По швам

— Хочешь, чтобы я ходил остаток вечера обиженным?
— Мне плевать, даже если тебе придётся ходить без ног.

Слишком холодно. Кажется, температура в эту промозглую ночь опускается ниже нуля, поэтому Чимин в первые секунды удивляется, когда выходит на балкон седьмого этажа отеля. Ему приходится вернуться за тёплым пледом, хотя даже он не спасает кончики пальцев от неожиданного мороза. Климат слишком сильно шалит в последнее время, а ведь идёт последний месяц весны. Пак усталым взглядом скользит по улицам, по ярким фонарям. Практически полное отсутствие людей в шесть утра. Дым от сигареты растворяется в тусклых лучах солнца, которое периодически скрывается за облаками, опуская на город волны мрака и серости. Тонкие, чуть подрагивающие замёрзшие пальцы держат сигарету, цепляясь за неё, как за спасательный круг и не переставая перекручивать её между ними. Пепел с неё спадает так же мягко, как огромные хлопья снега где-то в середине января. Чимин слишком много переживал в последнее время, да и прямо сейчас ничего не поменялось. Его лишь сильнее гложет произошедшее, отчётливее чувствуются удары в висок, саморазрушение продолжает прогрессировать, не делая остановок. Необходимы силы. Большие. Потому что больше так продолжаться не может.

— Ты куришь, ― хриплый, тихий и холодный, как сам воздух, голос совсем рядом звучит чересчур неожиданно для Чимина. Последний вздрагивает, тут же оборачивается, встречаясь взглядом с парнем. Чонгук стоит в проёме, вид у него непривычно помятый, большая безразмерная футболка скрывает тело, но всё равно открывает вид на гематому над ключицами. На губе красуется большая рана, на скуле небольшая ссадина. Шея, разукрашенная метками, что оставлял недавно сам Чимин, перебинтована, а под самими бинтами виднеется небольшая квадратная ватка. Она закрывает рану. Не глубокую, но достаточную для того, чтобы в конечном итоге остался тонкий шрам. В больницу Чонгука решили не отвозить, потому что с этим бы пришлись проблемы. Они вызвали врача, а лишь потом поехали в отель. Чон спал. Ему вкололи сильное снотворное, поэтому на пробуждение потребовалось бы около пятнадцати часов, но фокуснику, как видно, хватило и девяти. Первым делом Чимин оглядывает его с ног до головы, рассматривает каждую погрешность, которые, если признаться, нисколько не портят его вид. Пак чувствует, как готов провалиться в этих глазах, утонуть и захлебнуться, обхватить руками и прижаться. При мысли об этом рушатся города, возведённые в голове Чимина, который… Стоит. Он ничего не делает, лишь открывает рот, желая что-то выдавить из себя, но не может. Все слова застревают в глотке, а в ответ он выдыхает тихое:

― Бывает, ― серое небо над головой неприятно давит, угнетает своей мрачной атмосферой. Чонгук стоит боком, прислонившись к косяку. Не спешит сократить расстояние между ними двумя, понимая кое-что для себя: очень странно, но при этом, наверное, приятно, когда есть кто-то, всегда находящийся рядом. Когда есть кто-то, кого ты видишь сразу после пробуждения, когда есть тот, кто сохраняется в твоей жизни на протяжении долгого времени. Вот только теперь Чимин не является единственной константой в море переменных. Это становится понятно по его взгляду, в котором Чонгук видит что-то, что ещё не сказано вслух.

― Никогда раньше не замечал за тобой этой дурной привычки, ― голос, ничем не примечательный, скрывавший беспокойство слишком умело за неприкрытым сарказмом. И думай ты, что хочешь. Чимин не отворачивается, смотрит в глубокие глаза фокусника и понимает — только от взгляда на него хочется рассыпаться в песок. Он один. Чонгук такой один. Всю жизнь он один среди толпы, разбивает все преграды, оставляет швы, обрабывает их сам же; его мутный, но при этом чёткий образ — сажа на ладонях, чернее самой ночи, а где-то в ней проглядывают яркие красные блёстки. Испытания необходимы, чтобы стать крепче и сильнее, но Чимин никогда не хотел обрастать жёсткой колючей бронёй, он не чёртова подопытная крыса, на которой ставят эксперименты и смотрят, выдержит ли она. Пак хорошо понимает, что может жить вот так вот, без высоких температур, резких перепадов, без изгрызенных пальцев, без пожирающих чувств внутри и без ожидания «чего-то». Он это понимает, но причина, по которой он не может так жить, стоит напротив, смотрит прямо в душу, оголяет её и порочит.

― Её нет, я просто… ― Чимин выдыхает горячий воздух облачком пара на подрагивающие пальцы, согревая их. Не продолжает. Не желает говорить Чонгуку, что просто устал от этого всего. — Может быть, я просто наивно верю, что однажды станет лучше, — Пак подносит к губам кончик сигареты, затягивается вновь и поднимает голову к небу. Стены зданий стремятся ввысь между сплетённых клубков электропроводок.

― Чудес не бывает, ― выдыхает Чон, скользнув взглядом по проходившей по дороге молодой матери с ребёнком, сжимавшим в руке надувной шарик яркого малинового цвета. Всё верно. Чудес не бывает, люди сами их создают. То, что необъяснимо, всегда привлекает, манит, гипнотизирует до обморочного состояния, блеска в глазах и зуда в ладонях. Чудо рождает желание обладать, оставить себе, стать единоличным владельцем.

― Чудеса заканчиваются в тот момент, когда их замечают и объясняют, ― выдыхает Чимин, затягиваясь в последний раз. Он бросает мимолётный взгляд на Чонгука, когда проходит мимо него, с трудом сдерживая желание коснуться. Не позволяет себе этого сделать, руки сам себе сковывает невидимыми цепями, лишь бы не пустить всё в тартарары. Пак медленным шагом проходит в комнату, слыша, как Чон прикрывает дверь балкона. Чимин не оборачивается на него, становясь сбоку от большой двуспальной кровати — одной из немногочисленных предметов в просторном номере с панорамными окнами.

— Нам надо быть дома завтра, — оповещает, кладя плед на матрас. — Точнее, мне надо, — исправляется, всё ещё игнорируя медленно подходящего к нему фокусника. — Намджун не знает, что ты в сознании, так что я лучше… — поворачивается, подняв голову и в тот же момент сталкивается с глазами Чонгука. Чимин сжимает губы, с абсолютной неготовностью отвечая на зрительный контакт.

