Птенчик для Тюремщика

Часть I: Рассвет Властителя

Мой внутренний будильник сработал ровно в 4:55. Я открыл глаза ещё до того, как первые лучи утреннего солнца успели окрасить горизонт в багровые тона. Никакого полумрака между сном и явью, никакого томного пробуждения. Резкий, чёткий переход от небытия к реальности. Как щелчок предохранителя.

Потолок моей камеры был испещрён трещинами. За месяцы заключения я изучил каждый извив, каждую линию. Они складывались в карту моих владений, в лицо старого демона, в абрис Италии. Сегодня утром я видел в них её профиль – короткое каре, пухлые губы, упрямый подбородок.

Пять часов утра. Время, когда тюрьма затихала перед рассветом, затаившись в последнем, самом глубоком сне. Даже вечный гулкий гомон стихал, превращаясь в редкие, отдалённые шорохи. Я поднялся с кровати одним движением. Моё тело, весом в 105 килограммов, отзывалось безмолвной готовностью. Мускулы, не бугристые, как у выставочных качков, а плотные, слитые в единый стальной каркас, наполнялись кровью, предвкушая нагрузку.

Я подошёл к раковине. Ледяная вода обожгла лицо, смывая последние остатки сна. Я посмотрел на своё отражение в «осколке» зеркала. Зелёные глаза, холодные, как глубины Тирренского моря, смотрели на меня с безразличной ясностью. Пухлые, чувственные губы, доставшиеся от матери, были плотно сжаты. Смуглая, загорелая кожа, испещрённая татуировками – летопись моей жизни, моей семьи, моих грехов. Шрам под левой грудью, там, где пуля, предназначенная мне, прошла навылет пятнадцать лет назад, саднило от холодной воды. Вечное напоминание. Вечное проклятие.

Я не стал переодеваться. Надел лишь простые чёрные штаны из плотного хлопка и такую же майку. Спортзал ждал.

Дверь моей камеры не была заперта. Я толкнул её, и она бесшумно отворилась. Коридор был пуст. Охрана, дежурившая на посту у входа в «Блок Зверей», замерла, заслышав мои шаги. Я видел, как напряглись их спины, как они старались не смотреть мне в глаза. Я прошёл мимо, не удостоив их взглядом. Мои лакированные туфли, которые я носил с классическими брюками, сейчас были заменены на простые кроссовки. Но даже в них моя походка оставалась властной, неспешной, поступь тяжёлой и уверенной.

Спортзал в корпусе «А» был моим личным владением. Никто не смел войти сюда без моего разрешения в часы моих тренировок. Это было нерушимое правило. Воздух здесь пах потом, железом и агрессией, которую я предпочитал выливать здесь, на снаряды.

Моя тренировка никогда не была самоистязанием. Это был ритуал. Отлаженный, эффективный и безжалостный. Я не качал мышцы ради красоты. Я оттачивал оружие. Разминка – резкая, взрывная, чтобы разогнать кровь. Затем – работа с весом. Становая тяга, жим лёжа, приседания. Веса были запредельными для обычного человека, но для меня – это была просто необходимость, поддержание формы. Каждое движение было выверено, экономно и смертоносно. Я не рычал, не напрягал лицо. Лишь лёгкая испарина на лбу и чуть более учащённое дыхание выдавали нагрузку. Мои 199.5 сантиметров роста позволяли мне доминировать в любом пространстве, а 105 килограммов чистой мышечной массы делали эту доминацию неоспоримой.

Я думал о деле. О северных маршрутах. О том провале в Генуе, который устроил тот самый «принципиальный дурак» на таможне. Мой адвокат, Лигори, должен был сегодня доложить о результате. Сорок восемь часов истекли. Если он не справился... Я мысленно перебрал кандидатуры на его место. Их было несколько. Все – более жадные и более трусливые. Со всеми можно было бы договориться.

Но основная часть моих мыслей была занята ей. Моей птичкой. Лорелей. Операция «Птенчик» вступила в свою активную фазу. Вчера вечером Скорпио доложил, что все распоряжения выполнены. Риччи был уволен с позором после «обнаружения» в его шкафчике пачки кокаина. Его уже нет на острове. Рокко водворён в карцер. Доктор Манфреди подготовил первичные рекомендации. Шеф-повар получил указания и меню.

Оставалось самое сложное. Личный контакт.

