- 30 -
В твоих лёгких хранится лунная пыль.
В его глазах живёт граница чёрного песка и бескрайнего океана.
Пустота. Такая приятная и мягкая, словно пуховое одеяло она укутывает, даря некое спокойствие, которое ощущает парень самым первым. Его темнота медленно отступает. Разум выплывает из тумана подсознания, и ясность постепенно возвращается. Не полностью, потому что мутная пелена с глаз отчего-то не спадает. Глаза нещадно болят и жгутся, когда зрачки видят перед собой потолок. Белый, местами его покрытие дало трещину. Взгляд пока фокусируется только на нём, постепенно разбирает мелкие недочёты поверхности, прогоняя остатки искажённости. Тело налито свинцом, как после многочасовой пробежки, сил никаких нет, а разум приятно опустошён. Картинка медленно формируется. Дышит влажным, слегка прохладным воздухом. На сухом языке оседает привкус медикаментов. Парень осторожно поворачивает голову, кости которой хрустят, расслышав краем уха звонкие звуки. Окно. Створки плотно закрыты, но форточка в самом верху открыта, донося до него пение птиц и чуть уловимый шум города. Помимо этого проскальзывает нечто более неприятное, звенящее и гудящее. Парень сразу понимает, что этот инородный шум внутри его головы. Поэтому он какое-то время не двигается, вновь вернув взгляд к потолку. Звук потихоньку спадает. Остаётся лишь физическая и моральная истощённость. Он не способен проявлять и давить из себя эмоции. Лицо каменное. Взгляд тяжёлых глаз равнодушен, спокоен. Вздох слетает с сухих губ, когда предпринимается попытка принять сидячее положение. Двигать конечностями трудно — они словно онемели, кости громко хрустят, радуясь тому, что их хозяин, наконец, совершает движения. В больничной палате светло, яркий свет со стороны окна проникает внутрь, скользя лучами по лицу парня, который прижимается спиной к изголовью, некоторое время сидя так.
Пустота.
В голове, в сознании, в мыслях. Понятия не имеешь, о чём думать. Мыслей — ноль. Обычно человек коротает время, думая о своём, хотя бы о событиях своей жизни, но ничего не лезет на ум. Тогда парень пытается задаться такими вопросами, как «какой сейчас час? День? Как я здесь оказался?», но даже это не вызывает в нём сильных эмоций. Его не волнует. Без разницы, где он. Это явно не больница их города… Как-то плевать.
Дверь тихо открывается. Тогда приходится обратить безразличный взгляд на вошедшего высокого мужчину в форме доктора. Точно. Это же больница. Парень следит за его передвижениями, и тогда незнакомец встречается с ним взглядом, довольно приятно улыбнувшись:
— Добрый день, мистер Пак.
А. Точно. Его же зовут Пак Чимин.
И в голове всё равно ничего.
— Как вы себя чувствуете? — интересуется доктор, держа в руках некоторые бумаги. Впрочем, не важно. Чимин моргает, туго соображая. Глупо приоткрывает рот, подавая голос:
— Никак, — выходит очень тихо и хрипло. Тогда он прокашливается, терпя сухость во рту. Доктор берёт с тумбочки рядом бутылку воды, наливая её в пластиковый стакан, который достаёт из ящика. Предлагает парню:
— Выпейте, — Пак в благодарность лишь кивает, делая небольшие глотки. Горло слегка побаливает, словно он сорвал голос. — Вы уже приходили в сознание, не помните? — спрашивает мужчина, когда Чимин ставит стакан обратно на тумбочку, качнув головой:
— Как долго я тут?
— Уже как неделю, — нихера себе. Пак даже чуть заметно округляет глаза. — Первые дни после прихода в себя вы проходили обследование, разве не помните?
— Ничего, — коротко отвечает Чимин. — В голове ничего. Я не помню этого, — находит в себе силы нахмурить брови, пока доктор делает какие-то пометки у себя на листах. После этого он продолжает спрашивать, но при этом не наседает, не меняя тёплого и спокойного тона:
— Помните человека, который вас сюда доставил?
— Нет, — такой же короткий ответ. Нет, Чимин не помнит. О чём и говорит: — Как я вообще сюда попал?
