Птенчик для Тюремщика

Часть I: Ад на линии

Мир сузился до точки. До хриплого, прерывистого дыхания в трубке и одного-единственного слова, прорвавшегося сквозь статику помех: «Сер... сердце...»

Всё. Тишина. Мёртвая, оглушающая тишина, в которой лишь отдалённо слышался звук падения чего-то тяжёлого на том конце провода.

В тот миг время не просто остановилось. Оно схлопнулось, обратилось в прах. Весь шум ресторана в Сиракузах, где я вёл переговоры с корейскими партнёрами, – приглушённый гул голосов, звон бокалов, тихая музыка – исчез, поглощённый оглушительным рёвом в моих ушах. Я видел, как губы одного из корейцев что-то говорят, но не слышал ни звука. Перед глазами стояло лишь её лицо – бледное, искажённое страданием, с широко раскрытыми янтарными глазами, полными немого ужаса.

«Птичка...»

Этот внутренний шёпот был похож на предсмертный хрип. Что-то внутри меня, нечто огромное и чёрное, содрогнулось и рванулось на волю. Это была не ярость. Ярость была мне знакома, я умел её направлять, как острое лезвие. Это был чистый, животный, всепоглощающий УЖАС. Тот самый, что я не испытывал с того дня, когда держал на руках умирающую Арианну.

— Лорелей! — мой голос прорвал тишину за нашим столиком, прозвучав как выстрел. Он был чужим, хриплым, полным неконтролируемой паники. — Лорелей, отвечай!

В ответ – тишина. Лишь сдавленное дыхание где-то далеко, на том конце света, на проклятом острове, который я сам для себя избрал тюрьмой.

Корейцы замерли, их вежливые, ничего не выражающие маски наконец-то треснули, обнажив недоумение и страх. Мой телохранитель, стоявший у входа, уже был на ногах, его рука лежала на рукоятке оружия под пиджаком.

Я не видел их. Я видел только её. Прижатую к столу, дрожащую, с телефоном у уха. И этого ублюдка Фаббри, который посмел её тронуть. Который довёл её до этого. Которому я сейчас же, лично, вырву глотку.

Но сначала – она. Только она.

Моё тело, годами тренированное реагировать на любую угрозу молниеносно, уже работало на автопилоте. Я вскочил, опрокинув массивный дубовый стул. Он с грохотом упал на каменный пол.
— Машина! Сейчас же! — проревел я в сторону телохранителя, даже не глядя на него. — На причал! Вертолёт должен быть готов через десять минут!

Я не стал извиняться перед корейцами. Не стал что-то объяснять. Моя империя, миллионные сделки, тонкости переговоров – всё это в одно мгновение превратилось в пыль. В мире осталось только одно – до неё. Как можно быстрее.

Я выбежал из ресторана, не замечая ничего вокруг. Мой водитель, видя моё лицо, даже не попытался что-то спросить. Он просто вжал педаль газа в пол, и наш чёрный «Мерседес» с рёвом сорвался с места, разрезая узкие улочки Сиракуз.

Я сидел на заднем сиденье, сжимая в руке свой личный телефон. Второй, тот самый, что я дал ей, был на связи. Я кричал в него, приказывал, умолял, но в ответ была лишь пустота. Потом связь оборвалась. Последнее, что я услышал, – это голос Скорпио, доложившего, что он на месте, что дверь заперта, и он выламывает её.

Я отшвырнул телефон. Он с треском ударился о стекло, но не разбился. Мои руки сжались в кулаки так, что костяшки побелели. По телу прошла дрожь. Я был беспомощен. Впервые за долгие, долгие годы я был абсолютно беспомощен. Я, Данте Руссо, который решал судьбы людей одним телефонным звонком, не мог быть рядом с той, кто стал для меня... всем.

Мысль была как удар током. «Всем». Да. Именно так. Эта хрупкая, запуганная девчонка с глазами цвета мёда и душой, израненной не меньше моей, стала смыслом. Единственным лучом в моём личном аду. И сейчас этот луч гаснул.