Я закончил тренировку, сделал несколько упражнений на растяжку, чтобы мышцы оставались эластичными, а тело – готовым к любому столкновению. Затем направился в душ. Холодная вода обрушилась на меня ледяными струями, заставляя кожу гореть, а сердце биться чаще. Я стоял под ней, не двигаясь, принимая этот холод как очищение, как жертву, как напоминание о том, что я жив, пока могу это вынести.

Вернувшись в камеру, я переоделся. Моя униформа власти: классические чёрные брюки, не обтягивающие, но идеально сидящие, подчёркивающие ширину плеч и узость талии. Чистая белая рубашка из тончайшего египетского хлопка. Чёрные лакированные туфли, в которых я видел своё отражение. Пиджак я пока не надел. Он висел на спинке стула – тёмно-серый, почти чёрный, шерстяной, бесшовный. Костюм, как и всё остальное, был доставлен с воли. Моя тюрьма была моим кабинетом.

Прежде чем приступить к делам, я отдал последнее распоряжение на утро. Через Голиафа я передал указание в кондитерскую-пекарню «Dolce Vita» в ближайшем городке на материке. Они были обязаны мне. Не деньгами – жизнью. Несколько лет назад я устранил конкурента, который пытался подмять их бизнес под себя. С тех пор их лучшие изделия ежедневно доставлялись ко мне в камеру. Я сам сладкое не переносил. Меня тошнило от одной мысли о сахаре. Но сегодня я заказал корзину.

Не пирожные, не торты. Нет. Я приказал доставить свежайший, тёплый, только что испечённый хлеб «чиабатта» с хрустящей корочкой и воздушным мякишем. Бутылку оливкового масла первого холодного отжима из поместья Руссо в Сицилии, с травянистым, чуть горьковатым ароматом. Свежий рикотту, нежную, слегка солоноватую. И спелые, сочные персики, которые только-только пошли в сезон. Простую, здоровую, идеальную пищу. Пищу, которая не вызовет у неё приступа паники, не разбудит демонов её РПП. Пищу, которая будет безопасна. Питательна. И вкусна.

Эту корзину должен был получить Антонио. С инструкцией: «Для синьорины Эванс. Сказать, что это от администрации, чтобы подбодрить нового стажёра после вчерашнего инцидента». Никакого намёка на меня. Пока что.

Голиаф кивнул и удалился. Я сел за стол. Передо мной лежали отчёты от моих людей на воле. Финансовые сводки, отчёты о передвижении грузов, досье на конкурентов. Я погрузился в работу. Мои пальцы пролистывали страницы, мозг выхватывал ключевые цифры, анализировал риски. Моя империя не знала перерывов. Даже здесь, в каменном мешке, я держал нити управления в своих руках.

Через час доложили о прибытии Зака. Единственного человека, кроме сестры, которого я мог назвать другом. Единственного, кому я доверял безоговорочно.

Он вошёл без стука. Высокий, почти как я, но более сухощавый. Его русые кудри были слегка растрёпаны, на лице – привычная, чуть усталая улыбка. Карие глаза смотрели на мир с лёгкой иронией. На нём был простой свитер и джинсы. Зак никогда не носил костюмов. Говорил, что они его душат.

— Данте, — кивнул он, плюхнувшись в кресло напротив. — Слышал, вчера у нас было небольшое землетрясение.

— Небольшое, — согласился я, откладывая папку. — С одним надзирателем и одним ублюдком по имени Рокко разобрались.

— Мне доложили. Но я не о них. Я о причине землетрясения.

Я посмотрел на него. Зак знал меня лучше, чем кто-либо. Мы выросли вместе. Дрались с соседскими пацанами, вместе хоронили Арианну, вместе строили империю. Он был моей совестью и моим голосом разума, когда моя собственная ярость грозила всё испепелить.

— Ты уже всё знаешь, — сказал я, не задавая вопроса.

— Знаю, что ты заказал полное досье на стажёра-социолога. Знаю, что устроил ей невидимую опеку. Знаю, что уволил Риччи и упрятал в карцер Рокко. И знаю, что заказал завтрак из «Dolce Vita». Для неё. — Он присвистнул. — Данте Руссо, Дон континента, превратился в ангела-хранителя для студентки. Мир определённо сошёл с ума.

— У неё проблемы, Зак. Серьёзные.

— У всех есть проблемы, друг. Но ты обычно решаешь их пулей или деньгами. А не... корзиной с персиками.