— Хочешь пойти сказать ему прямо сейчас? — интересуется Чон, чуть наклонив голову вбок. Смотрит пристально, кажется, словно он вообще не нуждается в ответе. Пак боится отвести взгляд — не может чисто физически. Он небрежно ведёт плечами:

— А у тебя есть причины задерживаться? — выгибает брови. — У тебя есть хоть какие-то причины задержаться в нашем городе, куда ты приехал лишь по одной причине? — спрашивает, перескакивая с одного зрачка на другой. Чимин сощуривается, выискивал ответ где-то на самом дне впадины, до которой ещё никто ни разу не добирался. — Тэхён мёртв, — глухо произносит, потому как сам не желает напоминать это самому себе. Перед глазами стоит его труп. Выстрел в голову, вскрик и полный паралич сознания. Пак хотел бы забыть всё нахуй, а не может. — Всё. Ты победил, выиграл в своей чокнутой игре, теперь ты можешь катиться, куда тебе хочется. Ты волен выбрать что угодно, — губы приподнимаются в нервной улыбке, парень глотает вязкую слюну. — Хоть прямо сейчас можешь просто уехать с Намджуном разбираться со своими делами, — голос звучит надломленно, на грани полного эмоционального упадка, последние слова выскальзывают непроизвольно, сами по себе: — Чего ты хочешь?

— А ты? — прилетает ему в лицо встречный вопрос. Дыхание обжигает лицо Чимина, который автоматически делает шаг назад, поддаваясь невидимому напору со стороны фокусника, чья серёжка в ухе так и покачивается при малейшем движении.

— Ты переводишь тему, — Пак переходит на шёпот, врезаясь спиной в тумбочку, на которую опирается руками, сразу же сдавив края ладонями. Чуть наклоняется назад, упираясь бегающим взглядом в повязку на крепкой шее парня, что опирается по обе стороны от Чимина, наклонившись к его лицу. Пак интуитивно приподнимает голову, чуть ли не сталкиваясь с Чонгуком носами. Чувствует его тёплое дыхание на своей коже, плавится от пристального взора, желает руку запустить в чёрные волосы, сжать как следует и притянуть к себе. Чимин хочет, но ему приходится чуть отклониться назад, через силу выдавив:

— Не надо.

Чон делает короткий шаг вперёд.

Пак делает шаг назад. Ему хочется убежать как можно дальше, а вместо этого он сам перекрывает все пути к отступлению, когда забирается на тумбочку, прислонившись затылком к стене. Чонгук приближается, приковывает к себе, но Чимин голову отворачивает в сторону, избегая поцелуя. Зубы клацают от напряжения, когда фокусник своими губами мажет по челюсти Пака, окончательно двигаясь ближе. Вынуждает раздвинуть ноги, между которыми становится, наклоняя голову, дабы заглянуть Чимину в противоречивые глаза:

— Ты в этом уверен?

Но прежде, чем Пак успевает ответить, он уже находится вне своего тела, вне своего сознания, ведь Чонгук целует глубоко и долго, у Чимина в ушах стоит звон от разлетевшегося на куски сердца, когда фокусник подтягивает его к себе, врезавшись в бёдра своими. Пак отвечает, поддаётся, ломается вновь и вновь, потому что никак не может найти в себе силы оттолкнуть. Иногда мы хотим чего-то очень сильно, но не решаемся по какой-то причине этого сделать. В таком случае мы отодвигаем объект нашего желания на задний план, стараемся не думать, забываем о нём на время. Проходят дни, месяцы или годы. Иногда нам кажется, что так долго мучившее нас желание уменьшилось, а часто — что оно исчезло совсем. Но желание не ослабевает, оно всё так же живёт в нас, и в какой-то момент — когда мы совершенно к этому не готовы — оно внезапно вспыхивает и заявляет о себе в полную силу.

В этот момент жар становится невыносимым, он ползёт по коже, охватывая её огнём, кружит голову, ведь поцелуи стремительно превращаются в напористые укусы. Их хотелось больше и больше. И в какой-то момент Чимин чувствует металлический привкус на языке из-за открывающейся раны на губе Чонгука, чьи крепкие руки сжимают его тело, ласкают. Пак чувствует себя слишком слабым и маленьким по сравнению с ним. От фокусника невыносимо хорошо, а оттого, что Чимин поддаётся тому, о чём потом пожалеет, — плохо. Он даже не знает, что жжётся изнутри сильнее: страсть или боль. Возможно, и то, и другое. Оба чувства разбивают его вдребезги, разносят, как при страшнейшей аварии, в которой Пак погибает моментально. Руки Чонгука избавляют от одежды давно привычными и заученными движениями, не выпуская и не давая вздохнуть, а Чимин под ним погибает, как в первый раз, обхватывая спину фокусника. Шепчет глухое:

— Не так быст…

А получает категоричное:

— Нет.

Чимин выдыхает обречённо. Понимает теперь впервые в жизни, насколько сильны терзания между «нельзя» и «так хочется», Пак впервые несёт в себе эту тяжесть, а бороться с ней невыносимо больно. Его ладони осторожно обхватывают лицо Чонгука, чуть приподнимают, и тот сначала не понимает, к чему это, а потом ощущает мягкий поцелуй губ прямо на марлевой повязке на шее. Такой аккуратный, словно Чимин прикасается к чему-то святому. Фокусник на мгновение замирает, не двигается, лишь пальцы сильнее мнут бёдра парня, прижатого к стене.

— Я могу снять, если захочешь, — предлагает Чонгук, и эту мысль Пак моментально считает безумной. Он тут же отклоняется, выдохнув рассерженное:

— Только попробуй.

В ответ ему слышится глухой смех. Негромкий, потому что это отдаётся неприятной вибрацией внутри, поэтому Чимин бьёт его по плечу, чувствуя, как неизменно прохладные пальцы Чонгука двигаются к его напряжённому низу живота.

— Перестань смеяться, — прерывает его Пак, до бледноты сдавив кожу Чона, когда тот вдруг убирает руку, второй скользя по многочисленным отметинам на шее. Некоторые потихоньку начинают спадать, поэтому Чонгук кусает с новой силой. И это именно то, что нравится Чимину.

— Почему? — не понимает фокусник, пройдясь языком по месту укуса. — Мне не больно, — Пак это прекрасно знает. Его глаза в который раз пересекаются с лунным светом на дне зрачков Чонгука. И в этот раз Чимин давит свои чувства, убивая в себе отчаянное «зато мне больно», вместо этого наблюдая за тем, как Чон подносит два пальца к своим покрасневшим от крови губам, проникая ими глубоко в рот. Пак воздухом давится, откинув голову назад и наблюдая за действиями Чонгука с плохо скрытой похотью. А в момент, когда чувствует эти же самые пальцы у сжавшегося колечка мышц, то тут же открывает в немом крике рот.