Я закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Дыхание сбивалось. В висках стучало. Перед глазами снова поплыли образы. Арианна. Её бездыханное тело на моих руках. Кровь. Так много крови. Я чувствовал её запах, этот медный, сладковатый и отвратительный запах смерти.

«Нет. Только не это. Не снова. Я не переживу».

Вертолёт уже ждал нас на частном причале. Лопасти начинали набирать обороты, поднимая вихрь из солёных брызг. Я, не дожидаясь, пока он полностью приземлится, рванулся к нему, пригнув голову. Дверь захлопнулась. Пилот, мой человек, даже не обернулся, получив координаты от телохранителя.

— «Сан-Стефано». Максимальная скорость, — бросил я, и мои слова были похожи на скрежет камней.

Мы взлетели. Остров уходил из-под ног, превращаясь в тёмное пятно в бирюзовых водах. Я смотрел в окно, но не видел ни моря, ни неба. Я видел её. Её улыбку, такую редкую и такую прекрасную. Её испуганные глаза в библиотеке. Её пальцы, сжимающие моё перо. Её слёзы.

«Я обещал защитить. Обещал, что ни одна волна не посмеет её коснуться. И что же? Она умирает из-за какого-то ничтожного червя, которого я не успел раздавить вовремя».

Ярость, оттеснённая страхом, снова поднялась во мне, горячая и слепая. Она требовала выхода. Требовала крови. Фаббри был мёртв. Он просто ещё не знал об этом. Каждый, кто был причастен, каждый, кто видел её страдания и не предотвратил их, будет наказан. Надзиратель, который должен был дежурить в том коридоре. Бьянки, который допустил эту ситуацию. Все.

Но сначала – она.

Я достал другой телефон, служебный. Мои пальцы, несмотря на дрожь внутри, набирали номер с убийственной точностью.
— Манфреди, — я не стал представляться. Мой голос был низким и опасным, как рычание зверя перед прыжком. — Кабинет Лорелей Эванс в корпусе «С». Немедленно. У неё проблемы с сердцем. Если она умрёт, ты отправишься за ней в ад. Лично от меня.

Не дожидаясь ответа, я позвонил Заку.
— Данте? Что случилось? Ты на полпути к переговорам...

— Всё отменяется, — перебил я его. Голос срывался. — Лорелей. У неё сердечный приступ. Я лечу в «Сан-Стефано».

— Что? Боже... Данте, успокойся. Какая Лорелей? Ты же...

— ЗАК! — я закричал в трубку, и в кабине вертолёта стало тихо. — Она умирает! Слышишь? Умирает! И я не рядом! Включи все свои ресурсы. Найди лучшего кардиолога в Италии. Нет, в Европе. Чтобы он был на связи в течение пяти минут. И чтобы его самолёт был готов вылететь куда я скажу. Сейчас же!

Я бросил телефон на сиденье. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Эта боль... эта знакомая, пожирающая боль потери. Она возвращалась. Она приходила за мной, чтобы забрать последнее, что у меня осталось.

Я посмотрел на свои руки. Большие, сильные, покрытые татуировками, каждая из которых была меткой власти, боли или потери. Они могли сломать хребет врагу, подписать смертный приговор, управлять многомиллионной империей. Но они не могли удержать жизнь той, кто была мне дорога.

«Боже, — прошептал я про себя, впервые за многие годы обращаясь к нему не с формальной молитвой, а с отчаянной мольбой. — Прошу. Не забирай её. Возьми меня вместо неё. У меня уже ничего нет. Только она».

Но Бог, если Он вообще существовал, давно отвернулся от меня. От убийцы. От грешника. От того, кто не смог защитить собственную сестру.

Остров «Сан-Стефано» показался на горизонте. Мрачная, серая глыба, выступающая из свинцовых вод. Моя крепость. Моя тюрьма. Моя пытка.