В его голосе не было осуждения. Была тревога. Он видел мою одержимость. И боялся её.

— Она не из нашего мира, — сказал я, подбирая слова. — Она хрупкая. Её сломали. Её продолжают ломать. Я не могу это допустить.

— Почему? — спросил Зак прямо. — Почему именно она? Потому что похожа на Арианну?

Я отвернулся, посмотрел в окно. Море было спокойным, почти зеркальным.
— Отчасти. Но не только. Когда я на неё смотрю... я вижу что-то, что должно быть сохранено. Что-то чистое. В этом аду, среди всей этой грязи, она – единственный лучик. И этот лучик теперь мой. Я не позволю ему погаснуть.

Зак вздохнул. Он понимал. Он помнил Арианну. Помнил, как я изменился после её смерти. Как похоронил в себе всё человеческое, оставив лишь сталь и лёд.
— Хорошо. Что ты планируешь делать? Устроить ей побег из тюрьмы? Привезти сюда, в свою камеру?

— Нет. Пока нет. Сначала я должен... заслужить её доверие. Приручить.

— Приручить? — Зак поднял бровь. — Ты говоришь о ней, как о диком зверьке.

— Все мы в душе звери, Зак. Просто некоторые носят маски цивилизации. Она... она птичка. Её нельзя ловить. К ней нужно подойти так, чтобы она сама села на руку.

Я подробно изложил ему свой план. План «Случайных встреч». Библиотека корпуса «С». Я буду появляться там, когда она будет на работе. Сначала – на расстоянии. Просто быть в поле зрения. Затем – ближе. Возможно, оставить на столе книгу, которая могла бы её заинтересовать. Вступить в разговор. Нежный, интеллектуальный. Показать ей, что я – не просто зверь. Что во мне есть глубина. Ум.

— План Б? — спросил Зак, когда я закончил.

— План Б... — я помолчал. — План Б заключается в том, чтобы изолировать её от всех остальных источников стресса настолько, что моё присутствие станет для неё единственной опорой. Единственным безопасным местом. Но это – на крайний случай. Это будет означать, что я сломал её, чтобы собрать заново. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы она пришла ко мне сама.

— Опасная игра, Данте. Ты играешь с её психикой. С её чувствами.

— Я не играю, Зак. Я строю. Я возвожу для неё крепость. И я буду её хранителем. Хочет она того или нет.

Мы помолчали. Зак понимал, что переубедить меня бесполезно. Когда я что-то решал, это становилось законом.
— Хорошо. Что насчёт дела в Генуе? Лигори доложил?

Вопрос был деловым, но я чувствовал, что Зак просто пытается вернуть меня в привычное русло. К тому, что мы умели и знали лучше всего – к войне и власти.

— Доложит сегодня. Если он провалился, отправляй в Геную Марко. Пусть разберётся с этим «принципиальным дураком». Не убивать. Просто... убедить. Деньгами или угрозами. На его усмотрение.

— Понял. — Зак поднялся. — Будь осторожен, Данте. С этой девушкой. Я видел её досье. Она – не игрок нашего уровня. Она может не выдержать твоего... внимания.

— Она выдержит, — сказал я с абсолютной уверенностью. — Потому что я не дам ей сломаться.

Когда Зак ушёл, я снова остался один. Мои мысли вернулись к Лорелей. Я представил, как она прямо сейчас просыпается в своей каморке в общежитии. Как она одевается в свой простой, удобный стиль «casual». Как идёт на работу. Как Антонио поднесёт ей ту самую корзину. Увидит ли она в этом простую доброту? Или заподозрит неладное?

Мне нужно было знать. Видеть.

Я позвал Голиафа.
— Камера в её кабинете. Подключи.

Голиаф кивнул и через несколько минут принёс мне планшет. На экране была картинка с скрытой камеры, установленной в углу её кабинета. Качество было отличным. Я видел каждую пылинку на столе, каждую морщинку на занавеске.

Я ждал.

---

Часть II: Утро Птички. Наблюдение.

Лорелей вошла в кабинет ровно в восемь тридцать. Она выглядела... измотанной. Тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь. Её тёмно-каштановые волосы были уложены в аккуратное каре, но в них не было того блеска, что на фотографии из Рима. На ней была серая водолазка и простые джинсы. Её фигура, пышная, соблазнительная, с упругой попой, тонкой талией и аккуратной грудью третьего размера, казалась немного ссутулившейся, как будто она пыталась спрятаться внутри себя.