— Расслабься, — плавно тянет Чон, касаясь Чимина губами. Как бы он ни сопротивлялся своим внутренним рассуждениям и логическим доводам, возбуждение нарастает до предела. Оно вспыхивает под пальцами Чона, потрескивает от его поцелуев, сверкая от близости и от соприкосновения их тел. Дыхание сплетается настолько тесно, что они задыхаются, вынуждая себя иногда прерывать поцелуи в попытке глотнуть кислорода и не погибнуть. Чимин всегда чувствовал, как вожделение Чонгука затягивало его в свой круговорот, обнимало и не отпускало, пока не получало своё. Так было с самого начала. С самого их первого знакомства, с того момента, как они впервые заговорили. Вот и сейчас Чон почти поглощает его своей страстью, возбуждением, похотью — всем вперемешку, — и большими глотками проглатывает, чтобы ни кусочка не упустить, не оставить, выпить всё до дна. Пак шумно выдыхает, когда фокусник длинными пальцами проникает глубже, разводит, сгибает, давит, вынуждает Чимина выгнуться в спине, а потом пользуется этим, губами скользя по груди. На напряжённой ладони Чона выступают вены, когда он касается пальцами ладони Пака, медленно ведя ближе к своему паху. Чимина кроет, как в первый раз, он еле заставляет своё тело слушаться, когда Чонгук приближается вплотную, позволяя обхватить ногами талию. Фокусник двигает пальцами, ловит каждый стон парня перед ним, когда оставляет красно-синие метки на ключицах, кусает выпирающие косточки. Пак, едва справляясь, непослушными трясущимися пальцами цепляет жёсткий ремень на узких штанах. Чимин расстёгивает его, пряжка звенит, пальцы на мгновение замирают, а тело дёргается при нахождении заветной точки. Пак прикрывает веки, громко промычав сквозь сжатые губы.

— Продолжай, — голос Чонгука, отдающийся в изгибе шеи, напоминает сладкий шёпот Эроса, призывающий к падению в обрыв. Чимин покрывается испариной, расстёгивая узкие штаны, приспускает ткань, ощущая, как рот наполняется вязкой слюной. Фокусник медленно вытаскивает пальцы, вынудив глухо простонать, а после обнимает красиво исписанную шею Пака ладонью, целуя его губы без углубления. — Давай сам, — тихо растягивает слова Чонгук, издеваясь. Чимин открывает глаза, взглянув на Чона из-под серой пелены:

— Что?

— Ты же хочешь, — начинает парень, щекотя своими волнистыми волосами шею Пака. Руки скользят по горячему телу, раскрепощают лишь сильнее. Чимин в его руках в другого человека превращается, но помимо всего прочего в груди что-то сдавливается, рвётся на части, что-то, что невозможно будет починить без оставшегося шва, который позже превратится в шрам. Пак на грани слышимости шепчет, выгибая шею:

— Я ненавижу тебя.

Безоговорочная любовь — возвышенный идеал, тогда как безоговорочная ненависть — факт, надёжно закреплённый историей. Чимин говорит это искренне, потому что негативные чувства вызывает в нём Чонгук лишь по той причине, что причиняет слишком много боли. Фокусник в ответ лишь привычно растягивает губы, и кусает гвоздик в хряще, опаляя кожу плавным:

— Ты такой красивый.

Пак мелко дрожит, пальцами осторожно сжав основание его члена так, словно делает это впервые. Чонгук прекращает целовать парня, не даёт взгляда отвести, поэтому Чимину остаётся гореть в нём, как в лаве, бороться со смущением и стыдом. Его рука на пробу скользит по всему стволу раза три, размазывая естественную смазку, а после этого останавливается на головке. Пак, кажется, как дышать забывает, сглатывать боится, а Чон ничего не предпринимает, наслаждаясь мучениями парня.

— Тебе неудобно? — интересуется фокусник, замечая зажатость Чимина. Последний же качает головой, запинаясь от волнения:

— Н-нет, я просто… — не продолжает, осознавая, что чем больше он говорит, тем сильнее в груди сердце разрывается. Его словно тянут с десяти сторон, от каждого угла. Пак плюёт на слова, обхватив забинтованную шею Чонгука рукой, и на себя тянет, чтобы почувствовать его ближе к себе. Между ними преграда из просторной белой футболки огромного размера и лишь чуть-чуть приспущенные штаны, а Чимину хочется быть ещё ближе. Хочется чувствовать разгорячённую кожу, хриплое дыхание, хочется просто раствориться в Чонгуке. Но нельзя. Просто нельзя. Паку нужна физическая боль, чтобы заглушить моральную, поэтому он сам вводит головку в себя и сам же вскрикивает, когда Чон резко поддаётся вперёд, входя наполовину. Непривычная поза, непривычные ощущения, непривычный Чонгук.
Додумать не дают. Грубое движение. Полустон, полукрик, и Чимин вновь прижимается к фокуснику, который попеременно то целовал, то кусал его в основание шеи, в плечи, в предплечья, двигаясь сразу же размеренно и быстро. Пак цепляется за него, как за собственную чёртову гибель, вжимается, выгибается, стонет, чувствуя каждое движение Чона, изменившееся до неузнаваемости, хотя жёсткая хватка на бёдрах не особо позволяет двигаться, как хочется телу. Чонгук кусает в шею, и это место в ту же секунду вспыхивает огнём, которое захотелось сжать, загладить, хоть как-то снизить боль, успокоить. Тогда Чонгук сжимает одной рукой член парня, скользнув большим пальцем по головке. Чимин выгибается, помимо воли толкается ему в руку за продолжением, за что себя ненавидит. Фокусник не игнорирует его движение — он вообще редко игнорировал порывы, особенно при сексе. Чонгук нарочно медленно поднимает ладонь вверх, проводит по самому краю. Тело Чимина вздрагивает, тает в ощущениях, погружается в волну удовольствия, слепо требуя больше прикосновений. Он тяжело дышит, отклоняя голову. Прятаться не имеет смысла, убегать тоже. Пак даже не успевает вскрикнуть, когда неясная, едва ощутимая боль вторгается в тело — она растворяется и переплавляется в другое, более приятное и тёплое ощущение, которое требовало тело.