«Держись, птичка, — мысленно приказал я, впиваясь взглядом в приближающиеся очертания. — Держись. Я уже рядом. Я всё исправлю».

Но внутри рос ледяной комок сомнения. А вдруг я уже опоздал?

---

Часть II: Властитель ада возвращается в свой ад

Вертолёт приземлился на запасной площадке в самой дальней части острова, скрытой от посторонних глаз. Я выпрыгнул из кабины ещё до того, как лопасти остановились, и побежал к чёрному служебному внедорожнику, который уже ждал меня. За рулём сидел Голиаф. Его туповатое, жестокое лицо было необычно серьёзным.

— Босс, — кивнул он, открывая мне дверь. — Доктор Манфреди уже там. Скорпио вынес её из кабинета.

— Вынес? Куда? — моё сердце упало. Значит, она без сознания. Значит, всё серьёзно.

— В вашу камеру, босс. Как вы и приказывали. Чтобы никто не видел.

Я кивнул, давая ему знак ехать. Внедорожник рванул с места, летя по грунтовой дороге. Мы пронеслись через ворота тюрьмы, даже не снижая скорости. Охранники, увидев машину, просто отошли, не смея остановить.

Я сидел на заднем сиденье и смотрел в окно на мелькающие серые стены. Вся эта каменная громада, всё это место, которое я считал своей крепостью, вдруг показалось мне гигантским склепом. Склепом, в котором умирала моя птичка.

Мы остановились у моего корпуса. Я выскочил из машины и бросился внутрь, не обращая внимания на почтительные поклоны заключённых и охраны. Мои лакированные туфли громко стучали по каменному полу, отбивая ритм моего бешеного сердца.

Дверь в мою камеру была открыта. Внутри было людно, но тихо. Скорпио стоял у входа, его каменное лицо было непроницаемым, но в глазах я прочитал напряжение. Доктор Манфреди, бледный и вспотевший, склонился над моей кроватью. И на ней... на моих простынях, лежала она.

Лорелей.

Она была такой маленькой, такой хрупкой на фоне моих простых, аскетичных одеял. Её лицо было белым, как мрамор, губы синеватыми. Глаза закрыты. Тёмные ресницы лежали на щеках мокрыми от слёз дорожками. Одна рука была безвольно откинута, на другой Манфреди закреплял датчики кардиомонитора, который кто-то успел притащить из медпункта.

Воздух в камере был густым от запаха лекарств, её духов и моего собственного, дикого страха.

Я замер на пороге, не в силах сделать шаг. Всё внутри превратилось в лёд. Я видел, как её грудь едва заметно поднимается в такт неровному, слабому дыханию. Она была жива.

— Данте, — Манфреди обернулся и, увидев моё лицо, попятился, наткнувшись на кровать.

Я не ответил. Я медленно, как во сне, подошёл к кровати и опустился на колени рядом с ней. Моё большое, татуированное тело казалось неуклюжим и грубым рядом с её хрупкостью. Я не смел прикоснуться. Боялся, что от моего прикосновения она рассыплется, как фарфоровая кукла.

— Как она? — мой голос прозвучал хрипло, чужим.

— Синьорина Эванс потеряла сознание из-за острого приступа тахикардии, вызванного сильнейшим психоэмоциональным стрессом, — затараторил Манфреди, вытирая пот со лба. — Давление сильно упало. Мы ввели ей седативные препараты и лёгкое кардиотоническое средство. Сердцебиение стабилизируется, но... — он замялся, бросая на меня испуганный взгляд.

— Но что? — я поднял на него глаза, и в моём взгляде, должно быть, было что-то такое, что заставило его задрожать.

— Но это серьёзный сигнал, Данте. Очень серьёзный. У неё, судя по всему, недиагностированная кардиопатия, усугублённая хроническим стрессом и... — он снова запнулся, — ...и расстройством пищевого поведения. Организм истощён. Нервная система на пределе. Следующий такой приступ может оказаться... фатальным.