Она села за стол, вздохнула и запустила компьютер. Её движения были медленными, лишёнными энергии. Она взяла первую анкету и уставилась на неё, но взгляд её был пустым. Она не видела текста. Она видела вчерашний день. Видела лицо Рокко. Видела меня.

Мои пальцы непроизвольно сжались. Я хотел быть там. Войти, положить руку на её плечо, заставить этот ужас исчезнуть. Но я знал – сейчас это будет ошибкой. Она отпрянет. Испугается ещё больше.

Внезапно дверь кабинета приоткрылась, и в проёме показалась улыбающаяся физиономия Антонио.
— Доброе утро, синьорина Эванс! — сказал он, и в его голосе звучала неподдельная теплота. — Как вы спали?

Лорелей вздрогнула и попыталась улыбнуться в ответ.
— Доброе утро, Антонио. Спасибо, нормально.

— Враньё, — добродушно сказал старик. — Первая ночь в тюрьме никогда не бывает хорошей. Но ничего, привыкнете. А я вам кое-что принёс. — Он поставил на её стол ту самую плетёную корзину. — От администрации. Синьор Бьянки распорядился – после вчерашнего инцидента обеспечить вам повышенное внимание. Чтобы вы чувствовали себя комфортнее.

Лорелей смотрела на корзину с недоверием.
— О... спасибо. Но это совсем не обязательно.

— Пустяки, синьорина! — Антонио откинул полотенце, прикрывавшее содержимое. — Взгляните-ка! Свежайшая чиабатта из «Dolce Vita»! Масло оливковое из Сицилии! Рикотта! Персики! Настоящий пир!

Я наблюдал за её лицом. Сначала – удивление. Затем – проблеск настоящей, детской радости при виде свежего хлеба и фруктов. Но почти сразу же её глаза потухли. На смену радости пришла старая, знакомая ей тревога. Я видел, как она незаметно провела рукой по своему чуть выпуклому животику, как бы проверяя его. Демоны её РПП проснулись.

«Прими это, птенчик, — мысленно приказал я. — Это не враг. Это просто еда. Безопасная. Полезная».

— Я... я не знаю, — прошептала она. — Это так много. Я, наверное, не смогу всё съесть.

— Да съешьте хоть кусочек! — настаивал Антонио. — Для настроения! Посмотрите, какой хлеб! Душистый! А масло... вы попробуйте это масло, синьорина, это же песня!

Он был хорош. Очень хорош. Его игра была безупречной – добрый, немного навязчивый старик, который просто хочет накормить.

Лорелей сдалась. Она медленно отломила кусочек хлеба, обмакнула его в масло и отправила в рот. Я видел, как её глаза закрылись от удовольствия. На её губах появилась тень улыбки. Настоящей улыбки. Не той, что была на фотографии, но уже лучше, чем испуганная маска.

— Вкусно? — сиял Антонио.

— О да, — выдохнула она. — Очень.

— Ну вот и прекрасно! Я потом зайду, чайку принесу. А вы работайте, работайте!

Он удалился, оставив её одну с корзиной. Лорелей ещё несколько секунд сидела с закрытыми глазами, смакуя вкус. Затем она открыла их, и я увидел борьбу на её лице. Удовольствие против вины. Голод против страха.

«Борись, — думал я. — Борись, маленькая воительница. Я помогу тебе».

В конце концов, она отломила ещё кусок хлеба. И ещё. Она съела половину чиабатты с рикоттой и маслом. И один персик. Она не опустошила корзину, но это была победа. Маленькая, но важная битва, выигранная у её внутренних демонов.

Я почувствовал странное, почти отеческое удовлетворение. Мой план работал.

После завтрака она выглядела более сосредоточенной. Она взяла анкету и начала работать. Я наблюдал, как она водит пальцами по клавиатуре, как хмурится, когда находит несоответствие, как иногда откидывается на спинку стула и смотрит в окно. Её профиль был изящным. Прямой носик, пухлые губы, длинные ресницы. И эти глаза... янтарные, тёплые, как мёд. Сейчас они были серьёзными, полными раздумий.

Она была красива. Неброско, но глубоко. Её красота была в её хрупкости, в той внутренней силе, что сквозила сквозь страх. Она была как тот самый цветок, случайно выросший на каменистой почве тюремного двора. Прекрасный и неуместный.