Их повлажневшая кожа трётся друг о друга, постыдные хлюпающие звуки с каждой секундой ускоряются, разносятся под аккомпанемент поскрипывающей тумбочки, а Пак полностью отдаётся движениям, желанию, чувствам — не важно чьим, они были общими, и воплощались именно сейчас. Неправильно, но в то же время так естественно в своей неправильности. Чимин стонет, выгибаясь. Пальцы впиваются в плечи Чонгука, пытаясь отдалить оргазм, но фокусник, словно предчувствуя, вдалбливается лишь сильнее, в один момент задыхаясь в собственном дыхании и подступающим к горлу сердцебиением. Он прижимается лбом к стене, упираясь обеими руками в тумбочку, отчего Чимин оказывается в некой ловушке, из которой впервые в жизни хочет выбраться поскорее. Потому что пелена похоти сползает, а боль распространяется по всему организму, посылая сигналы в каждый укромный уголок. Пак ощущает себя грязным и неправильным, слабым и убитым — жалким виновником в ожидании наказания. То, что оно последует — он знает. Чимин невольно сжимается, стараясь стать как можно незаметнее. Чонгук наконец выпускает его, вытягиваясь — тот выглядит довольным, сытым, счастливым. Пак так и сидит, сгибая одну ногу в колене, трясущаяся рука тянется к серой футболке, которую он еле натягивает на себя, как и другую одежду. Держится рукой за угол тумбочки, внезапно почувствовав сжавшуюся цепью на сердце тревогу. Она ужасает своими размерами, ужасает целями, с которыми приходит в эту комнату.

Что будет дальше, когда их больше ничего не сдерживает?

Отвратительная вязкая духота липнет к стенам слой за слоем. Чимин пустыми глазами смотрит в сторону балкона, глядя на качавшиеся, словно запутанные в паутине, многочисленные тени города. Касания Чонгука остаются на теле испаряющейся влагой, постепенно забываясь и стираясь. Вся комната как будто наполняется влажным выдохом на высокой ноте стона при обоюдном оргазме, испарениями с потной, ещё не остывшей горячей кожи, с языков, прикосновений, движений. Кажется, что воздух сгущается и медленно сжимает Чимину глотку, как множество рук лишают сознания, всё сильнее и сильнее сдавливая его шею, покрытую следами от поцелуев, укусов и засосов. Страх постепенно прокрадывается в душу. Абсолютная тишина, замершая в ожидании. Словно в этот момент его жизнь поставили на паузу. И на фоне этого ужаса, который давил своей уничтожающей тяжестью, умноженной в несколько раз, к сознанию пробился тихий голос, словно раздвигая пространство и освобождая путь. Его Чимин иногда слышал за спиной, тенью следовавшим по пятам:

— Что с тобой?

Что с Чимином?
Чимин подыхает в эту секунду, когда вспоминает, что собирался сделать перед тем, как Чонгук прижал его к тумбочке, пересекая все пути к отступлению. Он был прав в тот день. Теперь словам фокусника находится логическое объяснение, от которого у Пака сжимается всё тело в комок. Хотите интересный, но правдивый факт, который вашу жизнь под корень срежет? Любовь имеет три вида. Первый — когда она рождается из зависимости; такое случается с большинством людей. Муж зависит от жены, жена зависит от мужа, они эксплуатируют друг друга, подчиняют и подгибают под себя, принижают до товара, пока в их жизни не находится что-то лучше. В девяноста девяти процентах случаев в мире происходит именно это. А существует любовь между двумя независимыми людьми. Она происходит изредка, но тоже приносит страдания, потому что продолжается постоянный конфликт. Невозможна никакая сонастроенность, ведь оба так независимы, что никто не готов пойти на компромисс, подстроиться под другого. Вы даёте свободу своей паре, но она кажется, скорее, безразличием, и выглядит так, словно вам всё равно. Вы предоставляете другому жить в своём пространстве, а ваши отношения кажутся лишь поверхностными: боязнь идти глубже друг в друга, потому как привязанность к свободе сильнее, чем к человеку. И третий вид любви является взаимозависимостью. Два человека, ни зависимые, ни независимые, но в безмерной синхронности, будто бы дыша вместе, одна душа в двух телах. И стоит называть любовью только это. Первые два типа не любят, они просто принимают меры — социальные, психологические, биологические. Третий — нечто духовное. И в нашем мире это чувство стирается с лица земли всё стремительнее.

Когда любовь течёт вместе со свободой, появляется красота.

Когда любовь живёт в зависимости, в том числе и зависимости обладать другим человеком, появляется уродство.

Чонгук понял это давно, а Чимин понял это лишь сейчас.

Фокусник привык ощущать двойственность существования Пака — он делал одно, думал другое, позволяя демонам внутри перетягивать канат мыслей и ощущений в свою сторону. Чимин никогда не рассказывал кому-то о своих истинных переживаниях, предпочитая гнить в одиночку. Чон пытался подтолкнуть его к выбору, к некой свободе, но не заметил, как усугубил ситуацию настолько же сильно, насколько и улучшил. И сейчас Пак выглядит забитым и загнанным в угол, он ограждается и безмолвно выставляет невидимый, но хорошо ощутимый барьер, не разрешая к себе прикоснуться. Чимин смотрит убито перед собой, не поднимая глаз на Чонгука, ведь решил всё для себя ещё вчера. А фокусник стоит и смотрит, понимая, что в душ уже никто не пойдёт, что с этого момента они окончательно расставят всё на свои места. Но как ни старался, Чон не мог привыкнуть к такому Паку: слабому и беззащитному, с перевёрнутой наизнанку душой, с гложущими и истязающими всё его существо чувствами. Сломанная ненужная игрушка. С ними скучно и они не приносили никакого удовольствия и веселья.

— Итак, — Чимину тошно от собственной жгучей влаги в глазах. Тошно от происходящего. — Ты ведь сделал то, что хотел? — имеет в виду не только Тэхёна, но и себя самого. — Наигрался? — хрипит, глотая не ком, а целый камень, застрявший в глотке. — Всё закончилось, тебе нет смысла оставаться в городе, возиться со мной, когда тебе нечего делать, ты ведь не можешь сидеть на одном месте и вести размеренную жизнь, — констатирует факт, сжав пальцами угол тумбочки, чтобы не свалиться на пол. — Можешь идти, — проговаривает тусклым голосом.

Чонгук слушает. Стоит в нескольких метрах и медлит. Возможно, он действительно губит Чимина, вот только дело в том, что всё это происходит неосознанно. Пак просто другой человек, его жизнь и само существование другое, всё другое. Может быть, этим он и привлёк — своим полностью противоположным Чону характером, своим поведением и взглядом на жизнь, своими переживаниями, которые не понять Чонгуку. Всё это было действительно потрясающе, но чем дальше они заходили, тем сильнее Пак ломался под воздействием другого человека. То, что нормально для Чона — ненормально для Чимина. Они не могут понять друг друга, они бы не смогли открыться друг другу в ином смысле. Пак бы не смог смеяться рядом с Чонгуком, гуляя по парку, потому что тому это даже неинтересно. Не смог бы плакать у него на плече и жаловаться на рутинные проблемы, а если бы и делал это, то рано или поздно Чону бы просто надоели все эти обыденные вещи, и в один момент он бы больше не вернулся.

