Птенчик для Тюремщика

Часть I: Безмолвный танец

Ночь не принесла покоя. Она принесла видения. Не сон, а навязчивую грёзу наяву, где пепел от сигареты смешивался с запахом её слез, который, казалось, навсегда впитался в стены моей камеры. Я стоял у окна, наблюдая, как рассвет медленно отвоевывает у ночи полоску горизонта, окрашивая её в свинцово-серые, беспросветные тона. Сегодня утро было без солнца. Небо затянули тяжёлые, налитые дождём тучи, предвещающие шторм. Воздух сгустился, стал вязким, заряженным статическим электричеством надвигающейся бури.

Вчерашние слёзы Лорелей жгли меня изнутри сильнее, чем самый едкий дым. Это была не просто слабость. Это был сигнал. Сигнал того, что мой план слишком медлителен. Что хрупкая психика птички не выдерживает даже того минимального давления, которое оказывает на неё эта тюрьма. Фаббри был ничтожеством, мухой которая настойчиво жужжит в ухе, может довести до бешенства. А её демоны были куда страшнее и настойчивее любого Фаббри.

Моя тренировка в спортзале сегодня была короче, но жёстче. Каждое движение, каждый поднятый вес был наполнен яростью – яростью на себя, на её прошлое, на тех, кто сделал её такой уязвимой. Я выложился до предела, пытаясь физической болью заглушить ту, что разъедала меня изнутри. Холодный душ обжёг кожу, но не смог остудить тот адский огонь, что полыхал в груди.

Переодеваясь в свою стандартную униформу – чёрные брюки, белую рубашку, – я поймал себя на мысли, что выбираю ту самую рубашку, что была на мне вчера, когда мы говорили в библиотеке. Глупость. Она не заметит. Но это был мой собственный, нелепый ритуал.

Перед тем как выйти, я проверил планшет. Лорелей уже была в своём кабинете. Она сидела, уставившись в экран компьютера, но её взгляд был пустым и отстранённым. Под глазами – свежие, ещё более тёмные круги. Она почти не прикоснулась к завтраку, который Антонио, с обычной своей добродушной настойчивостью, поставил перед ней. Лишь отломила крошечный кусочек от печенья и отпила глоток чая. Моё сердце сжалось в комок ледяной ярости. Её демоны побеждали. А я наблюдал за этим, как беспомощный зритель.

Так больше продолжаться не могло. Мой первоначальный план, план «Случайных встреч», трещал по швам. Ей нужен был не просто намёк, не просто загадочный незнакомец из библиотеки. Ей нужен был... я. Во всей моей противоречивости. Защитник и угроза. Убежище и опасность. Мне нужно было стать для неё тем, кто сможет оградить её от внешнего мира настолько, что её внутренние битвы станут единственными, что ей придётся вести. И чтобы выиграть их, ей потребуется моя помощь.

Сегодняшний день должен был стать переломным. Но для этого мне нужен был повод. Более веский, чем книга Петрарки.

Мои мысли прервал Зак. Он вошёл, как обычно, без стука, но на его лице была не привычная усталая ирония, а сосредоточенность.
— Данте. Есть новости. По тому делу.

Я медленно повернулся к нему. «То дело» – это был человек, ради поимки которого я и заточил себя в эту каменную крепость. Энцо Фальконе. Бывший союзник, предавший меня и поплатившийся за это свободой. Он находился здесь, в «Сан-Стефано», в самом защищённом крыле, под постоянной охраной, надеясь, что стены спасут его от моей мести. Наивный дурак. Его время истекало.

— Говори.

— Всё готово, — Зак опустил голос, хотя мы были одни. — Цепочка выстроена. Охрана на его этаже будет заменена на наших людей завтра в полночь. Системы наблюдения дадут сбой ровно на двенадцать минут. Этого достаточно.

Завтра. Всего через сутки моя основная миссия здесь будет завершена. Энцо Фальконе перестанет дышать. Справедливость восторжествует. И необходимость моего пребывания в «Сан-Стефано» исчезнет.

Мой взгляд непроизвольно скользнул к планшету, на котором замерла бледная, почти прозрачная фигурка Лорелей.
— Перенеси, — тихо сказал я.

Зак замер. Он не понял.
— Прости?

— Перенеси операцию. На... три дня.

В камере повисло гробовое молчание. Зак смотрел на меня так, будто я только что признался в любви к пасте с ананасами.
— Ты шутишь? Мы готовили это месяцами! Каждый час задержки – это риск. Фальконе может что-то заподозрить, могут перевести, может случиться чёрт знает что!