Слово «фатальным» повисло в воздухе, как приговор. Оно вонзилось мне в грудь острее любой пули. Фатальным. Смертельным.

Я смотрел на её бледное лицо, на синеву под глазами, на тонкие, почти прозрачные веки. Она боролась. Боролась с своими демонами, с этим местом, со мной. И проигрывала.

Я медленно поднял руку и, наконец, коснулся её щеки. Кожа была холодной и влажной. Я провёл большим пальцем по её скуле, смахивая следы слёз. Такое нежное, такое хрупкое существо. Моё. Моё достояние. Моя ответственность.

И я почти уничтожил его. Своей одержимостью. Своим давлением. Своим желанием обладать, не думая о последствиях.

— Что нужно? — спросил я, не отрывая взгляда от её лица.

— Покой, Данте. В первую очередь – покой. Никакого стресса. Полное психологическое расслабление. Качественное, регулярное питание. И, желательно, полное медицинское обследование в специализированной клинике. Здесь, в тюрьме, я могу лишь... поддерживать.

Клиника. Покой. Всё это было невозможно здесь, в моём каменном мешке. Я привёл её в ад и ожидал, что она будет цвести.

Я наклонился ближе, так что мои губы оказались в сантиметре от её уха.
— Ты слышишь меня, птичка? — прошептал я так тихо, что только она могла бы услышать. — Держись. Ты должна держаться. Я никуда не отпущу тебя. Ты принадлежишь мне. И я не отдам тебя никому. Даже смерти.

Я поднялся. Тепло в моей груди сменилось холодной, отточенной сталью решимости. Страх ушёл. Осталась лишь ярость и чёткий, безжалостный план.

— Манфреди, ты остаёшься здесь. Не отходишь от неё ни на шаг. Если что-то изменится – доложить сразу мне. — Я повернулся к Скорпио. — Голиаф, Скорпио, со мной.

Я вышел из камеры, и они последовали за мной. Дверь закрылась, оставив Лорелей с доктором. В коридоре я остановился, давая волю ярости, которая клокотала во мне.

— Фаббри, — произнёс я, и это имя прозвучало как смертный приговор. — Где он?

— В карцере, босс, — ответил Скорпио. — Я его туда доставил, как только вынес синьорину.

— Карцер – это слишком мило для него, — я повернулся к Голиафу. Мои зелёные глаза, наверное, сверкали гневом в полумраке коридора. — Возьми его. Отведи в подвал. В изолятор. Я хочу видеть его. Сейчас.

Голиаф кивнул, и на его лице расплылась тупая, радостная улыбка. Он жил для таких моментов.

— Скорпио, надзиратель, который должен был дежурить в том коридоре. Уволить. Но перед этим... пусть Голиаф с ним «поговорит». Чтобы запомнил, что значит плохо делать свою работу. И Бьянки. Передай ему, что если он ещё раз проявит халатность в отношении того, что мне дорого, он узнает, что такое настоящий ад.

— Понял, босс.

— И чтобы всё было тихо. Я не хочу лишнего шума. Пока что.

Они удалились выполнять приказы. Я остался один в коридоре, прислонившись лбом к холодной каменной стене. Дрожь прошла. Осталась лишь пустота и всепоглощающая решимость.

Я достал телефон и позвонил Заку.
— Кардиолог?

— На связи. Профессор Мартин из Милана. Его частный самолёт готов вылететь по твоему сигналу.

— Хорошо. Держи его наготове. — Я сделал паузу. — Зак, я... я чуть не потерял её.

В голосе друга не было упрёка. Лишь понимание.
— Я знаю, Данте. Но теперь ты рядом. Ты всё исправишь.

— Да, — выдохнул я. — Я исправлю. Ценой всего.

Я положил трубку и снова вошёл в камеру. Манфреди сидел на стуле рядом с кроватью, следя за показаниями монитора. Лорелей лежала неподвижно, но цвет лица стал чуть лучше, губы порозовели.