— Вы потеряли сознание, — поясняет доктор, и тогда Пак запутывается ещё больше. Некоторые мысли навещают его голову, но они являются сплошными вопросами, наподобие «где? Куда? Когда? Во сколько?». В голове полная неразбериха, всё перепутано и переплетено между собой. Чимин зависает на какое-то время, прикрыв веки от непонятной усталости. Мужчина пока больше никаких вопросов не задаёт, слыша небольшой стук в дверь. Медсестра тихонько выглядывает из проёма, шёпотом говоря:
— Доктор Чо, в зале ожидания сидят два человека, которые спрашивают про вашего пациента, — её слова привлекают внимание мужчины, и он, наконец, отрывает взгляд от уплывающего в недолгий сон парня и переводит его на молодую женщину в белой форме:
— Кто? — с непониманием щурит уставшие веки, пытаясь догадаться самостоятельно. Тогда медсестра помогает:
— Те ребята, с которыми вы связывались недавно. Вы попросили их приехать ближе в концу недели. Они от его бабушки. Сказали, что не уйдут, — кивает на Чимина. Тогда до мужчины доходит. Он чешет лёгкую щетину пальцами, хмуро всматриваясь в пустоту перед собой, после чего кивает:
— Предложи им кофе. Я приму их ближе к вечеру.
Тёплое касание к плечу дарует некоторое успокоение, но Юнги всё так же продолжает пялиться перед собой. Смотрит на полную остывшего кофе кружку, нервно стуча по ней пальцами. Отбивает бессмысленный ритм, слыша от Хосока успокаивающее «всё с ним нормально». Мин бездумно кивает, потому что понимает — это правда, но в голове всё равно ничего не укладывается. Слишком много у Чимина было тайн, слишком много переживаний, которые он держал в себе, никому не рассказывая. Если Юнги о них не знал, то, значит, друг из него откровенно дерьмовый вышел. Проблема в том, что Мин всегда любит приукрашивать реальность, поэтому не способен отделаться от знакомого чувства вины.
Они сидят с Хосоком здесь уже какой час, и время тянется отвратительно долго. Мучительно бьёт по ушам стрелка на настенных часах. Мимо них снуют люди в белой форме, родственники больных, которые выглядят по-разному: кто расстроен, кто напуган, кто улыбается, наконец, упрятав надоевшего старого родственника в дурку. Юнги не расклеивается — Хосок в этом плане сильно помогает. Бабушка звонит им довольно часто, спрашивая, не известно ли чего. Доктор позвонил ей неделю назад, тогда пришлось успокаивать женщину всеми возможными способами, хотя и это особо не помогло. Она слишком стара, чтобы перебираться на неделю в незнакомый город в ста километрах от дома, поэтому сразу же доверила внука другу. Юнги. О котором врач уже знает, наказав приезжать через неделю, ведь, по его предположениям, к тому времени он придёт в себя окончательно.
Мин опять поднимает взгляд на часы. Почти восемь вечера. Ожидание изводит сильнее, а незнание убивает. Ещё более странно — сообщение от незнакомого номера со словами «сможешь потом рассказать, что с ним?». После часа долгих переговоров узналось, что мужчину зовут Намджун, и именно он был тем, кто доставил парня в больницу с потерей сознания. Впрочем, у Юнги не было особых причин ему не доверять, потому что если Чимин уехал с ним и Чонгуком в другой город, то должна была быть весомая причина.
— Простите, — снова этот аккуратный женский голос, заставляющий Юнги разжать веки. Он закрыл глаза? Мин отрывает голову от мягкой груди Хосока, встретившись взглядом с женщиной в форме, которая подала кофе утром. Она стоит, слегка нагнувшись, спокойно говоря: — Доктор Чо хочет вас двоих видеть, — её слова сжимают глотку, и пальцы невольно дрогают, когда женщина забирает у Юнги полную кружку, улыбаясь. — Он за дверью, — кивает головой в сторону железной двери для персонала, поэтому Хосок помогает парню встать.
— Спасибо, — благодарит Чон вместо Мина, следуя за парнем. Они осторожно стучат в дверь, и тогда им открывает высокий мужчина со слегка хмурым видом. — Здравствуйте, я Чон Хосок, а это Мин Юнги, мы по поводу Чимина, — вновь говорит за своего парня, который будто язык проглотил. Мужчина в ответ кивает:
— Приятно, — не видит смысла представляться, оценивающим взглядом пронизывая двух парней с ног до головы. — Кем вы приходитесь мистеру Паку? — спрашивает, и уже тогда Юнги отвечает:
— Друзьями, — он знает, что аргумент вообще херовый, но, учитывая тот факт, что бабушка лично сообщила, что за внуком приедут они, то у доктора не находится абсолютно никаких возражений. Тем более он видит переживание в глазах Мина, поэтому решается довериться своему предчувствию.