Я мог смотреть на неё часами. И я так и делал. Параллельно с работой. Я подписывал приказы, утверждал финансовые отчёты, прослушивал аудиозаписи переговоров своих капо на воле. Но одним глазом я постоянно следил за экраном планшета.

Около одиннадцати утра в её кабинет зашёл синьор Бьянки. Лорелей тут же вскочила, как школьница, пойманная за шалостью.

— Синьорина Эванс, — начальник тюрьмы окинул её кабинет оценивающим взглядом. — Как продвигается работа?

— Хорошо, синьор Бьянки. Я уже обработала около тридцати анкет.

— Отлично. И... больше никаких «ошибок» с маршрутом? — его голос стал намекающим.

— Нет, синьор. Всё строго по инструкции.

— Рад это слышать. Риччи, как вы знаете, был уволен за халатность. К вам приставлен новый надзиратель для сопровождения. Опытный. Надзиратель Конти.

Скорпио. Идеально. Теперь её безопасность была под абсолютным контролем.

— Спасибо, синьор.

Бьянки кивнул и вышел. Лорелей с облегчением выдохнула и снова села за стол.

Пришло время для первого шага моего плана.

---

Часть III: Первый Ход. Выход Короля.

Я подождал ещё час. Пусть она погрузится в работу, успокоится после визита Бьянки. Затем я поднялся, надел пиджак и вышел из камеры.

Мой путь лежал в библиотеку корпуса «С». Формально у меня был пропуск туда как у «привилегированного заключённого», занимающегося «научной работой». На самом деле, я мог ходить куда угодно. Но этот предлог был удобен.

Я шёл по коридорам, и арестанты расступались передо мной, опуская глаза. Надзиратели делали вид, что не замечают меня. Я был призраком, который свободно перемещался по их тюрьме. Хозяином, который снизошёл до визита в владения своих вассалов.

Библиотека корпуса «С» была меньше моей, но тоже неплохо укомплектована. Полки до потолка, несколько столов, пара кресел. Сейчас здесь никого не было, кроме библиотекаря – того самого Антонио. Он сидел за своим столом и что-то конспектировал. Увидев меня, он не вздрогнул, лишь почтительно кивнул.

— Синьор Руссо. Рады вас видеть.

Я кивнул в ответ и прошёл вглубь зала. Я знал, что её кабинет находится прямо за стеной. Тонкая перегородка. Я слышал приглушённый стук её клавиатуры.

Я подошёл к полке с итальянской поэзией. Я знал из её досье, что она увлекается поэзией эпохи Возрождения. Особенно Петраркой. Я выбрал том – старинное, богато иллюстрированное издание сонетов Петрарки к Лауре. Я устроился в кресле у окна, как раз так, чтобы видеть дверь в её кабинет, и сделал вид, что погрузился в чтение.

Моё сердце билось ровно. Дыхание было спокойным. Но внутри всё было напряжено, как струна. Я ждал.

Я не ошибся. Через двадцать минут дверь её кабинета открылась, и она вышла. Вероятно, чтобы размяться или сходить в туалет. Она собиралась пройти мимо, но её взгляд упал на меня.

Она замерла на месте. Я видел, как кровь отхлынула от её лица. Её янтарные глаза расширились от ужаса и... узнавания. Она вдохнула, и её грудь резко поднялась. Она была готова бежать.

Я не двинулся с места. Не поднял на неё глаз. Я продолжал читать, делая вид, что полностью поглощён книгой. Но я видел её краем глаза. Видел каждый её мускул, каждую эмоцию на её лице.

Она стояла, парализованная. Борьба страха и любопытства. Вчерашний кошмар и сегодняшняя реальность. Зверь из «Блока Зверей» сидел в библиотеке и читал поэзию. Это не укладывалось в её картину мира.

Я медленно, очень медленно поднял голову и встретился с ней взглядом. Я не улыбнулся. Не нахмурился. Моё лицо было спокойным, нейтральным. Лишь в глазах я позволил промелькнуть тени... не интереса, нет. Скорее, лёгкого удивления.

— Синьорина, — сказал я. Мой голос был тихим, ровным, без намёка на вчерашнюю угрозу. — Мы, кажется, вчера виделись. При неприятных обстоятельствах.

Она не могла вымолвить ни слова. Она лишь кивнула, сглотнув.

— Я надеюсь, с вами всё хорошо? — спросил я, закрывая книгу. — Вчерашний инцидент... это не должно было произойти. В корпусе «А» обычно... порядок.