Я подошёл, отодвинул доктора и снова опустился на колени. Я взял её маленькую, холодную руку в свою. Её пальцы были тонкими и хрупкими. Я мог бы сломать их одним движением. Но вместо этого я просто сжал их, пытаясь передать ей своё тепло, свою силу.

— Всё хорошо, птичка, — прошептал я. — Всё хорошо. Я здесь. И я никуда не уйду.

Я сидел так, не зная, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Внешний мир перестал существовать. Были только она, её прерывистое дыхание и моя вина, давившая на плечи тяжёлым, каменным грузом.

---

Часть III: Кровь и прощение

Она пришла в себя глубокой ночью. Я всё ещё сидел рядом, держа её руку. Я не спал. Сон был для слабых. А я должен был быть сильным. Для неё.

Первым признаком стало лёгкое движение её пальцев в моей руке. Затем – тихий, болезненный стон. Её веки затрепетали, и она медленно открыла глаза.

Я замер, боясь спугнуть этот момент. Её янтарные глаза были мутными, полными растерянности и страха. Они метались по комнате, не узнавая обстановку, пока не остановились на мне.

Увидев меня, она вздрогнула, но не отпрянула. В её взгляде не было прежнего ужаса. Была лишь усталость, боль и... вопрос.

— Данте... — её голос был слабым, хриплым от безмолвия.

— Я здесь, — я сжал её руку чуть сильнее, давая понять, что это не сон. — Всё в порядке. Ты в безопасности.

Она попыталась приподняться, но я мягко, но твёрдо положил руку ей на плечо.
— Лежи. Не двигайся.

— Что... что случилось? — она прошептала, и в её глазах выступили слёзы. — Я помню... Фаббри... и потом... боль...

— Всё кончено, — сказал я, и мои слова были обетом. — Он больше никогда не посмотрит в твою сторону. Никто не посмеет.

Она закрыла глаза, и по её щекам покатились слёзы. Они жгли меня, эти слёзы. Жгли сильнее, чем огонь или сталь.

— Я испугалась, — призналась она, и её голос дрогнул. — Было так больно... и я подумала... что умираю.

— Ты не умрёшь, — мои слова прозвучали как приказ, как закон, высеченный в камне. — Пока я дышу, ты будешь жива. Я не позволю иначе.

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах читалось что-то новое. Не страх. Не благодарность. Понимание. Она видела во мне не просто монстра или спасителя. Она видела человека. Такого же раненого, как и она сама.

— Ты... ты пришёл, — прошептала она. — Я звонила... и ты пришёл.

— Я всегда буду приходить, Лори. Всегда.

Мы молчали. Она лежала, а я сидел рядом, не выпуская её руки. Воздух в камере был наполнен невысказанными словами, болью и зарождающейся связью, которая была прочнее любых стен.

Внезапно она снова забеспокоилась.
— Где я? Это... это не моя комната.

— Это моя камера, — честно ответил я. — Здесь безопаснее. Здесь мои люди. Здесь я.

Она осмотрелась, и я увидел, как по её телу пробежала дрожь. Моя камера. Место, откуда я управлял своим адом. И теперь она была здесь, в самом сердце тьмы.

— Не бойся, — сказал я, и мои слова были мягче, чем когда-либо. — Эти стены защитят тебя. Я защищу тебя.

Она кивнула, всё ещё не в силах полностью осознать происходящее. Её взгляд упал на мои татуированные руки, сжимающие её пальцы.

— Ты... ты весь в рисунках, — прошептала она. — Они что-то значат?

Это был личный вопрос. Слишком личный. Никто никогда не спрашивал меня об этом. Но для неё... для неё я был готов открыться.

— Это моя жизнь, — сказал я, глядя на переплетения на своём предплечье. — Моя семья. Мои потери. Мои грехи. — Я провёл свободной рукой по шраму под грудью через рубашку. — А это... тут напоминание.

— О чём? — её голос был полон неподдельного интереса.