— Я сказал, перенеси, — мои слова прозвучали тише, но обрели ту самую стальную твердость, не терпящую возражений. — Найди причину. Сбой в электроснабжении, внеплановая проверка, что угодно. Но операция откладывается.

— Данте, ради всего святого, ПОЧЕМУ? — в голосе Зака прозвучало отчаяние. — Из-за неё? Из-за этой девочки?

— Она не «девочка», — холодно парировал я. — Она причина. И она сейчас важнее.

— Важнее мести за Арианну? — это был удар ниже пояса. Осознанный и точный.

Волна ярости, горячей и слепой, подкатила к моему горлу. Я сделал шаг к Заку, и он инстинктивно отступил, наткнувшись на спинку кресла.
— Не смей произносить её имя в этом контексте, — прошипел я. Каждый мускул моего тела был напряжён до предела. — Ты ничего не понимаешь. Речь не идёт о выборе между ними. Речь идёт о... порядке. Я начал здесь другую операцию. И я не могу её бросить на полпути. Фальконе никуда не денется. Он в западне. А она... — я кивнул в сторону планшета, — она ускользает с каждым днём. Я вижу это.

Зак смотрел на меня, и в его карих глазах я читал не просто непонимание, а страх. Страх за меня. Он видел, как я погружаюсь в эту одержимость, и боялся, что я уже не выплыву.
— Хорошо, — наконец выдохнул он, сдаваясь. — Я перенесу. На три дня. Но, Данте... одумайся. Пожалуйста.

Он развернулся и вышел, оставив меня наедине с грохотом собственного сердца и тихим изображением на экране. Я подошёл к планшету. Лорелей по-прежнему сидела неподвижно. Она была похожа на прекрасную фарфоровую куклу, которую вот-вот уронят на каменный пол.

Три дня. У меня было всего три дня, чтобы заставить её увидеть во мне не тюремщика, а спасителя. Не хищника, а... партнёра. Сложная задача. Почти невыполнимая.

Но я был Данте Руссо. Я не привык проигрывать.

---

Часть II: Искусство тонкой осады

Первые несколько часов дня я посвятил делам. Нужно было поддерживать видимость нормальной жизни, чтобы моё внезапное повышенное внимание к корпусу «С» не вызвало лишних вопросов. Я провёл разговор с Скорпио, утвердил новые маршруты доставки, которые Зак организовал после улаживания ситуации в Генуе. Но всё это было фоном. Основное действие разворачивалось на маленьком экране планшета.

Лорелей пыталась работать, но это было похоже на попытку плыть против течения в состоянии полного изнеможения. Она делала ошибки в анкетах, стирала написанное, снова вводила данные. Её пальцы дрожали. В какой-то момент она встала, чтобы налить себе воды, и чуть не уронила кувшин. Антонио, заметив её состояние, засуетился вокруг неё, предлагая помощь, но она лишь мотала головой, пытаясь улыбнуться. Эта улыбка была самым жутким, что я видел за последнее время – натянутой, безжизненной маской, за которой скрывалась настоящая агония.

Около полудня небо окончательно потемнело, и по зарешечённому окну её кабинета застучали первые тяжёлые капли дождя. Вскоре дождь перешёл в настоящий ливень. Вода потоками стекала по стеклу, искажая вид на тюремный двор, превращая мир за окном в размытое, серое пятно.

Именно дождь подсказал мне идею. Повод, который я искал.

Я подождал, пока ливень войдёт в полную силу. Гром грохотал где-то вдали, предвещая близость грозы. Затем я поднялся, накинул пиджак и направился в библиотеку корпуса «С». На этот раз я не стал брать с собой книгу. Мой план был иным.

В библиотеке, как и ожидалось, из-за непогоды было безлюдно. Даже Антонио куда-то отлучился. Я подошёл к окну, выходившему в тот же внутренний двор, что и окно её кабинета, и стал ждать. Я знал её расписание. Она должна была вскоре отправиться в столовую на обед. И путь её лежал как раз мимо библиотеки.

Расчёт оказался верным. Через пятнадцать минут дверь её кабинета открылась, и она вышла. Она выглядела ещё более потерянной, чем утром. Она машинально шла по коридору, не поднимая глаз, погружённая в свои тяжёлые мысли. Она не заметила меня, стоявшего в полумраке у окна библиотеки.

И тогда я сделал свой ход. Я вышел из библиотеки как раз в тот момент, когда она поравнялась с дверью.