— Какая ирония, — протягивает Чонгук. Он откровенно жалеет, что увидел всё это. Ему не хотелось становиться свидетелем такого распада человеческой жизни. Хотелось бы такого не знать. Именно в этом он сам, он не поддаётся подобным эмоциями, никогда не страдает из-за такого, но отчего-то в груди поселяется тянущее чувство.

— Со мной всё будет в порядке, — говорит Чимин утвердительно. Сам-то в свои слова верит? Его голос такой, как будто он задал вопрос, пытаясь найти хлипкую соломинку к спасению. И всё равно понимает, что попытка безнадежна. Возможно, его последняя попытка. — Просто… — глаза горят от слёз, когда он поднимает их на Чонгука. Нервно усмехается, уголки губ дрожат. — Ты либо появись и не исчезай, либо исчезни и не появляйся больше, я тебя прошу, — искренне просит, хотя душа на части рвётся, внутренний голос кричит «не надо», а подсознание соглашается с данным решением.

Чонгук редко протягивал кому-то руку помощи. Ещё реже его вообще кто-то волновал. Но и совесть его не мучила — он не сделал ничего из вон ряд выходящего, он просто был собой, вот только при этом прекрасно понимал, что является чем-то «слишком» для многих других людей. Чон сталкивается с подобным, можно сказать, впервые, потому что ещё ни с кем у него не было чего-то такого. Он заранее знал исход, да и не только по этой причине — ему просто было на всех плевать. Чимин же продолжает тянуться к откровенной гибели, он может даже сдаться и остаться с Чонгуком, но понимает, что тогда будет ещё больнее, чем есть сейчас. Пак не один из многих других, у него не пропали чувства, он лишь находит в себе силы вырвать их клешнями, чтобы заставить Чона уйти. Чтобы прекратить это всё.

Фокусник понимает, что может оставить Чимина в любой момент. Он мог это сделать всегда, но сейчас что-то держит его ноги на месте, хотя голос звучит всё так же протяжно:

— Раз ты настаиваешь, — наблюдает за реакцией.

Внезапно комнату оглушает трель телефона, который никто из них двоих словно не слышит. Лишь Чонгук знает, что он у Чимина звонит уже давно, просто тот так и не смог этого заметить. Его глаза сейчас походят на яркие прозрачные камни в ладонях. Фокуснику сразу же вспоминается вкус виноградной жевательной резинки из далёкого детства, брызги моря на коже и пурпурное стёклышко от разбитой бутылки, сквозь которое весь мир выглядел изумрудным и привлекательным по другую сторону. Сейчас глаза Пака кажутся тем самым стеклом — разбитые и никому не нужные. Но в то же время наполненные искрой. Чимин не сломан, у него есть будущее, есть жизнь и определённые стремления — Чонгук это видит, и понимает, что они осуществятся только в том случае, если Чон бесследно исчезнет из его жизни.

— Ты сейчас насквозь пропитан своей фальшью, — говорит фокусник, видя, что Чимин сдерживает в себе эмоции, боясь разбиться вдребезги перед этим человеком. Он заковывает себя, и Чонгук не знает, откуда только силы на это берутся.

— Чтобы тебе было легче уйти, а мне легче тебя отпустить, — отвечает Пак, тут же затыкаясь. Он не поймёт: то ли лава всю его кожу до костей сжигает, то ли ледяные иглы насквозь проходят. Чимин не собирается после всего этого в пустоту свою запихивать что угодно, лишь бы создать иллюзию, что в его жизни нет пустых мест. Он не собирается искать замену человеку, который был ему дорог, а лишь будет смотреть вперёд, в дыру, образовавшуюся после его ухода.

— Твой телефон у Намджуна, — зачем-то сообщает Пак, опираясь копчиком на тумбочку, ведь начинает сомневаться в своих ногах. Уверен — они не смогут вынести тяжесть его тела. — У тебя красивые фотографии, — добавляет тише, сам по себе ножом режет. А Чонгук даже на мгновение замирает, просто смотря на чуть опущенную макушку Чимина, у которого краска на волосах давно начала спадать. Вскоре фокусник усмехается:

— Ты знаешь, что можешь звонить в любое время, — невидимая стена между ними, установленная Паком, становится с каждой секундой всё сильнее, толще, неприступнее. Снова возникает желание её сломать, как в самый первый раз. — Моё предложение останется в силе до конца времён, — оповещает, давая понять, что Чимин сможет связаться с парнем в любое время и от этого становится больнее в тройном размере. Ужасно становится лишь от этого разговора, от происходящего.

— Я не позвоню тебе, — собственные слова отдаются эхом в голове Пака, слёзы переполняют глаза до краёв, они вытекают, скатываясь по щекам и бесшумно разбиваясь о паркет. Чонгук приподнимает уголки как и всегда:

— Знаю, — а после добавляет: — Тебе стоило доверять всего трём людям, — Чимин ничего не отвечает, ожидая продолжения. — Третий это не я, как ты мог подумать, — Пак сводит брови на переносице, но глаз не отрывает. Тогда Чонгук поясняет: — Твоя бабушка, Юнги и сам ты.

Они стоят в нескольких метрах друг от друга, не отводя взгляда. Нет, это не было зрительной войной, а тем более желанием победить. Они просто стояли и смотрели. Изучали, словно впервые видели друг друга. Первым тишину прерывает Чонгук, вдруг делая медленные шаги вперёд:

— Жаль, что всё так оборачивается, — серёжка в его ухе неизменно качается, улыбка всё так же невозмутима и в некой степени опасна; действия напоминают переплетение лжи и грации, а слова плавно растягиваются на лёгкий французский манер. Чимин молча наблюдает за тем, как он приближается, не понимая одного — действительно он единственный, кто страдает? Действительно ли только он испытывает столь сильные чувства?

— Ты бы ни за что на свете не променял свою свободу на что-то иное, — сжато улыбается Пак, а жидкость из глаз всё литься не прекращает. — Ты не способен к чему-то привязываться, поэтому… — судорожно выдыхает. — Поэтому-то ты так свободен.