Я замолчал. Говорить об этом было больно. Больнее, чем получать пулю. Но её глаза, полные сочувствия и понимания, заставляли меня говорить.

— У меня была сестра, — начал я, и слова давались с трудом. — Арианна. Она была... всем для меня. Я должен был защитить её. Но не смог. Пуля, предназначенная мне, убила её.

Я говорил тихо, монотонно, но каждое слово было окровавленным осколком моей души. Я рассказал ей всё. О своей вине. О своей мести. О той пустоте, что осталась после её смерти.

Она слушала, не перебивая. Её глаза наполнялись слезами, но не от страха передо мной. А от боли за меня.

— Я вижу её в тебе, — признался я, наконец подняв на неё взгляд. — Твою хрупкость. Твою светлую душу. Но ты... ты другая. Ты борешься. И я... я не могу допустить, чтобы с тобой случилось то же самое.

Она медленно, болезненно подняла свою свободную руку и коснулась моей щеки. Её прикосновение было лёгким, как паутина, но оно обожгло меня до глубины души.

— Я не она, Данте, — прошептала она. — Я – Лорелей. И я... я рада, что ты рассказал мне.

В её словах не было осуждения. Не было отвращения. Было лишь принятие. Принятие меня, такого, какой я есть – убийцы, грешника, человека, несущего на себе груз вечной вины.

Что-то внутри меня дрогнуло и рассыпалось. Та стена, что я годами выстраивал вокруг своего сердца, дала трещину. Сквозь неё пробился свет. Её свет.

Я наклонился и прижал свои губы ко её лбу. Это был не поцелуй страсти. Это была клятва. Печать. Обет.

— Спи, птичка, — прошептал я ей в волосы. — Спи. Я здесь.

Она закрыла глаза, и на её лице появилось выражение долгожданного покоя. Её дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Она заснула. На этот раз её сон был мирным.

Я сидел рядом, держа её руку, и смотрел на неё. Ярость утихла, уступив место странному, непривычному чувству... умиротворения? Нет. Скорее, определённости.

Я знал, что делать.

Я аккуратно высвободил свою руку, накрыл её одеялом и вышел из камеры. Скорпио ждал меня в коридоре.

— Фаббри? — спросил я коротко.

— В подвале. Голиаф с ним. Ждёт указаний.

— Хорошо.

Мы спустились в подвал, в ту часть тюрьмы, куда не ступала нога гражданских. Здесь было холодно, сыро и пахло плесенью, кровью и страхом. В одной из камер горела тусклая лампочка.

Фаббри сидел на стуле посреди комнаты. Его лицо было разбито в кровь, один глаз заплыл. Он дрожал, увидев меня. Голиаф стоял рядом, с довольным выражением лица.

— Синьор Руссо! — завопил Фаббри, пытаясь встать, но Голиаф грубо толкнул его обратно. — Прошу вас! Я ничего не сделал! Я просто разговаривал с ней!

Я подошёл к нему медленно, не спеша. Мои лакированные туфли отчётливо стучали по бетонному полу. Я остановился перед ним, заглядывая в его полные ужаса глаза.

— Ты посмотрел на неё, — тихо сказал я. — Ты посмотрел на то, что принадлежит мне. Ты осквернил её своим взглядом. Твоё присутствие в одном с ней пространстве – уже осквернение.

— Я больше не буду! Клянусь! Отпустите меня!

— Ты причинил ей боль, — продолжал я, как будто не слыша его. — Физическую и душевную. Из-за тебя её сердце остановилось. Из-за тебя я чуть не потерял её.

Я вытащил из-за пояса нож. Не большой, но острый, с тонким, как бритва, лезвием. Фаббри затрясся сильнее, на его штанах расплылось тёмное пятно.

— Пожалуйста... нет...

— В моём мире есть правила, Фаббри, — сказал я, поднося лезвие к его лицу. — За боль платят болью. За страх – страхом. А за посягательство на то, что мне дорого... платят всем.