— Синьорина Эванс, — произнёс я, и мой голос, обычно такой твёрдый, намеренно смягчил, придав ему оттенок лёгкой озабоченности.

Она вздрогнула так, будто её ударили током, и резко подняла на меня глаза. Испуг, знакомый мне испуг, мелькнул в её янтарных глазах, но почти сразу же сменился тем же странным смешением страха и облегчения, что я видел вчера.

— Синьор... Руссо, — прошептала она.

— Вы промокнете, — сказал я, кивнув в сторону массивной входной двери в конце коридора, за которой бушевала стихия. — У вас нет зонта. А путь до столовой не близкий.

Она растерянно посмотрела на свою сумку, потом на дверь.
— Я... я как-нибудь.

— Не стоит рисковать, — я сделал паузу, давая словам проникнуть в её сознание. — Осенью здесь легко простудиться. А медицинский пункт в тюрьме – не самое приятное место.

Она сглотнула и беспомощно пожала плечами. В её позе читалась такая усталость и безысходность, что мне снова захотелось разнести в щепки всё вокруг.

— У меня есть предложение, — продолжил я, сохраняя нейтральный, почти деловой тон. — Я как раз направляюсь в административный корпус. У меня есть зонт. Я могу проводить вас до столовой. Или... — я сделал ещё одну паузу, выдерживая её в напряжении, — если вы не голодны, мы можем зайти в библиотеку. Я как раз хотел посмотреть одну книгу по социологии. Возможно, вы, как специалист, поможете мне разобраться в одном вопросе.

Это была ловушка. Искусно замаскированная под предложение помощи. Я давал ей выбор, но оба варианта вели ко мне. Пойти под моим зонтом или остаться со мной наедине в уютной, безопасной библиотеке, пока за окном бушует буря.

Она колебалась. Я видел, как в её голове борются инстинкты. Страх передо мной, желание убежать и... та самая искра любопытства, которую я зажёг вчера. А ещё – физическая и моральная усталость. Мысль о том, чтобы бежать под проливным дождём через открытый двор, была для неё невыносимой.

— Я... я не очень хорошо разбираюсь, — робко сказала она, но это был не отказ. Это была просьба о пощаде.

— Уверен, вы скромничаете, — я мягко парировал. — К тому же, в библиотеке тепло и сухо.

И это стало решающим аргументом. Она кивнула, почти незаметно.
— Хорошо. Спасибо.

Я отступил вглубь библиотеки, жестом приглашая её войти. Она переступила порог с осторожностью дикого зверька, входящего в неизвестную пещеру. Я закрыл дверь, и звук дождя снаружи сразу стал приглушённым, превратившись в убаюкивающий, монотонный шум. Воздух в библиотеке был тёплым, пахлым старыми книгами и воском для мебели. Это был островок спокойствия в бушующем море тюремного ада.

Она стояла посередине зала, не зная, что делать дальше. Я подошёл к одному из кресел.
— Присаживайтесь. Я не буду занимать много вашего времени.

Она медленно опустилась в кресло, держась на самом краешке. Я сел напротив, намеренно оставив между нами дистанцию. Нельзя было пугать.

— Какой... какой вопрос вас интересует? — спросила она, стараясь смотреть мне в глаза, но её взгляд постоянно скользил в сторону.

Я приготовил этот вопрос заранее. Он был из её же области, но достаточно общий, чтобы не вызвать подозрений.
— Я читал одну работу о социальной динамике в закрытых системах, — начал я, складывая пальцы домиком. — Автор проводит параллель между тюрьмой, армией и... скажем, монастырём. Утверждает, что иерархия и ритуалы служат не только поддержанию порядка, но и созданию иллюзии безопасности в условиях тотального стресса. Что вы думаете по этому поводу? Как социолог.

Её глаза чуть расширились. Вопрос явно застал её врасплох, но он был из её профессиональной сферы. Это была безопасная территория.
— Э-э... это очень интересная тема, — сказала она, и я заметил, как в её голосе появились первые нотки заинтересованности, заглушающие страх. — Я думаю, автор во многом прав. В любой закрытой системе, будь то тюрьма или корпорация, неформальные правила и ритуалы часто важнее формальных. Они... они структурируют хаос. Дают человеку точку опоры.

— Даже если эта точка опоры – подчинение сильнейшему? — спросил я, глядя на неё прямо.

Она снова сглотнула, но на этот раз её взгляд не убежал.
— Да. Даже тогда. Страх – это тоже структура. Предсказуемость. Если ты знаешь, что за неповиновение последует наказание, ты можешь выстроить своё поведение. Это лучше, чем абсолютный, бесформенный ужас.