Чон внимательно наблюдает за Чимином, слушает его слова, спокойно соглашаясь:

— Когда ты привязываешься к чему-то — ты обязательно это теряешь, — никто не спорит. Пак не желает опровергать эти слова, ему и не хочется, потому как теперь он отчётливо понимает, насколько зависимость от чего-то, а в худшем случае от кого-то, влияет на тебя во всех возможных смыслах. Она переворачивает твоё существование вверх дном, вносясь в неё ураганом или же накрывая взрывной ядерной волной. Невозможность существовать без кого-то — это и есть зависимость, красиво упакованная в коробочку с надписью «любовь», но, как и поддельная сумка из Китая, не ставшая, несмотря на упаковку, оригиналом. Часто случается так, что люди путают истинные чистые и тёплые чувства с этим убивающим тебя наркотиком. И прямо сейчас им придётся поставить жирную точку в отношениях и отпустить всё, как наполненный гелием воздушный шарик. А потом забыть друг о друге, как об очередном пережитке своей жизни. Вот только Чонгук сможет. Но не Чимин. Поэтому чувства превращаются в отголоски злости. Одна волна ненависти сменялась другой. Он ненавидел себя, ненавидел эту чёртову комнату, в которой поддался своим желаниям, ненавидел телефон, что не прекращает периодически названивать, ненавидел Чонгука. Ненавидел его за то, что он всегда бросал его тогда, когда Чимин не был готов, когда он нуждался в нём больше всего. Ненавидел за то, что он показал ему новые, настолько яркие, но болезненные чувства, что Паку хотелось, да и хочется сейчас, лезть на стену в попытках сбежать от этого.

— Ты с самого начала знал, к чему всё идёт, — каждое новое слово Чимина звучит всё тише и тише, всё надломленней и размытей. А тон голоса Чонгука не поменялся ни на мгновение. Фокусник дал ему всё. Скорее, это Пак ничего больше не мог дать ему, и сейчас он чувствует себя бесполезным и пустым. Чимин даже не был способен думать, что будет делать по возвращении домой. Нет, он предполагал, эта мысль закрадывалась в его голову, но он ошпаривался от неё как от огня, прогонял из больного и израненного сознания. Ведь прекрасно осознавал, что будет умирать снова и снова. Когда сядет в пустой вагон электрички, то больные глаза будут бегать по просторам природы за грязным стеклом. Дом больше не принесёт ему уюта, ведь каждая минута будет проходить в душевных терзаниях. Сейчас ещё не так больно. Истинный Ад наступит тогда, когда он познает жизнь без Чонгука.

С ним хуже, чем без него.
И при этом без него хуже, чем с ним.

Чон подходит вплотную, и Чимин чувствует, как в его груди сердце падает прямо в пятки, словно к нему фокусник подходит в первый раз за всю жизнь. Сразу же в голове всплывает момент, когда тогда ещё красноволосый парень впервые приблизился к нему так близко, и этот момент бьёт вспышкой прямо в глаза, освещает.

…— Будь чаще сговорчивым, — просит Чонгук, заглядывая в настороженные глаза Чимина, которому впервые выпадет возможность рассмотреть Чона вблизи, когда их глаза в десяти сантиметрах друг от друга. — И мои подарки в будущем тебе будут нравиться гораздо больше…

Грудь сдавливает с новой силой при моменте, когда Чимин вспоминает о том, как всё было раньше. Тогда он даже подумать не мог, что будет стоять, словно вкопанный, скованный со всех сторон раскалёнными цепями, и сдерживать собственный вопль. А Чонгук тем временем поднимает ладонь к лицу парня, но не касаясь. Чимин смотрит на него в поисках чего-то, и при этом ожидает то ли начала прикосновения, то ли его окончания.

— Чего ты хочешь? — голос Пака звучит тише, чем хочется, громче, чем нужно. Он не в силах заставить себя оттолкнуть Чонгука, поэтому ожидает от него понимания. Понимания того, что вместе они существовать патологически не могут. Брюнет обводит без прямого контакта очертания лица Пака.

— Закрой глаза, — просит. Чимин просьбу не выполняет, некоторое время вглядываясь в чужие радужки, после чего закрывает веки, позволяя скопившимся слезам стекать по покрасневшим щекам. И вдруг чувствует, какое напряжение скользит под его ладонью на чужой коже, ещё немного и заискрит, опаляя жаром. У Пака дыхание сбивается, закрытые глаза совершенно не мешают ему чувствовать те вещи, что проделывает Чонгук. Только он умеет так — возбудить не самим прикосновением, а его эхом, которое разносится сладким томящим чувством, приподнимая волоски на теле.

— И чего ты хочешь? — не понимает Чимин, чудом ещё способный говорить, ведь его голос периодически дрожит. Парень давит в себе волны подкатывающей истерики, не зная, насколько его ещё хватит.
— Вновь развести меня на секс?

— Я даже к тебе не прикасаюсь, — парирует Чонгук. Истинная правда. Чимин стискивает зубы, открывая веки и с неким вызовом смотрит на Чона, боясь сорвать голос прямо здесь и сейчас:

— Почему ты не можешь просто спокойно уйти? — на грани слышимости шепчет, но в утренней тишине его голос режет даже собственные ушные перепонки. И словно этого мало, боль лавиной обрушивается на незащищённое сознание, долбя по вискам с неимоверной силой.

— Ты говоришь мне уйти, хотя сам готов свалиться прямо сейчас в душащей тебя истерике, — говорит Чонгук, пальцами скользнув по тыльной стороне ладони Чимина, отчего тот вмиг вздрагивает, покрываясь мурашками. Словно его не касались вечность, долгую и бесконечную, невыносимую. Он не находит на это слов, он ничего не находит в себе. Пак хочет этих касаний, хочет этого человека рядом до сжатых до крови зубов, до сломанных костей, до поглощающей всё на своём пути кислоты. Но он руку отдёргивает, как от огня, выдавливая:

— Мне этого больше не нужно, — нужно. Нужно сильно. В больших размерах. И эту ложь он не способен скрыть так же хорошо, как фокусник.

— Конечно, не нужно, — соглашается Чонгук, подыгрывая. — Зато мне нужен ты, — и вдруг Чимин чувствует на щеке прикосновение, аккуратно и непривычное, стиравшее солёную влагу. У Пака мутная пелена перед глазами, видеть ничего вокруг себя не может. Он протаранен насквозь действиями Чонгука, но ему кажется, что Чон сожалеет, извиняется и просит ничего не делать. Это совершенно не свойственно ему, поэтому Пак думает, что ему всего лишь мерещится. Что сознание рисует ему невиданные картинки, превращает одним взмахом их в галлюцинации.

— Ты вновь мне врёшь, — голос дрожит, а горячее касание на щеке никуда не исчезает. — Тебе никто никогда не нужен… — говорит, хоть и хочется думать иначе, надеяться на то самое, неопределённое и неназванное.

— Ты ошибаешься, — выдыхает ему в лицо Чонгук, второй рукой осторожно ведя по дрожащей от нервов ладони Чимина, подушечки пальцев скользят мягко, наверное, стараясь успокоить немного. Пак открывает рот, но лишь скользит по припухшим губам языком, чувствуя привкус соли от скатывающихся слёз. Чимин впервые за все девятнадцать лет своей жизни плачет так много. Он за три месяца почувствовал больше, чем за все прожитые годы.