— Вот оно что, — простые слова. Набор, не несущий ничего ясного. — Идёмте, — говорит спокойно, начиная двигаться вперёд по коридору, а парни следуют за ним молча. Юнги боится даже громко вдохнуть, ведь любой звук эхом разносится по коридору, ударяясь о стены. — Я предупрежу сразу, что вам вряд ли понравится то, что вы увидите, — внезапно говорит доктор, краем глаза взглянув на Юнги. Тот хмурится, сразу же готовясь ко всему. Хосок с хмурым видом идёт рядом с ним:
— Вы не могли бы поподробнее рассказать о его заболевании? — просит вежливо, чтобы не получить отказ из-за грубости, и мужчина вновь оглядывается с недоверием на парней, но всё равно начинает говорить:
— На самом деле, нам пришлось продержать его здесь целую неделю даже не из-за его состояния, а из-за выявления диагноза. Его весьма сложно было поставить.
Юнги не выдерживает, подавая голос:
— Это что-то серьёзное?
— Каждое заболевание в какой-то мере серьёзное. Тут смотря насколько его запустить, — неоднозначно произносит. — Я склонялся между деменцией и делирием. Было весьма сложно разобраться, потому что, понимаете, можно было сначала с уверенностью заявить, что у него агнозия или психическое расстройство, хотя это отдельная тема для разговора. Не зря же его перевели именно в психиатрическую больницу, а не в обычную.
В этом-то и проблема. Они не в обычной городской больнице, а в чёртовой психушке, где хер поймёшь, кто именно чокнутый — сам врач или его пациент.
— В конечном итоге удалось выяснить? — вклинивается в разговор Хосок, внимательно слушая. Доктор кивает:
— Да. У него делирий. Это острое заболевание, простыми словами, приводящее к нарушению внимания, восприятия и уровня сознания. У молодых людей он развивается крайне редко, обычно в результате применения лекарственных препаратов, либо проявления угрожающего жизни состояния. Делирий часто называют острым помрачением сознания или же энцефалопатией, то есть невоспалительным заболеванием головного мозга.
— Подождите, это же не смертельно? — перебивает его Юнги, вцепившись взглядом в доктора. Тот опасения понимает, так что спешит утешить:
— К счастью, нет. Опять же, это не деменция, а значит, заболевание обратимо. Оно сильно усугублено, из-за чего симптомы проявлялись, по словам Пака, очень чётко, — и начинает монотонно перечислять для того, чтобы дать хорошо понять, с чем друзья будут иметь дело. — Это нарушение сна, эмоциональная лабильность, неспособность расслабиться, потребность в заверении людей, что с ним всё в порядке, что и стало главной причиной, по которой он долго молчал, игнорируя своё состояние. Учащённое сердцебиение, головные боли, боли в животе или сердце, нарушение пищевого поведения. Часто возникает слабость. Дрожь и озноб. А также преследует состояние страха, неспокойствия.
— Тревоги, — соглашается Юнги, быстро схватывая. Мужчина кивает. Хорошо, что не придётся пояснять.
— Да, у него развилось расстройство тревожности. С ним справиться будет даже сложнее, чем с самим заболеванием, потому что это только психологическое.
— Вы сказали, что у него было помутнение сознания, — Мин возвращается к словам, которые зацепили его внимание. Доктор поясняет:
— В первую очередь, это отрешенность от окружающей действительности. То есть на больного наплывают галлюцинации, развивается бред и другие психопатические расстройства. Потом идёт дезориентировка в окружающем его месте, времени, лицах или даже собственной личности, что подкрепляется нарушением мышления, — слегка жестикулирует руками, сбавив шаг, когда понимает, что палата близка. — Хочу сказать, что у каждого она протекает по-разному, в зависимости от повлиявшего фактора. Пак все эти дни отвечал на вопросы, проходил обследование, но при этом у него всё ещё было помрачение сознания в пассивной фазе. Он был похож на куклу, поэтому добиться его внимания было крайне трудно.
— Сейчас он пришёл в себя окончательно или?.. — хмурит брови Юнги, чувствуя крепкую руку на своём плече. Спасибо Хосоку за поддержку. Вряд ли бы Мин явился сюда без него.