Она говорила о тюрьме. Но я слышал в её словах отголоски её собственной жизни. Её семьи. Её борьбы с демонами РПП. Она сама искала структуру в своём внутреннем хаосе.

— Мудрое наблюдение, — кивнул я. — Порядок, даже жёсткий, лучше анархии. Потому что он позволяет выжить.

Мы помолчали. За окном гремел гром. Лорелей вздрогнула, но на этот раз не от моего голоса, а от звука стихии.

— Вы боитесь грозы? — спросил я.

— Немного, — призналась она. — Она такая... неконтролируемая.

— В отличие от нас, — я позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Мы, заключённые, живём в мире жёстких правил. А гроза – это напоминание о том, что есть силы, которым плевать на все наши законы и иерархии.

Она смотрела на меня, и в её глазах читалось изумление. Я снова ломал её стереотипы. Говорил с ней на равных. Как с интеллектуальным собеседником.

— Вы... вы необычный заключённый, синьор Руссо.

— Данте, — поправил я её. — В этой библиотеке мы просто два человека, разговаривающих о книгах и о жизни.

Она кивнула, и её плечи наконец-то расслабились. Она откинулась на спинку кресла. Ненамного, но достаточно, чтобы я понял – барьеры начали рушиться.

— Тогда... Данте, — произнесла она моё имя, и оно прозвучало на её устах как что-то хрупкое и драгоценное. — А вы не боитесь? Ничего?

— Я боюсь, — ответил я с абсолютной искренностью, которая удивила даже меня самого. — Но не грозы. И не смерти. Я боюсь беспомощности. Боюсь не суметь защитить то, что мне дорого.

Я смотрел прямо на неё, и она поняла, о чём я. Щёки её покрылись лёгким румянцем. Она опустила глаза.
— У вас есть... что защищать? Здесь?

— С недавних пор – да, — мой голос стал тише, но приобрёл металлический оттенок. — И я сделаю всё, чтобы с этим ничего не случилось. Всё, что в моих силах.

В библиотеке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Она сидела, не поднимая глаз, но я видел, как бьётся жилка на её шее. Мои слова дошли до цели. Они были и обещанием, и предупреждением.

— Мне... мне пора, — наконец прошептала она, поднимаясь. — Меня ждут анкеты.

— Конечно, — я тоже встал. — Спасибо за беседу, Лорелей. Она была... освежающей.

Она кивнула и почти бегом направилась к двери. На пороге она обернулась.
— Спасибо вам. За... за укрытие от дождя.

— Всегда к вашим услугам, — я склонил голову.

Она вышла. Я остался в библиотеке один. Дождь продолжал стучать по стеклу. Но внутри у меня было странное, непривычное чувство... спокойствия? Нет, не совсем. Скорее, удовлетворение от хорошо сделанной работы. Первый серьёзный контакт состоялся. Я показал ей себя с новой стороны – не только как властного Дона, но и как человека, с которым можно говорить. Который может быть интересным. Который предлагает защиту.

Я подошёл к окну и смотрел на залитый дождём двор. Моя птичка сделала шаг в сторону клетки. Добровольно. Теперь нужно было сделать так, чтобы она захотела остаться в ней навсегда.

---

Часть III: Доктор Манфреди и призрак Арианны

Вернувшись в камеру, я обнаружил на столе новый отчёт от доктора Манфреди. Он лежал рядом с утренними сводками, аккуратный и безмолвный, как медицинское заключение. Я развернул его.

Доктор был краток и профессионально беспристрастен, но между строк читалась тревога. «Наблюдается прогрессирующее ухудшение психоэмоционального состояния. Признаки тяжелого стресса, тревожности, возможное начало депрессивного эпизода. Аппетит практически отсутствует, отмечен отказ от пищи в столовой. Физические показатели: бледность, тремор рук, признаки истощения. Высокий риск рецидива РПП. Рекомендации: срочная психологическая помощь, возможна медикаментозная поддержка (лёгкие антидепрессанты, анксиолитики). В условиях тюрьмы реализация затруднена».

Я швырнул папку на стол. Бумаги разлетелись по полу. Глухая, бессильная ярость снова подкатила к горлу. «Реализация затруднена». Вот это да. Целая вселенная под запретом в трёх словах.

Я не мог привести к ней штатного психолога. Не мог открыто давать ей таблетки. Всё, что я мог – это продолжать свой театр с Антонио и надеяться, что моё присутствие станет для неё тем самым лекарством, в котором она нуждалась.