Я не стал его убивать. Смерть была слишком милостива для него. Вместо этого я провёл лезвием по его щеке, оставляя глубокую, кровоточащую рану. Он закричал.

— Это – чтобы ты помнил, — прошептал я ему на ухо. — Помнил, чьё это лицо. И что будет, если ты ещё раз поднимешь на неё глаза.

Я сделал ещё один надрез. И ещё. Неглубокие, но болезненные. Урок должен был быть усвоен.

— Голиаф, — я вытер лезвие о брюки Фаббри. — Отправь его в карцер. На месяц. Пусть там подумает о своём поведении.

— Слушаюсь, босс.

Я вышел из подвала, не оглядываясь на вопли Фаббри. Возмездие свершилось. Но оно не принесло мне удовлетворения. Лишь пустоту.

Я вернулся в свою камеру. Лорелей всё ещё спала. Я подошёл к окну и посмотрел на море. Оно было спокойным, тёмным, безбрежным. Таким же, как моя душа всего несколько часов назад.

Но теперь в этой тьме был маяк. Маленький, хрупкий, но настоящий.

Я понял, что не могу больше оставаться здесь. В этой тюрьме. Среди этого насилия и грязи. Она не выживет здесь. Ей нужен покой. Солнце. Настоящая жизнь.

А для этого мне нужно было закончить свои дела. Завершить операцию против Фальконе. И выйти на свободу. Настоящую свободу. Не для себя. Для неё.

Я повернулся и посмотрел на её спящее лицо. Впервые за много лет в моей душе появилась не просто цель. Появилась мечта.

И я был готов на всё, чтобы её осуществить.

---

Часть IV: Пробуждение и обещание

Она проснулась с рассветом. Первые лучи солнца пробивались сквозь решётку моего окна, окрашивая её лицо в нежный, розовый свет. Она потянулась, поморщилась от боли и открыла глаза.

На этот раз в них не было страха. Лишь лёгкая растерянность, а затем – осознание. Она посмотрела на меня. Я сидел в том же кресле, не сомкнув глаз всю ночь.

— Данте, — её голос был сильнее, твёрже.

— Доброе утро, птичка, — я подошёл к кровати. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — она попыталась сесть, и на этот раз я ей помог, подложив под спину подушки. — Спасибо.

— Не благодари, — я сел на край кровати. Наши колени почти соприкасались. — Я должен извиниться перед тобой.

Она удивлённо подняла брови.
— Извиниться? За что?

— За то, что привёл тебя в это место. За то, что подверг тебя опасности. За то, что моя одержимость чуть не стала твоим приговором.

Она покачала головой, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк упрямства, что я видел в первый день.
— Ты не виноват. Ты защищал меня. С самого начала. И... — она опустила глаза, — ...и ты был честен со мной. Никто никогда не был со мной так честен.

Её слова тронули что-то глубоко внутри меня. Я взял её руку.
— Слушай меня внимательно, Лорелей. То, что случилось вчера, больше не повторится. Никогда. Я обещаю тебе это.

— Но как? Мы же в тюрьме... — она жестом обвела камеру.

— Нет, — я покачал головой. — Ты не в тюрьме. Ты – со мной. А для меня границ не существует. Сегодня же тебя осмотрит лучший кардиолог Италии. А потом... потом мы уедем отсюда.

Она смотрела на меня, не веря своим ушам.
— Уедем? Куда?

— В моё поместье. В Сицилию. Там есть сад. Солнце. Море, которое не напоминает о тюрьме. Там ты сможешь поправиться. Отдохнуть. Жить.

— Но... моя стажировка... моя учёба...

— К чёрту твою стажировку! — моё терпение лопнуло, и я повысил голос. Она вздрогнула. Я тут же смягчился. — Прости. Но твоё здоровье – это единственное, что сейчас важно. Ты чуть не умерла, Лорелей. Из-за стресса. Из-за этого места. Я не позволю тебе остаться здесь ни на день дольше.