— Он приходит в себя, — делает акцент на втором слове. — То есть он теперь в сознании, но для полного восстановления его обычного состояния потребуется время. Ещё день-два он будет похож на овощ, поэтому стоит больше шутить, находиться рядом с ним, делиться совместными воспоминаниями, но не наседать. Перегрузка тоже вредна.
Юнги напряжённо кивает, улавливает каждое слово:
— Я понял, — он ни на шаг от него не отойдёт. — Он уже рассказал вам о том, что случилось? — интересуется, на что врач отрицательно качает головой:
— У него было помутнение сознания.
— И? — не понимает Мин, когда они останавливаются в нескольких шагах от палаты.
— Обычно пациенты забывают всё, что с ними происходило, они амнезируют как происходящее вокруг, так и своё собственное поведение. Поэтому да, я хочу сказать, что он не помнит ни дня из той недели, что здесь провёл, так и, скорее всего, причину. Катализатор. Его организм в какой-то мере защищает его от сильных переживаний.
— Вообще-то, — вдруг начинает Хосок, бросив взгляд на Юнги. — Однажды, когда ты был в больнице, мы с ним сидели рядом и разговорились, — посматривает на доктора. — У нас был учитель химии, которого Чимин сильно не любил, да и ситуации с ним были очень ужасные. Насколько, не знаю, но через какое-то время он умер, — рассказывает больше доктору, чем Мину, который тоже внимательно слушает. — Об этом знал весь колледж, кабинет был буквально заполнен записками и цветами, я уверен, Чимин знал об этом, но при разговоре он сказал, что не помнит о его смерти. Точнее, мне он сказал, что не знает. Как я понимаю, он забыл об этом?
— Скорее всего, да, — соглашается мужчина. — Вы можете упомянуть его имя, посмотреть на реакцию, но если заметите, что Пак не понимает, о чём вы говорите, то лучше тему не продолжать. Вы всегда сможете рассказать ему потом, когда состояние нормализуется.
— И он вспомнит? — скептически спрашивает Юнги. Сомнения в его голосе ощутимы.
— Нет. Пациенты обычно либо забывают и больше не вспоминают, либо забывают что-то частично, либо не забывают ничего, — говорит доктор. — Как я понял, это первый раз, когда он попадает в больницу с этим, так? — по лицам парней всё становится понятно без слов. — У него почти третья фаза, поэтому хорошо, что это не произошло позже, иначе бы в психушке он застрял на годы. Впрочем, я не знаю, насколько всё плохо, может, у него просто поменялись местами даты и события. Но не надейтесь, что вам понравится увиденное. Следует быть готовым к тому, что никакой отдачи на свои слова вы не получите, его эмоции настолько притуплены, что, повторюсь, в ближайшее время вашим привычным другом он точно не будет, — предупреждает, пропуская в тон строгие ноты. И делает шаги в сторону палаты, аккуратно толкая дверь и приглашая ребят зайти первыми. Юнги не мнётся, тут же переступая порог светлой комнаты с одним окном. Здесь довольно прохладно, но он не думает о температуре, ведь взгляд натыкается на кровать. На человека под одеялом, который спокойно спит. Мин моргает, застыв на месте, видя, как выглядит его друг. Пугающе. Его ладони перебинтованы явно из-за ран на них, волосы растрёпанны, цвет кожи болезненный. Глаза закрыты. А вокруг них, в частностью под ними, кожа тёмного нездорового сине-коричневого оттенка. Это бросается взору слишком явно. Губы потрескавшиеся, на краю видна ранка, но сам парень не выглядит так, будто без сознания.
— У него начали проявляться потемнения вокруг области глаз из-за обезвоживания, видимо, он слишком много плакал. Такое бывает обычно у тех, кто переживает чью-то смерть, — тихим голосом поясняет доктор, позволяя Юнги подойти к кровати друга. Хосок идёт вслед за ним, положив руку на плечо парня, что садится на край, осторожно касаясь измученной кожи запястья Чимина. Он холодный. И от этого самого бросает в холод. Мин переводит взгляд, полный внутреннего напряжения, на доктора, который прикрывает за собой дверь, делая шаг к кровати, и будто читает мысли:
— Он не сможет чётко проявлять эмоции, я уже это сказал. Помимо этого, если ему станет плохо и он захочет плакать, то не сможет. Поэтому вам лучше постараться уберечь его от этого. Ему будет хотеться много пить, помимо этого я после выпишу необходимые лекарства. У него авитаминоз, так что витамины тоже понадобятся.