Она нашла в себе силы ответить. Её голос был тихим, дрожащим.
— Всё... всё в порядке. Спасибо. За то, что тогда...

— Не стоит благодарности, — я отвёл взгляд, давая ей передышку. — Никто не имеет права нарушать правила. Даже в аду есть свои законы.

Я снова посмотрел на неё. Она всё ещё была бледной, но паника в её глазах поутихла, уступая место недоумению.
— Вы... вы читаете Петрарку? — вдруг вырвалось у неё.

Я поднял книгу.
— «Благословен год, и день, и время, и час...» — процитировал я первую строку известного сонета. — Да. Иногда. Чтобы напомнить себе, что кроме этого, — я жестом обвёл библиотеку, подразумевая всю тюрьму, — существует ещё и красота.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её голове рушатся стереотипы. Огромный, татуированный мафиозо, покрытый с головы до ног летописью насилия, цитирует Петрарку. Это был шок. Но шок, который будил интерес, а не страх.

— Я... я тоже люблю Петрарку, — прошептала она.

— Тогда, возможно, вам будет интересно это издание, — я протянул ей книгу. — Иллюстрации прекрасны.

Она нерешительно сделала шаг вперёд и взяла книгу. Наши пальцы не соприкоснулись. Она посмотрела на раскрытую страницу, на миниатюру с изображением Лауры.
— Оно... прекрасно.

— Оставайтесь с ним на время, если хотите, — сказал я, поднимаясь. — Я уже закончил.

Я видел, что она хочет спросить, кто я, почему я здесь, почему я так поступил вчера и почему сейчас веду себя как учёный монах. Но страх всё ещё держал её.

— Меня зовут Данте, — сказал я, отвечая на её немой вопрос. — Данте Руссо.

Она кивнула, снова сглотнув. Она знала это имя. После вчерашнего дня она наверняка искала информацию про меня.

— Лорелей, — выдохнула она. — Лорелей Эванс.

— Приятно познакомиться, Лорелей, — я кивнул. — Надеюсь, ваша стажировка пройёт более спокойно. И... наслаждайтесь поэзией.

Я повернулся и вышел из библиотеки, не оглядываясь. Я чувствовал её взгляд на своей спине. Я знал, что она стоит там, с книгой Петрарки в руках, в полнейшем смятении.

Первый ход был сделан. Я показал ей другую свою грань. Не только хищника, но и интеллектуала. Не только угрозу, но и... возможность диалога.

Я вернулся в свою камеру. Планшет показывал, что она всё ещё стоит в библиотеке, сжимая в руках книгу. Затем она медленно вернулась в свой кабинет, села за стол и уставилась на том Петрарки, который положила перед собой.

Она не работала. Она думала. Обо мне.

Уголки моих губ тронула лёгкая улыбка. План работал. Птичка заинтересовалась. Теперь нужно было дать ей время. Время обдумать, привыкнуть к мысли о моём существовании в её новом, искажённом мире.

Но времени у нас было не так много. Моё пребывание в тюрьме не было вечным. Дело, ради которого я сюда прибыл, подходило к концу. Человек, который перешёл дорогу мне и моей семье, был почти что в моих руках. Скоро должна была состояться финальная встреча. После этого необходимость оставаться в «Сан-Стефано» отпадала.

И у меня был выбор. Выйти на свободу и продолжить управлять империей из своего поместья в Сицилии. Или... найти причину остаться. Найти способ забрать её с собой.

Но сначала она должна была захотеть пойти. Добровольно.

А для этого мне предстояло стать для неё не просто загадкой. А необходимостью. Её личным спасителем от того ада, в который она сама себя загнала.

---

Часть IV: Тень Скорпиона и Зов Судьбы

Весь остаток дня Лорелей была рассеяна. Она перебирала анкеты, но её взгляд постоянно возвращался к книге Петрарки, лежавшей на краю стола. Иногда она дотрагивалась до обложки, как бы проверяя, реальна ли она.

Я наблюдал за ней, параллельно занимаясь делами. Лигори, мой адвокат, наконец-то доложил. Проблема в Генуе была решена. Новый начальник таможенного поста оказался не таким уж принципиальным, когда ему предложили сумму, равную его двадцатилетним заработкам, и одновременно показали фотографии его дочери, идущей в школу. Деньги и страх – вечные двигатели человеческой покорности. Три контейнера были отпущены. Я никогда не трогаю детей и женщин. Это моё правило жизни. И никто из моего владения не посмел бы. Просто припугнул и ничего больше.