— Я не верю тебе, — качает головой, всхлипывая. — Ты слишком сильно меня путал, слишком долго водил по чёртовому лабиринту, а выхода из него не было, — несколько сантиметров между ними перестают быть прeградой, и Чимин чуть ли не упирается носом в шею Чонгука, обжигая её своим хриплым дыханием.

— Я никогда не стремился запутать тебя, — в ответ фокусник жарко выдыхает в растрёпанную макушку. Он правда не стремился. Просто такой, как он, не для такого, как Чимин.

— Ну да. Ведь ты всегда вызываешь в людях ненависть, чтобы они задумывались только о твоих мотивах, но не тебе самом, — в тоне голоса проскальзывают нервные насмешливые нотки, а фраза эхом отдаётся в сознании, когда новая, более яркая вспышка воспоминаний проносится перед глазами.

…То, что ты сделал вчера, — начинает Чимин, напрягаясь. — Какую цель ты преследовал? Ты хотел напугать меня? Вызвать ужас? — хочет понять. — Я ведь прав, точнее, думаю так. Думаю, что ты всегда вызываешь в людях ненависть, чтобы они задумывались только о твоих мотивах и целях, но не тебе самом, — добавляет насмешливо Чимин, поражаясь, откуда у него такие насмешливые интонации. Не иначе, как влияние Чонгука. Или остаточная истерика от безумия…

— Потому-то ты мне и нравишься, — фокусник едва надавливает на подбородок Пака — это было лишь лёгкое и невесомое касание, а парень уже поднимает голову, не противостоя действиям Чона. Поцелуй от него был ожидаем. Не был сладким, не был с привычным озорством и привкусом чего-то холодного, но пряного. Его губы на удивление мягкие, Чимин ощущает ядерный привкус на языке, когда брюнет углубляет поцелуй, при этом не делая его агрессивным и страстным.

— Чонгук, — зовёт его Пак, а произнесённое имя автоматически выжигается на сердце лазерными лучами. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — не хочет. Не хочет, никогда действительно не хотел. Но чем дольше фокусник смазывает настоящую реальность своим присутствием, тем с большей тяжестью на плечи Чимина давит один лишь воздух. Словно стены сдвигаются по мере протекающих секунд, и в конечном итоге они раздавят его окончательно.

— А я хочу, чтобы ты пообещал мне стать счастливым, — в ответ слышится Паку, который от этих слов давится. В один момент в лёгкие перестаёт поступать кислород, все пути перекрывает. Чимин сдерживает писк, цепляясь за руку Чонгука в ответ, сильно сжимает, до боли, до синяков.

— Ты никогда не просишь, — замечает Пак. Слишком необычное поведение, слишком приятное для Чимина. Если бы фокусник был таким на самом деле — заботливым, действительно способным на настоящую искреннюю любовь, если бы только это было возможно. Но Чимин чувствует, что такой он только сейчас.

— Так что? — Чонгук игнорирует данное замечание, сжимая ладонь парня в ответ, мучает бедную кожу, но не причиняет Паку боль, хотя тот не сдерживается, перенося все свои эмоции на это сильное касание. Чимин веки прикрывает, позволяя течь слезам, и понятия не имеет, откуда в организме столько влаги, как она ещё находится там, где её быть уже не должно. Глаза нещадно жжёт и щиплет, стоит ему едва заметно кивнуть, а через далёкую призму он слышит:

— Умница, — и последнее, такое тёплое касание в виде мягкого поцелуя в кончик носа. — Прибери трупы своих демонов в шкафу, им там не место. Кстати, — продолжает Чонгук, как ни в чём не бывало, — не забудь позвонить Юнги и объясниться, — всё ещё не отпускает руку парня, крепко сжимая её в ответ. Чимин же не понимает резкой смены темы разговора:

— Причём тут он? Что объяснить?

— Узнаешь сам, — приподнимает уголки губ. Фокусник больше его не целует, не прикасается к лицу, держась на неком расстоянии, хотя его практически между ними нет. Чимин смотрит на него с неизмеримой бескрайностью в глазах, что-то блестит на том конце, он глядит на Чонгука, как ребёнок на самое желанное в его жизни, и слов не находит.

— Какой же ты…

Чон ему окончить не даёт:

— Да, и не только.

Всё-таки он всегда оставался ярким, наполнял бесконечным светом. Намджун был прав. Даже у такого, как он, есть нечто тёплое, нечто, присущие обычному человеку. Только оно очень глубоко спрятано и лишь изредка показывается на поверхности, словно неизведанное морское существо где-то на дне Бермудского треугольника.

— Не скучай без меня, — тихо говорит. И не было растягиваемых слов, не было насмешливости или наигранности. Только просьба, скрывавшая нечто гораздо большее. Чимин будет скучать. И эти чувства будут добивать его длинными и острыми иглами. Пак в глаза ему заглядывает и понимает — он отнюдь не каждому такое говорит. Это своеобразное, возможно, даже скрытое признание в привязанности, которая ему вообще не нужна. Чонгук не будет убиваться морально, не будет погибать, потому что психологически он в корне другой, но…

Чимин сдерживает всхлип. Он собирает остаток всех своих сил, чтобы закрыть свои эмоции хотя бы на несколько минут. И особенно чётко он ощущает, как горит его третий Рим, когда больше не чувствует сжимающей его ладони. Тепло исчезает, и теперь горячую кожу обдаёт льдом и морозом. Смотреть в спину уходящему Чонгуку непривычно. Видеть, как тот собирается раз и навсегда затеряться среди ночных городов и их высокоэтажек — ещё хуже. Слышать его стихающие шаги невыносимо, особенно тогда, когда он пропадает с поля зрения, находясь в прихожей. Едва уловимый шум одежды, стук небольших каблуков. А дальше Чимин не слышит ничего, кроме раздавшейся трели собственного телефона. Он на трясущихся ногах обходит стороной кровать и тянется за мобильным. Недолго смотрит на имя, необдуманно принимая вызов:

— Да? — глухо произносит, прислоняясь к стене спиной. В голове нет мыслей. Там рана трещит по швам, рвётся.

«Какое к херам собачьим „да“? — Мин рвёт и мечет на повышенных тонах. — Какого чёрта ты молчишь и не отвечаешь на мои звонки?! Я думал ёбнусь тут, я Хосока с перепуга чуть не убил! Тебе сложно перезвонить?! — не понимает, продолжая разносить друга. — Где ты, мать твою?! Твоя бабушка сказала, ты вообще в другом городе с другом, я, конечно, спизданул ей, что знаю, с каким, дабы она успокоилась, но только ты вернёшься, и я уебу тебя!»