— Ему не станет от этого хуже? — хмурится Хосок, мягко сжимая и разжимая пальцы на плече Юнги.
— Станет, поэтому они лишь на крайний случай. Сейчас ему не требуется ничего, кроме спокойствия, — суёт ладони в карманы халата, пока Мин замечает лёгкое движение. Он сразу же обращает всё своё внимание на друга, который осторожно принимает сидячее положение, с трудом зафиксировав голову перед собой. Смотрит на Юнги, который буквально пропадает в этот момент, получая удар под рёбра. Взгляд, пронзающий его, настолько равнодушный, настолько переполненный пустотой, что становится страшно, а помнит ли он вообще о существании Мина?
Тихо. Паку лезут волосы на лицо, но он не стремится их убрать, чуть приоткрыв губы. Дыхание хриплое. И Юнги понимает — Чимин смотрит не на него. Он смотрит сквозь него, словно парень сейчас представляет из себя невидимую стену, на которую Пак не обращает внимания. Его глаза пусты, размыты, нет ни отблеска чего-то живого. Там мутная вода. Чимину плевать на то, как здесь оказался его друг. Нет, не так — он даже не до конца осознаёт, кто перед ним. Хосока он, кажется, вообще не видит. Юнги осторожно гладит тыльную сторону его ладони, которая забинтована, но друг этого, само собой, не замечает. Он чуть наклоняет голову вбок — хруст. Потом в другую. Краска с волос спала окончательно, являя тёмно-коричневый оттенок. И тут Мин вспоминает момент в баре. Тогда он подметил, что концентрация внимания у друга была откровенно дерьмовая, но не настолько ужасная, как сейчас. Сейчас Юнги остаётся молча дожидаться хоть какой-то реакции от друга. Прикосновение на плече усиливается, Хосок оказывает поддержку, понимая, как парню сейчас неприятно. За себя, за друга, за ситуацию.
— Юнги, — слабый голос бьёт по ушам Мина с большой силой. Он внимательно наблюдает за тем, как Чимин чуть хмурит брови, после чего вновь расслабляет мышцы лица. Друг в ответ сжимает ладонь Пака, которая слегка дрожит, пальцы сжимаются.
— Как ты? — глупый вопрос со стороны Юнги, такой банальный, но ему хочется услышать что-то от Чимина. Последний бы в любой другой ситуации бросил что-то наподобие «блять, да заебись», но сейчас он даже не задумывается над этим. Ему абсолютно всё равно, до него смысл вопроса доходит лишь спустя секунд пять. И то, рот открывать так не хочется. Он слегка сжимает руку Юнги в ответ, через бинты чувствуя чужое тепло, и просит:
— Я хочу домой.
Мин автоматически кивает, соглашаясь:
— Хорошо, — медленно произносит, дабы убедиться, что парень нормально усваивает информацию. — Сейчас вечер, так что… — хочет продолжить, но сам затыкает себя, когда Чимин тянет слова:
— Мне нравится вечер, — абсолютно бессмысленная и ничем не подкреплённая фраза. Но она запускает механизм в голове Юнги, который, хоть не привык так разговаривать с парнем, произносит весьма мягко и тихо:
— Я знаю, — под таким взглядом Пака становится не по себе. Он его не отводит, не видя никакого смысла. Не понимая до конца, что с ним происходит. — Ты любишь ночные прогулки, спокойную музыку и ездить на старой электричке туда-сюда, когда народу нет, — медленно перечисляет, видя отголоски сознания в глазах Чимина, который видно, что слушает друга. Да, всё-таки есть вещи, за которые можно уцепиться.
— Я люблю чай, — говорит Пак, а Юнги хочет добавить за него слова «со смородиной и лимоном», которые он услышал в скейт парке в их первую встречу, и: — Со смородиной и лимоном, — смысла в словах нет. Мин улыбается, желая ответить «я знаю», но вдруг вспоминает, что Чимин не помнит их первую встречу. Он сказал об этом давно, когда Юнги завалился к нему пьяным квартиру, а потом потащил друга на место их первой встречи. Только сейчас до него доходит, что Пак этого не помнит. Они тогда завязали драку с какими-то мудаками, поэтому его организм, возможно, посчитал это негативными воспоминаниями, решив избавить парня от них. Хотя это уже неважно.