Она молчала, переваривая мои слова. Я видел борьбу на её лице. Страх перед неизвестностью. Привязанность к своим планам. И... надежду. Слабую, робкую, но надежду.

— А ты? — тихо спросила она. — Ты поедешь со мной?

— Да, — я не колеблясь ответил. — Я поеду с тобой. Моё место там, где ты. Всегда.

Она смотрела на меня, и в её янтарных глазах я видел отражение всего, что произошло. Страх, боль, благодарность, недоумение и... что-то ещё. Что-то тёплое и светлое, что заставляло моё мёртвое сердце биться чаще.

— Хорошо, — наконец прошептала она. — Я поеду с тобой.

Эти слова стали для меня музыкой. Самой прекрасной, какую я когда-либо слышал.

В этот момент в камеру вошёл Манфреди. Он осмотрел Лорелей, проверил давление, послушал сердце.

— Состояние стабильное, но крайне ослабленное, — доложил он мне. — Необходим полный покой и наблюдение.

— Его она получит, — я кивнул. — Приготовь всё для переезда. Мы уезжаем, как только её состояние позволит.

Манфреди кивнул и удалился. Я снова остался с ней наедине.

— Данте, — она позвала меня, и в её голосе снова появилась неуверенность. — А что будет с... с тем человеком? С Фаббри?

Лицо её выражало страх, но не за себя. За него. Эта девушка, едва оправившаяся от сердечного приступа, вызванного им, беспокоилась о его судьбе. Её доброта не знала границ.

— С ним всё кончено, — успокоил я её, не вдаваясь в подробности. — Он больше не побеспокоит тебя. Никто не побеспокоит.

Она кивнула, но в её глазах читалось сомнение. Она понимала, что за этими словами скрывается нечто тёмное. Но, похоже, была готова принять и эту часть меня.

Я провёл с ней весь день. Мы мало говорили. Она много спала. Я сидел рядом, читал, работал на ноутбуке, но всегда был начеку, прислушиваясь к её дыханию.

Вечером приехал профессор Мартин. Он провёл полное обследование и подтвердил диагноз Манфреди: кардиопатия, усугублённая стрессом и истощением. Он прописал лекарства и строгий режим.

— Молодой женщине необходим длительный отдых, синьор Руссо, — сказал он мне. — Никаких волнений. Никаких нагрузок. Иначе следующий приступ может стать последним.

Его слова стали окончательным приговором моему пребыванию в тюрьме. Решение было принято.

Поздно вечером, когда Лорелей снова заснула, я вышел из камеры и позвонил Заку.

— Всё готово для операции против Фальконе? — спросил я без предисловий.

— Да, Данте. Всё на месте. Завтра в полночь.

— Хорошо. — Я сделал паузу. — Послезавтра мы уезжаем. Я и Лорелей. В Сицилию.

На том конце провода повисло молчание.
— Ты уверен? Это же... большой шаг.

— Это единственный шаг, Зак. Она не выживет здесь. А я не переживу её потери.

— Понял. Я всё организую.

Я положил трубку и вернулся в камеру. Лорелей спала. На её лице был мир. Я подошёл к окну. Море было спокойным. Таким же спокойным, как и моя душа в этот момент.

Завтра я покончу со своим прошлым. С Фальконе. С местью за Арианну. А послезавтра начнётся моё будущее. Наше будущее.

Я повернулся и посмотрел на спящую Лорелей. Моя птичка. Моё спасение. Мой свет.

Я знал, что путь будет нелёгким. Её демоны никуда не денутся. Мои – тоже. Но теперь мы были вместе. И вместе мы могли всё.

Я лёг на пол рядом с её кроватью, не желая беспокоить её своим присутствием. Я смотрел в потолок и слушал её ровное дыхание. Это был самый сладкий звук на свете.

Впервые за пятнадцать лет кошмары не пришли. Вместо них мне снился сад в Сицилии. Солнце. И её улыбка.

Настоящая, живая, счастливая улыбка.

И я знал, что сделаю всё, чтобы этот сон стал явью.