Я позвал Голиафа.
— Доктор Манфреди. Немедленно.

Пока я ждал, я поднял бумаги и снова перечитал отчёт. Каждое слово было как удар хлыста. «Истощение». «Тремор». «Рецидив».

Манфреди появился быстро. Он был бледен и явно нервничал.
— Данте, ты звал?

— Твой отчёт – это констатация трупа, Сальваторе, — я не стал церемониться. — Мне нужны решения, а не констатации. Ты говоришь, медикаменты затруднены. Найди способ. Самые лёгкие. Те, что не вызовут подозрений. Витамины, успокаивающие травы, что угодно. Добавь в её чай, в еду. Я не знаю как. Это твоя работа.

— Данте, это опасно! Без точного расчёта дозировки, без наблюдения...

— Здесь всё опасно! — мой голос грохнул, как тот самый гром за окном. Манфреди вздрогнул и отступил. — Она умирает на глазах! Прямо здесь, в нескольких метрах от меня! И я не позволю этому случиться. Если с ней что-то случится, твоя жизнь будет стоить меньше, чем жизнь того таракана Фаббри. Понял?

Он понял. Он понял слишком хорошо. Его лицо стало землистым.
— Я... я попробую. Есть лёгкие седативные на растительной основе. Их можно... я поговорю с Антонио.

— Хорошо. И чтобы это работало, Сальваторе. Чтобы я видел результат.

Когда он, бормоча что-то себе под нос, удалился, я снова остался один. Я подошёл к своему «сокровищнику» – потайной нише в стене, где хранились немногие личные вещи, не относящиеся к бизнесу. Там лежала старая, потрёпанная фотография. Я редко доставал её. Слишком больно.

Но сегодня я это сделал. На пожелтевшей бумаге была запечатлена улыбающаяся девочка лет десяти с тёмными кудрями и огромными, как у ангела, глазами. Арианна. Моя сестра. Она держала меня за руку, а я, долговязый подросток, смотрел на неё с обожанием и той наивной верой в то, что я всегда смогу её защитить.

Пуля, предназначенная мне, попала в неё. Она выбежала мне навстречу, когда я возвращался из школы. Они стреляли из проезжавшей машины. Я видел, как свет в её глазах погас. Я держал её на руках, чувствуя, как жизнь утекает из её маленького тела. Я чувствовал её тепло, а потом – ледяной холод.

Я был её старшим братом. Я должен был защитить. И не смог.

С тех пор я поклялся, что никогда больше не позволю никому причинить вред тем, кто под мошей защитой. Моя империя, моя жестокость, моя власть – всё это было гигантской крепостью, возведённой вокруг той самой, вечно кровоточащей раны. Раненый зверь, ощетинившийся против всего мира.

И теперь эта рана снова открылась. Лорелей. Её хрупкость, её беззащитность, её тихие слёзы – всё это до боли напоминало мне Арианну. Но была и разница. Арианну я не смог спасти. Лорелей – смогу. Я обязан был сделать это. Ценой всего.

Я положил фотографию обратно в нишу и закрыл её. Призрак прошлого должен был остаться в прошлом. Настоящее требовало моей полной концентрации.

Вечером, наблюдая за Лорелей через камеру, я заметил небольшие изменения. Антонио принёс ей ужин – лёгкий куриный бульон и тушёные овощи. И новый травяной чай, с мятой и, как я подозревал, с чем-то ещё. Она ела медленно, без энтузиазма, но ела. И чай выпила почти всю кружку. Через некоторое время её плечи немного расслабились, а взгляд стал менее остекленевшим. Возможно, это было самовнушение, но мне показалось, что крошечная доза успокоительного подействовала.

Она рано легла спать. Я наблюдал, как она ворочается, но в конце концов её дыхание выровнялось, и она погрузилась в сон. На её лице не было мира, но хотя бы не было и той мучительной напряжённости.

Это была маленькая победа. Очень маленькая. Но в войне, которую я вёл, каждая пядь отвоёванной у отчаяния территории имела значение.

Я отложил планшет и лёг сам. Завтра будет новый день. И новый вызов. Но теперь я знал, что двигаюсь в правильном направлении. Я не просто строил клетку. Я создавал для неё единственное место в этом аду, где она могла чувствовать себя в безопасности. И рано или поздно она поймёт, что эта безопасность возможна только со мной. Только под моим крылом.