— Хочешь, мы уедем сейчас? На ночь глядя? — предлагает Юнги, заранее зная, что Чимин не откажется. Он никогда не имел ничего против таких предложений, поэтому Мин не удивляется кивку со стороны друга. Тогда Юнги бросает взгляд на доктора. Тот с пониманием жмёт плечами, мол, делайте, что хотите — ваше право. Тогда Юнги вновь оборачивается на друга, говоря: — Тогда Хосок поможет тебе собраться, ладно? — спрашивает, кивнув на парня рядом. Лишь после этого Чимин переводит на него свой неизменно пустой взгляд. Ему всё равно, кто будет ему помогать. Он одинаково спокойно относится и к Юнги, и к Хосоку, который растягивает уголки губ, даруя Чимину улыбку. Тогда Мин, заметив, что Пак отдаёт своё внимание другому человеку, поднимается с кровати, шепнув Чону:
— Если что случится, уебу тебя, — предупреждает, получив от Хосока смешок и тихое:
— Скорее, устроишь холокост, — подмечает. Юнги ничего на это не говорит, сдержав улыбку и делает шаги в сторону доктора, попросив того выйти из кабинета для небольшого разговора. Тогда ныне приветливое и хорошее настроение Мина падает прямо на глазах у мужчины, с которым разговаривает тихо, надеясь на то, что Чимин каким-то чудом не услышит его за дверью:
— Послушайте, если он, предположим, частично что-то забыл, — начинает издалека. — Вспомнит ли он это, если не напоминать ему? — интересуется, напряжённо всматриваясь в глаза врача, который отвечает вопросом на вопрос:
— Думаете ли вы, что будет честно по отношению к нему скрыть важную информацию? — смотрит с другой стороны, на что у Юнги находится ответ:
— Нет, но есть вещи, которые способны причинить ему непоправимую боль. Тогда я не думаю, что он вообще сможет спокойно жить дальше, — твёрдо заявляет Мин. На самом деле он знает приблизительную причину состояния Чимина благодаря короткому напутствию Намджуна. Она имеет красный цвет волос, красивые глаза и грацию, а что самое главное, у неё есть имя, которое знать Паку сейчас, да и в дальнейшем, нежелательно. Юнги вспоминает тот сломленный голос друга по телефону неделю назад, помнит глухие всхлипы и судорожно звучащий голос. Мину не нужна истинная причина, разложенная по полочкам, чтобы можно было целый анализ составить. Ему хватает имени. Ему хватает человека. Того, о ком вспоминать нельзя.
— Я думаю… — неуверенно продолжает Юнги. — Он частично, возможно, даже полностью забыл того, из-за кого сейчас лежит в больнице.
— Во-первых, лежит он из-за заболевания… — поправляет его доктор. — Но да, я понимаю, что вы имеете в виду. Кем ему приходился этот человек? — интересуется, чтобы приблизительно понимать суть проблемы. Мин небрежно ведёт плечами:
— Зависимостью. Любовной, а может, и нет, я в его голову не залезу, но суть вы, думаю, поняли, — напряжённо сжимает губы, замечая, как говорит ещё тише. Доктор тоже это видит. Дельного совета он дать не может, поэтому озвучивает свои мысли:
— Если вы считаете, что это сильно навредит ему, то, думаю, здесь вы правы. В любом случае, если ему суждено вспомнить, то рано или поздно возникнут вещи, из-за которых могут проснуться яркие воспоминания. Огораживать его от человека не получится вечно, а если он сам захочет навестить Чимина? — делится своим мнением, заставляя Юнги нервно усмехнуться:
— Поверьте, если ему хоть немного на него не плевать, если у него есть чёртова человечность, какие-то чувства к нему, — грубо выражается, — то он больше не придёт.
***
Очевидно, что психически все мы разные. У нас разные характеры, стремления, цели в жизни, если последние вообще имеются. Кто-то жаждет достигнуть высот, занять хорошую должность или стать знаменитостью, а кто-то счастлив проводить время с семьёй, смотря новогодние фильмы в тёплом вязаном пледе. Но у каждого из нас есть заложенный потенциал, требующий реализации. Кому-то нужна карьера и заработок; кому-то дети; кому-то наука; человеку нужно ради чего-то жить и получать от этого радость. Есть также люди, которым мало материального благополучия, посредственного существования, они задаются такими вопросами, как «в чём смысл жизни», но это уже абстрактные категории. Кто-то стремится побыть в одиночестве, отрешиться от бренного мира, сосредоточиться на себе.