Я отдал распоряжение Заку увеличить объёмы поставок через северный маршрут. Теперь, когда путь был расчищен, нужно было использовать его по максимуму.

Но даже занимаясь бизнесом, я не выпускал Лорелей из вида. Я видел, как она в обед съела ещё немного хлеба с рикоттой и один персик. Видел, как она разговаривала с Антонио, и тот принёс ей чашку травяного чая, в который, по рекомендации Манфреди, были добавлены лёгкие, успокаивающие травы.

Всё шло по плану. До самого вечера.

Около четырёх часов дня я получил сигнал от Скорпио. Короткое сообщение: «Небольшая проблема. Корпус «С». Нужна ваша реакция».

Я сразу же активировал камеру. Лорелей собиралась домой. Она надевала пиджак, когда дверь её кабинета открылась, и в неё вошёл один из заключённых. Я сразу же его узнал. Алессандро Фаббри. Бывший банкир, осуждённый за махинации с ценными бумагами. Из его досье я помнил, что он был патологическим лжецом и бабником с завышенной самооценкой. Как раз тип людей, которых Лорелей ненавидела и избегала.

Он улыбался самодовольной, масляной улыбкой.
— Синьорина Эванс! Какая удача застать вас! Я слышал, к нам прибыла очаровательная стажёрка, но не думал, что настолько очаровательная!

Лорелей отступила на шаг. Её лицо выразило неприязнь.
— Чем могу вам помочь, синьор Фаббри? Мой рабочий день окончен.

— О, пустяки! — он сделал шаг вперёд, нарушая её личное пространство. — Я просто подумал, что такая прекрасная девушка должно быть чувствует себя одиноко на этом острове. А я, как местный... э-э-э... старожил, могу составить вам компанию. Приглашаю вас на ужин. В столовой, конечно, — он усмехнулся. — Но я могу достать кое-что получше стандартного пайка.

— Благодарю, но нет, — твёрдо сказала Лорелей, пытаясь обойти его. — У меня другие планы.

— Какие ещё планы могут быть у вас здесь? — он преградил ей путь. — Читать свои скучные анкеты? Нет, нет, вам нужно развлечение. А я знаю, как развлекать женщин.

Его тон стал настойчивым, почти грязным. Лорелей побледнела. Я видел, как её руки задрожали. Она ненавидела такие ситуации. Боялась их. Её эмпатия и доброта не позволяли ей грубо осадить его, но и терпеть это она не могла.

— Пожалуйста, пропустите меня, — сказала она, и в её голосе послышались слёзы.

— О, не надо так, красавица! — Фаббри протянул руку, чтобы дотронуться до её волос.

Это было последней каплей.

Я уже был на ногах. Я не побежал. Я вылетел из кабинета. Быстро, с такой неотвратимостью, что воздух, казалось, расступался передо мной. Мой рост и масса делали меня живым тараном.

Я вошёл в её кабинет без стука. Дверь отворилась так резко, что ударилась о стену. Фаббри обернулся, и его самодовольная улыбка мгновенно сползла с лица, сменившись животным ужасом. Он узнал меня.

Лорелей ахнула, увидев меня. Но на этот раз в её глазах не было чистого страха. Было облегчение. Смешанное с ужасом, но облегчение.

Я не смотрел на неё. Мой взгляд был прикован к Фаббри. Холодный, пустой, обещающий боль.
— Фаббри, — произнёс я тихо. — Твои руки, похоже, ищут, к чему бы прикоснуться. Может, я помогу им найти... более подходящий объект? Например, стены карцера?

— Синьор Руссо! — залепетал он, отступая. — Я... мы просто разговаривали с синьориной!

— Я видел, как ты «разговариваешь», — я сделал шаг вперёд. — Ты знаешь правила, Фаббри. В корпусе «С» они свои. Но главное правило для всех одно: не трогать то, что тебе не принадлежит. Никогда.

— Она не принадлежит вам! — вырвалось у него в приступе глупой храбрости.

Воздух в комнате застыл. Лорелей замерла, затаив дыхание.