Сомкнув глаза, я в последний раз перед сном вызвал в памяти её образ. Не испуганный, каким я видел её сегодня утром, а задумчивый, каким она была в библиотеке, слушая мой вопрос. В её янтарных глазах тогда мелькнул огонёк ума, живой интерес. Это было то, что я хотел видеть. То, ради чего я был готов отложить свою месть, рисковать своим делом и бросать вызов всему миру.

Её счастье. Её покой. Её жизнь.

Всё это теперь принадлежало мне. И я никому не позволю это отнять.

---

Часть IV: Кровь на мраморе и шёпот ангела

Сон не шёл. Он был миражом, возникающим на границе сознания и тут же рассыпающимся под натиском образов. Её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, накладывалось на лицо Арианны – улыбающееся, живое, а затем искажалось в предсмертной гримасе. Я лежал в потёмках, уставившись в потолок, и чувствовал, как стены камеры медленно, но верно сдвигаются, сжимая меня в тиски. Давление нарастало с двух сторон. С одной – призрак сестры, вечный долг, невыполненный обет. С другой – хрупкая, трепещущая птичка, чья жизнь утекала сквозь пальцы, словно песок.

Я всегда презирал слабость. В себе – в первую очередь. Слёзы были для тех, у кого не хватало силы решать проблемы иным способом. Но её слёзы... они были иные. Они не были манипуляцией. Они были молчаливым криком души, которая уже почти сломалась. И этот крик находил отклик в той самой, глубоко запрятанной части меня, что всё ещё помнила, что значит быть человеком. Той части, что умерла вместе с Арианной.

Когда первые лучи утра, бледные и безрадостные, пробились сквозь решётку, я уже стоял у раковины, умываясь ледяной водой, пытаясь смыть с себя остатки ночного кошмара. Вода стекала по татуировкам, и мне вдруг показалось, что это не вода, а кровь. Кровь Арианны. Кровь тех, кто стоял на моём пути. Кровь, которую однажды могла пролить Лорелей, если я ошибусь.

Сегодняшний день не терпел полумер. Вчерашний разговор в библиотеке был шагом, но шагом робким. Птичка подошла ближе, но до сих пор не решалась сесть на руку. Мне нужен был жест. Сильный, однозначный, но не пугающий. Жест, который бы кричал: «Я – твоя крепость. Во мне – твоё спасение».

Я отдал распоряжение Заку. Краткое, без объяснений. «Сегодня в 14:00. Библиотека корпуса «С». Мне нужна полная изоляция. Никого внутри и в соседних коридорах на двадцать минут. Обеспечь это».

Зак получил приказ без вопросов. Он уже понял, что в этой игре я поставил всё. И он, как верный пёс, пусть и не одобряющий азарта хозяина, будет охранять правила.

Завтрак Лорелей, как я и ожидал, снова был похож на формальность. Она отпила несколько глотков чая, который Антонио, следуя указаниям Манфреди, сделал более крепким и, я надеялся, насыщенным успокоительными травами. Она ковыряла вилкой в омлете, но так и не съела ни кусочка. Её движения были замедленными, будто она плыла под водой. Я сжимал кулаки, глядя на экран. Моё терпение подходило к концу.

Утро я посвятил финальным приготовлениям. Мои люди доставили мне кое-что с воли. Не оружие. Не документы. Нечто более ценное в данной ситуации. Небольшую, изящно упакованную коробку. Я вскрыл её. Внутри, на мягкой бархатной подушке, лежало перо. Не простое гусиное перо, а стальное, для каллиграфии, с тончайшим, острым как бритва пером. Ручка была из чёрного эбенового дерева, инкрустированного серебром. Дорогой, старинный инструмент. Бесполезный для заключённого. Бесценный для того, кто хотел произвести впечатление.

Но одного пера было мало. Мне нужен был текст. Не Петрарку. Нечто более личное. Нечто, что говорило бы обо мне, о моих мыслях, о том, что скрывается за маской Дона. Я сел за стол, взял обычную ручку и на чистом листе бумаги начал набрасывать строки. Они шли трудно, рвались, казались фальшивыми. Я был мужчиной действия, а не слов. Но я знал, что именно слова сейчас были моим самым мощным оружием.

Я писал о море. О том, как я наблюдаю за ним из своей камеры. О его постоянстве и переменчивости. О том, как оно может быть спокойным и ласковым утром и яростным, готовым поглотить всё живое – вечером. Я сравнивал его с человеческой душой. С моей душой. Я не упоминал имён. Не упоминал её. Но каждая строчка была обращена к ней. К той, что, как и море, сочетала в себе хрупкость и невероятную, скрытую силу.