Порой Намджун задумывался над тем, что слишком слаб для испытаний, которые подкидывает ему жизнь с новой силой. Возможно, так оно и есть, и в смерти родных людей нужно было винить не обстоятельства, а себя, но тогда бы он загнулся от ненависти. Он абстрагировался, пропитался негативными эмоциями к окружающему его миру, чтобы не убиться самому. Но в то же время он всегда отчётливо осознавал — нет ничего невозможного, если есть желание. Ким слишком сильно был зациклен на его нынешней жизни, на страхе, который та порождала, поэтому он не мог заставить себя выбраться из этого круга, не находил в себе сил прервать его. Страх лишает нас слишком многих вещей. Страх лишает нас свободы, ограничивает нас.
И, кажется, это первая ночь, которую он встречает без тяжести в груди, с какой-то свободой. Он стоит у стены, разглядывая ночной город через панорамное окно в комнате старого знакомого, который плавными движениями приводит волосы в порядок. На столе валяется закончившийся тюбик тонального крема, потому что Чонгук не был бы собой, если бы не замазал небольшой синяк на скуле. Рана на губе уже заживает, да и скрывать её смысла он не видит. На веках плавно растушёваны коричневые тени, а ближе к кончикам оттенок лишь темнее. Чёрная блузка; талия, жёстко обтянутая несколькими тонкими ремнями, которые скреплены цепочкой с небольшого размера металлическими кольцами на ляжках. И эти самые кольца тоже скреплены ремнями, что обхватывают обе ноги. Ему всегда нравилось сковывать себя, зная, что он при этом оставался свободным. Намджун молча наблюдает за парнем, который никогда другом не являлся, не являлся даже нормальным знакомым, но которому Ким был благодарен. У Чонгука в одном ухе три колечка, длинная привычная глазу цепочка и два гвоздика — в другом; сладковато-горький аромат и кожаные ботинки на небольшом каблуке. Парень смотрит на себя в зеркале, а параллельно с этим карты из одной его руки перелетают в другую красивой стройной дугой. Тонкие длинные пальцы совершают махинации с одной из карт, что он оставил в руке. Намджун, конечно, привык к флоришам парня, но наблюдать за его отточенными и профессиональными действиями никогда не бывает скучно.
— Мне никогда не понять тебя, — задумчиво бросает Ким, тем самым привлекая к себе внимание фокусника. Тот бросает на него взгляд, через несколько секунд растянув губы в привычной улыбке:
— Думаю, это к лучшему.
Как знать.
Намджуну и правда не хотелось бы лезть в голову этого человека, рыться там и узнавать всю подноготную. В человеке должно быть что-то загадочное, что-то, к чему ты тянешься. Даже если бы Ким и хотел узнать больше, то просто не смог бы. Если быть честным, то он действительно рад, что встретил в своей жизни Чонгука, несмотря на всё плохое. Так странно осознавать, что больше они не увидятся. У Намджуна билеты на поезд и на самолёт, другая дорога, судьба и жизнь, а у Чона изученные, но при этом запутанные карты городов и стран, и исчезновение в ярких красках мегаполисов. Куда он отправится теперь и чем будет заниматься — одному чёрту известно.
— У Чимина выявили заболевание, — вдруг произносит Намджун, наблюдая за тем, как «магическим» образом карта в руке парня исчезает. — Какое-то психологическое дерьмо, связанное с нарушением восприятия, и, по словам Юнги, сейчас он просто сплошная пустота. Врач сказал, что через какое-то время он оклемается, соберётся по частям, а сейчас он бесформенная амёба, — пожимает плечами, наблюдая за реакцией Чонгука на собственные слова. — Впрочем, он сейчас ни о чём не переживает, ему спокойно, — добавляет, складывая руки на груди. Бросает взгляд в сторону окна, продолжив: — Думаю, он правда заслужил это спокойствие, — задумчиво произносит.
— Это ведь не всё? — догадывается Чонгук, вновь посмотрев на себя в зеркале.
Чёрт. Слишком догадлив.