Я медленно, очень медленно повернул голову и впервые за этот разговор посмотрел на неё. Потом снова на Фаббри. Уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки.
— Вся эта тюрьма принадлежит мне, Фаббри. Каждый камень. Каждая решётка. Каждый человек в ней. И если я смотрю на что-то, это автоматически становится моим. Ты понял?

Он понял. Он понял слишком хорошо. Он задрожал.
— Простите, синьор Руссо! Я больше не буду! Клянусь!

— Твои клятвы ничего не стоят, — я махнул рукой. — Исчезни. И если я ещё раз увижу, как ты подходишь к синьорине Эванс ближе, чем на десять метров, я лично вырву тебе язык и накормлю им крыс. Понял?

— Понял! Понял! — он, не помня себя от страха, выскочил из кабинета.

Я остался с ней наедине. Она стояла, прислонившись к столу, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Дыхание её было частым, прерывистым.

— Вы... вы всегда так... решаете проблемы? — прошептала она.

— Эффективно, не правда ли? — я повернулся к ней полностью. Моё лицо снова стало нейтральным. — Простите, что пришлось увидеть это. Но некоторые люди понимают только язык силы.

— Он... он просто приглашал меня на ужин.

— Он нарушал ваши границы. Вы сказали «нет». Он не послушался. В моём мире за это наказывают.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её голове происходит сложная умственная работа. Она боялась меня. Но в то же время... я только что защитил её. Снова. Я был её кошмаром и её защитником в одном лице.

— Спасибо, — наконец выдохнула она. — Ещё раз.

— Не стоит, — я сделал шаг к двери. — Надзиратель Конти проводит вас до общежития. Спите спокойно, Лорелей.

Я вышел, оставив её одну. На этот раз я был уверен, что её мысли будут заняты мной до самого утра.

В коридоре меня ждал Скорпио.
— Всё чисто, босс. Фаббри уже бежит в свою камеру, дрожа как осиновый лист.

— Хорошо. Проследи, чтобы он получил выговор от администрации за «домогательства». Пусть посидит пару недель в ШИЗО. Для закрепления эффекта.

— Будет сделано.

Я вернулся в свою камеру. Вечерние отчёты уже ждали меня на столе. Но прежде чем погрузиться в них, я посмотрел на экран планшета. Лорелей сидела за своим столом, опустив голову на руки. Её плечи вздрагивали. Она плакала.

Мое сердце сжалось. Не жалость. Нет. Нечто иное. Желание подойти, остановить эти слёзы. Уничтожить всё, что их вызывает.

Она была слишком хрупкой для этого мира. Для любого мира. Кроме того, что я мог создать для неё.

Мой план «Случайных встреч» оказался верным, но слишком медленным. Ситуация с Фаббри показала, что опасность для неё есть даже в «безопасном» корпусе «С». Мне нужно было ускориться. Сделать следующий шаг.

Я подошёл к окну. Ночь опустилась на остров. Море слилось с небом в единую чёрную бездну. Но где-то там, в административном корпусе, горел огонёк в её окне. Мой маяк. Моя цель.

Завтра я изменю тактику. Я не буду ждать случайной встречи. Я создам её. Я придумаю повод для более длительного разговора. Возможно, спрошу её мнение о какой-нибудь книге. Или о её работе. Мне нужно было глубже проникнуть в её мир. Стать для неё не просто спасителем, но и... собеседником. Другом.

План Б – тотальная изоляция и давление – всё ещё висел на волоске. Но я надеялся, что он не понадобится. Я хотел, чтобы она выбрала меня сама. Чтобы её доверие было добровольным.

Я лёг в кровать, но сон не шёл. Перед глазами стояло её лицо – испуганное, растерянное, но с той самой искоркой упрямства в глазах. И слёзы. Её слёзы жгли меня сильнее, чем любая пуля.

Я был Данте Руссо. Дон. Властитель этого каменного ада. Я мог уничтожить любого врага, сломать любую волю. Но как приручить птичку, не сломав ей крылья? Как заставить её добровольно сесть в золотую клетку, которую я для неё приготовил?

Это была самая сложная задача в моей жизни. И я не мог потерпеть неудачу. Потому что если я её потеряю... то потеряю и последнюю каплю человечности, что во мне осталась. Ту каплю, что напоминала мне о Арианне. О том, кем я мог бы быть, если бы не пуля, не предательство, не эта проклятая жизнь.

Я закрыл глаза. Завтра начинался новый день. Новая игра. А я был великим игроком. И я был готов пойти на всё, чтобы выиграть свой главный приз.