минуты.
— Хорошо, — я механически выполнила его указание, повернув ключ в замке. — Ты... ты где?
— Я уже в пути. Вернусь через час. Ты в безопасности. Я позаботился об этом.
«Позаботился». Эти слова звучали так просто. Но за ними стояла целая вселенная власти и насилия. Я не хотела знать, что именно он сказал Фаббри. И что с ним теперь будет.
— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как по мне бегут мурашки. Благодарность смешивалась с ужасом. Он снова меня спас. Но какой ценой?
— Я сказал, не благодари. Это моя обязанность. Теперь отдохни. Выпей воды. Я скоро буду.
Он положил трубку. Я стояла посреди кабинета, сжимая в руке телефон, и слушала, как бьётся моё сердце. Оно выскакивало из груди. Адреналин, страх, облегчение – всё это смешалось в один клубок, который сдавливал горло и затуманивал сознание.
Я доплелась до стула и опустилась на него. Руки дрожали. Я попыталась сделать глоток воды, но не смогла. Внезапно в груди снова кольнуло. На этот раз сильнее. Я ахнула и прижала ладонь к сердцу. Боль была острой, колющей, как будто кто-то вонзил мне в грудь раскалённую иглу.
Я зажмурилась, пытаясь перевести дыхание. «Не сейчас, пожалуйста, не сейчас...»
Но боль не утихала. Она нарастала, распространяясь горячей волной по всей грудной клетке. В висках застучало. Воздуха катастрофически не хватало.
Телефон... мне нужно было снова позвонить ему. Но я не могла пошевелиться. Мир плыл перед глазами.
Я с трудом протянула руку и схватила телефон. Экран расплывался. Я снова нажала кнопку вызова. Гудки. Один. Два.
— Лорелей? — его голос. Быстрый, настороженный.
Я попыталась что-то сказать, но смогла лишь издать хриплый, прерывистый звук.
— Лорелей! Что с тобой? Говори!
— Сер... сердце... — прошептала я, и мир вокруг окончательно потемнел.
Я не слышала, что он кричал в трубку. Последнее, что я почувствовала, прежде чем потерять сознание, была острая, пронзительная боль в груди и панический, далёкий голос, который звал меня по имени.
И тишина.