Он волновался. Сильно волновался, а сейчас из него все слова вылетают как стрелы. А Чимин лишь слушает, ничего не отвечает, улыбка слабая на губы тянется от таких искренних эмоций, когда друг продолжает:

«Я ещё молчу про недавний звонок, в котором я только стоны и слышал, — продолжает делиться Мин, стараясь выложить всё и сразу, словно боится, что Пак прервёт звонок, как иногда поступал раньше. — Если ты в другом городе с Чонгуком и трахаешься с ним, то можно только без этого!»

В голове Чимин проскальзывает вопрос: «когда этот чёртов идиот успел?», а потом вдруг вспоминает, что телефон лежал на тумбочке. Фокусник явно решил позабавиться, а потом откинул мобильный куда подальше, чтобы дальнейшие звонки не беспокоили. Пак замирает. Всем телом. Его голос звучит надломленно, когда он буквально вымаливает у Юнги понимания, не скрывая факт наступающей истерики:

— Можно я перезвоню тебе потом? — в ответ непонимающая тишина. Чимин по стене сползает, жмурясь. — Клянусь, я перезвоню тебе, просто дай мне немного времени, — а после, ничего не объясняя, завершает вызов. Прижав ко рту тыльную сторону ладони, он сгибает ноги в коленях и жмурится, не в силах больше терпеть эту боль. Слёзы стремительно скатываются по щекам, жгут их так же, как и жжётся ладонь, которую недавно крепко сжимал Чонгук.

…— Ты сильно пьян, — ставит перед фактом, хоть и знает, что это полная чушь. Чимину сказать больше нечего, особенно на невозмутимую улыбку Чона, который открыто смотрит в глаза Пака:
— Вовсе нет.
Чимин моргает, сжав зубы, и вздыхает, немного замявшись:
— Тогда можешь отпустить мою руку?..

Кожа жжётся. Невыносимо жжётся до такой степени, что, будь у Чимина нож, он в ту же секунду схватился бы за него, как за последнюю надежду, исполосовал всего себя с ног до головы. Пак собственного сбитого дыхания давно не слышит, лишь ощущает хруст позвоночника, как с треском рвутся мышцы, нервы, лопаются сосуды. Они взрываются, кровью обливая всего парня. И от этого никуда не деться, никак не подавить в себе. От этого не сбежишь, от эмоций никуда не денешься, и Чимин руку отпускает, сжимает обе ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Он старается ухватить за раз как можно больше воздуха и не знает, как справиться с собой, как проглотить эту боль. Как прекратить себя ранить мыслями о том, что это чёртов конец. Что это был последний раз, когда он смог не то чтобы чувствовать Чонгука, а видеть его. Видеть его красивые лунные радужки, облитые в цвет полнолуния, видеть его насмешливую улыбку с потрясающими изгибами, ощущать холод его рук. Чимину мерещится его сладковато-горький аромат, он отделаться от него не в силах. Болезненные хрипы становятся громче и громче, он пытается отдышаться, избавиться от мыслей. А не выходит. Воспоминания одолевают его, а он проигрывает с большим разрывом, у него все шансы на победу отсутствуют.

…— Видишь ли, людские сердца способны охладеть. В отличие от плоти, сердце невозможно увидеть или потрогать, и ни Бог, ни Дьявол не в силах привязать чужое сердце в истинном значении этого слова, — загадочно отводит взгляд в сторону на долю секунды, наконец, окончательно отодвигаясь от Чимина, тем самым позволив тому вдохнуть полной грудью. — Чем больше эмоций подавлять, тем больше они разгораются. Такова людская природа, ты так не считаешь?..

Чимин навзрыд рыдает. Его душа до дна пробита, воздух вокруг пьяный — пытаешься вдохнуть его, и с ног тебя сбивают всего два глотка. Он сдавливает тебе глотку вместо того, чтобы давать жизнь, он леской на шее удушает. Пак зарывается рукой в волосы, сжимает их до боли, но не чувствует её — он ничего не чувствует, ничего перед собой, кроме мутных бликов, не видит. Они мерещатся, перебегают от одного конца к другому, давая Чимину, наконец, понять — он здесь один. Он и его душа, которую он зашивает и зашивает, а она трещит и трещит каждый раз с новой силой.

…— Поцелуй меня… — выходит ещё тише, чем в первый раз.
— Повтори тогда, когда поднимешь голову, — Пак может различить изменения в тоне. Чонгук явно улыбается, и, когда парень никак не реагирует, то Чон зовёт его по имени:
— Чимин.
Тот же в последнюю очередь активно моргает, бросая на фокусника короткий взгляд, но тут же опускает лицо, держа его ровно, и повторяет:
— Поцелуй меня…

И в этот самый момент с губ Чимина срывается крик, хриплый и непрерывный, стремительно переходящий в вопль.
Он голоса не сдерживает, кричит в пустоту, слезами давится, потому что так больно быть уже не может. Это слишком невыносимо. Толстые прутья слизистую раздирают до мяса и его всего будто стирает наждачкой. Чимин физически не может сдерживать в себе громкие рыдания, его разносит вдребезги, всё его тело разбивается, желает сжаться в комочек и уткнуться в колени носом, но эмоции не спадают. Они, как назло, нарастают лишь с большей силой, водоворот затягивает в себя каждую мысль, и Чимин не может прекратить молить Бога, в которого не верит, о помощи. Это длится лишь несколько секунд, но ему так больно, чёрт возьми, ему так сильно больно, что некуда деваться. Встать он не может, каждое движение болью отдаётся. Пак накатами завывает. Истерично, оглушающе. Неистово. Эмоции превращают его в одну большую кровавую рану, в субстанцию, не способную контролировать себя. Наступает помутнение сознания, когда всё перед тобой погружается в сплошной туман, ты больше не анализируешь свои действия, не можешь управлять собой, поэтому физическая боль, которую ты сам себе причиняешь, больше не ощущается. Ты сгусток боли, который разрывается и разливается во все стороны густой жижей. В голове стоит звон, он оглушает тебя, забивается в ушные перепонки, и ты не перестаёшь кричать, бьёшься затылком о стену. И останавливаешься. Взгляд приобретает полную стеклянность, он больше не содержит в себе что-либо, слёзы льются сами по себе, губы чуть приоткрываются. Глаза пустеют. И ты погружаешься в полную темноту, которая обволакивает тебя со всех сторон, обнимает и мягко прижимает к себе, лишая сознания. А ты поддаешься ей, надеясь на то, что впадёшь в вечный сон и, проснувшись, не почувствуешь больше ничего.

И с самого начала мы были бессмысленны.