Это был риск. Голая исповедь. Но в данном контексте, поданная как дар, как демонстрация доверия, она могла сработать.

Я переписал текст на дорогой лист пергамента тем же каллиграфическим пером, которое мне доставили. Чернила были чёрными, с лёгким серебристым отблеском. Получилось... приемлемо. Текст дышал тоской и одиночеством, но в нём также чувствовалась стальная воля. Именно такой образ я и хотел создать.

В 13:55 я был готов. Я надел свой лучший пиджак – тёмно-серый, почти чёрный, из тончайшей шерсти. Белая рубашка была безупречна. Я не стал брать с собой никаких книг. Только свёрток с пером и исповедью.

Корпус «С» встретил меня гробовой тишиной. Приказ Зака был выполнен безупречно. Ни души в коридорах. Даже Антонио куда-то исчез. Я вошёл в библиотеку. Она была пуста. Воздух застыл в ожидании.

Я положил свёрток на тот самый стол, где мы сидели вчера. Рядом поставил небольшой сосуд с чёрными чернилами – часть подарка. Я не стал прятаться. Я сел в кресло у окна, отвернувшись к стеклу, демонстрируя полное спокойствие и уверенность в том, что она придёт.

И она пришла. Ровно в 14:05. Дверь её кабинета скрипнула. Её шаги были тихими, неуверенными. Она остановилась на пороге библиотеки, увидев меня. Я не обернулся, но чувствовал её взгляд на своей спине.

— Данте? — её голос был тише шепота.

Я медленно, очень медленно повернул голову. Моё лицо было спокойным.
— Лорелей. Я рад, что вы пришли. — Я жестом указал на стол. — Я оставил для вас кое-что.

Она с опаской подошла к столу и уставилась на свёрток.
— Что это?

— Взгляните.

Она дрожащими пальцами развернула бумагу. Её глаза скользнули по перу, и в них мелькнуло удивление. Затем она взяла лист пергамента и начала читать.

Я наблюдал за ней, не отрываясь. Я видел, как её брови чуть приподнялись, как губы приоткрылись от изумления. Она читала медленно, впитывая каждое слово. Я видел, как по её щеке скатывается одна-единственная слеза. Она упала прямо на пергамент, чуть не смазав чернила. Она быстро смахнула её, словно боялась испортить подарок.

Когда она дочитала, она подняла на меня глаза. В них не было страха. Было потрясение. Глубокое, всепоглощающее.

— Это... вы написали? — прошептала она.

— Да, — я кивнул. — Иногда слова – единственное, что остаётся, когда действия бессильны.

— Это прекрасно, — её голос дрогнул. — И... так грустно.

— Море не бывает вечно весёлым, — сказал я, поднимаясь и подходя к ней. Я остановился в шаге, не нарушая её пространство. — Как и душа. Перо... я подумал, оно может пригодиться вам для записей. Для вашей работы. Или для чего-то более личного.

Она смотрела то на перо, то на меня, словно не веря происходящему.
— Я не могу это принять. Это слишком дорогой подарок.

— Всё, что я делаю, я делаю обдуманно, Лорелей, — я посмотрел ей прямо в глаза, позволяя ей увидеть ту самую «стальную волю», о которой я писал. — Если я дарю что-то, значит, я уверен, что человек этого достоин. Вы – достойны.

Она сглотнула, и её пальцы сжали драгоценное перо.
— Почему? — снова задала она этот проклятый вопрос. — Почему я? Вы вообще не знаете меня.

И вот он, ключевой момент. Момент истины. Я мог солгать. Сказать, что она напоминает мне кого-то. Но я ненавижу ложь. Я ценю правду. И я решил дать ей её. Частично. Приукрашенную, но правду.

— Потому что в тот день, когда вы зашли в корпус «А», я увидел в ваших глазах не только страх, — начал я, мои слова падали в тишине библиотеки, как камни в бездонный колодец. — Я увидел отражение того, что ношу в себе годами. Боль. Одиночество. И... упрямую надежду, которую не смогли убить ни люди, ни обстоятельства. Вы – как тот самый цветок, что пробивается сквозь асфальт. Хрупкий, но не сломленный. А я... я стал тем, кто вынужден ходить по этому асфальту, утрамбовывая его. Но даже у меня осталось достаточно ума, чтобы не растоптать такую красоту. Мне захотелось... защитить её.

Я не упомянул Арианну. Но я говорил о ней. О своей боли. О своём одиночестве. Я открывал ей душу, как открывал когда-то Арианне, читая ей сказки на ночь.

Лорелей слушала, затаив дыхание. Её янтарные глаза были полны слёз, но на этот раз это были не слёзы страха или отчаяния. Это были слёзы понимания. Сопричастности.

— Вы чувствуете себя одиноко? — тихо спросила она. — Здесь? Со всей вашей... властью?

— Власть – это самая одинокая тюрьма из всех возможных, Лорелей, — я горько усмехнулся. — Вокруг тебя много людей, но все они видят лишь твой титул, твой страх, твою силу. Никто не видит тебя. Настоящего.

— Я вижу, — выдохнула она.

И эти два слова прозвучали для меня громче любого взрыва. Они были искренними. Я видел это по её глазам. Моя стратегия сработала. Птичка не просто села на руку. Она заглянула мне в душу.

— Тогда, возможно, вы поймёте, почему ваш приход в мой ад стал для меня... лучом света, — я сказал это с той самой, тщательно выверенной долей уязвимости, которая не роняла моего достоинства, но делала меня человечнее в её глазах.

Мы стояли молча, глядя друг на друга. Воздух между нами сгустился, наполнился невысказанными словами, зарождающейся связью. Она всё ещё боялась. Но теперь этот страх смешивался с чем-то иным. С любопытством. С жалостью? Возможно. С симпатией? Я надеялся.

— Я... мне нужно идти, — наконец сказала она, опуская глаза. — Но... спасибо. За подарок. И за... слова. Я их сохраню.

— Они ваши, — я кивнул. — Как и моя защита. Всегда.

Она кивнула, сжала в руке перо и лист с моим текстом и почти выбежала из библиотеки. Но на этот раз её бегство было иным. Не паническим. А скорее, бегством от переполнявших её эмоций.

Я остался один. Тишина в библиотеке снова стала абсолютной. Я подошёл к столу, где лежала упаковочная бумага. Я медленно, почти с нежностью, провёл по ней рукой. Запах её духов, лёгкий, цветочный, ещё витал в воздухе. Я закрыл глаза, вдыхая его.

Это была победа. Самая значительная на данный момент. Я не просто завоевал её интерес. Я завоевал её сочувствие. Я показал ей рану и предложил пластырь в виде своей силы. Теперь она была вовлечена. Эмоционально. Она чувствовала себя особенной, избранной, понятой. А это – самый мощный наркотик.

Я вышел из библиотеки и направился в свою камеру. По пути мне встретился Скорпио. Он шёл проверить, всё ли чисто.

— Всё в порядке, босс? — спросил он своим безэмоциональным голосом.

— Всё идёт по плану, Сильвано, — ответил я. — Даже лучше.

Вернувшись в камеру, я первым делом посмотрел на планшет. Лорелей сидела за своим столом. Она не работала. Она держала в руках то самое перо и перечитывала мой текст. На её лице была улыбка. Слабая, робкая, но самая настоящая улыбка, которую я видел с тех пор, как она здесь появилась. Затем она осторожно, как величайшую ценность, положила перо и пергамент в ящик стола, закрыла его на ключ и прижала ладонь к крышке, словно запечатывая тайну.

В тот вечер она съела почти весь ужин. Суп, салат, даже кусок хлеба. Она разговаривала с Антонио, и в её голосе появилась та самая, почти забытая живость. Демоны отступили. На время. Благодаря мне.

Я сидел в своей камере, слушая, как дождь, начавшийся с утра, наконец-то полил с новой силой. Но на душе у меня было странно спокойно. Я смотрел на бушующее море и не видел в нём угрозы. Я видел отражение собственной души – бурной, непредсказуемой, но теперь в ней был маяк. Маленький, хрупкий, но настоящий.

Я выиграл битву. Но война была далека от завершения. Теперь, когда она позволила себе подойти так близко, мне предстояло самое сложное – не спугнуть её. Продолжать быть и силой, и уязвимостью. И тюремщиком, и освободителем.

Я потушил свет и лёг в кровать. Впервые за много дней кошмары не пришли. Вместо них мне снились янтарные глаза, полные не страха, а тихой, удивлённой благодарности. И перо, которое выводило на пергаменте не слова о море, а одно-единственное слово, обращённое ко мне.

«Спаситель».

Это был сон. Всего лишь сон. Но он был таким же реальным, как и та власть, что я держал в своих руках. И я знал, что сделаю всё, чтобы однажды это слово прозвучало наяву.