— Сейчас они уже почти приехали домой. Юнги за это время узнал, что он не помнит весьма многие моменты своей жизни. В частности те, которые сильно повлияли на его сознание, — поясняет, вернув своё внимание Чону. — Походу, его организм воспроизвёл некий отбор. Он не помнит того химика, который сдох, не помнит самую первую встречу с Мином и не помнит тебя, — добавляет. Специально. Следит за любыми изменениями на лице фокусника, но, кажется, забывает на секунду, что он за человек. Намджун сощуривается, некоторое время выдержав молчание, а после продолжает: — Пока неизвестно, насколько всё плохо в других аспектах. Но он не помнит абсолютно ничего о тебе. Ни того, что ты вроде как учился с ним больше полугода, ничего абсолютно. Тебя его мозг стёр, как самую большую угрозу. На самом деле Чимин бы легко тебя вспомнил, но Юнги с Хосоком этого не допустят. Я бы тоже не допустил, — добавляет лично от себя, тем самым заставив фокусника усмехнуться. Он отходит от зеркала, положив колоду на покрывшийся тонким слоем пыли стол, и говорит:
— Ты боишься, что я приду к нему?
Намджун лишь неопределённо жмёт плечами:
— Я не знаю. Ты чересчур непредсказуем. Просто, — пытается сформировать мысль, — мне было интересно, что ты чувствуешь по отношению к нему, — откровенно признаётся. — Я не думаю, что он тот человек, которого ты сможешь спокойно вычеркнуть из своей памяти, как всех других, — предполагает и, кажется, выпадает куда-то далеко, когда Чонгук соглашается с ним:
— Я не отрицаю данного. Но моя любовь, если можно так её назвать, не такая, как у других людей: она не такая сильная и не такая правильная, — произносит. — И Чимину она причинила боль, причиняла бы и дальше, а потом всё бы просто резко закончилось. Я рад, что всё именно так. Мне не хотелось бы пробыть с ним больше и бросить, когда порыв угаснет, а он мне надоест, — делится своими чувствами. Чонгук действительно не был одним из тех людей, которые бы повелись на такую иллюзию под названием «любовь». Он достаточно безумен для того, чтобы броситься в омут с головой и очутиться в чьих-то любовных объятиях или же на больничной койке. Он правда не против, ему бы даже понравилось, но дело в том, что он никогда не был подвержен такому. Не был способен на сильные чувства к кому-то, и не важно, в каком они виде. Ему хотелось бы остаться с Чимином, которого действительно ценил, но ещё больше он ценил свою свободу. Скорее, подсознательно. Он мог бы гулять, находить себе новых целей или они бы находили его, пропадать на месяц или даже месяца, а потом возвращаться в то место, где его бы ждали. Это было бы поистине прекрасно, он не отрицает, но этого бы не случилось. Нет таких людей, что были бы способны на такое, а если и были, то такая полная подчинённость и бесхарактерность не привлекли бы Чонгука.
Разве это не иронично?
Нет, это и вправду действительно до больного смешно.
— Ты бы оставил его в любом случае, я прав? — догадывается Намджун, наблюдая за старым знакомым. Тот лишь соглашается:
— Рано или поздно такой момент бы наступил. Я бы сломал его своим отношением, ведь ему требуется нечто иное, нечто более глубокое, а я этого дать не могу. Или же он бы терпел всё это ради меня, и в конечном итоге умер либо морально, либо физически. А если бы и держался, если бы смог пожертвовать своей жизнью ради нескольких лет «мнимого» вместе, то что бы он получил? — его уголки губ приподнимаются, маска на лице такая же непроницаемая и нечитаемая. — Я не думаю, что доживу даже до тридцати, — добавляет. — Я спокойно принимаю смерть, хотя при возможности, само собой, избегу её. А свой ритм жизни я не поменяю. Это ли надо такому, как он?
Теперь настаёт очередь Намджуна усмехаться:
— Получается, с самого начала всё это было бессмысленно?
Две карты выскальзывают из колоды, поддаваясь движениям Чонгука. Он зажимает их между двумя пальцами, смотрит на них, повернув лицевой стороной к Киму:
— Думаю, каждый человек приходит в твою жизнь, что-то отнимая, а что-то принося.
На Намджуна смотрит пиковый король и бубновая дама. А потом одно плавное движение — и они исчезают из его руки. На губах улыбка, за окном вечерний город, и приятное тёплое освещение в комнате. Спокойная не гнетущая тишина в атмосферной квартире, которая вскоре опустеет, и уже никто никогда не вспомнит, что двое людей здесь были. Звезды на тёмно-синем небе указывают истинный путь как-то странно и непонятно связанных между собой жизней. А необычная лёгкая грусть сжимает грудь никогда ни о чём не сожалеющего фокусника.
***
Ты мутная тень, затвердевший сгусток безразличия, бессмысленный взгляд, безмолвные губы, мёртвые глаза. Он всё это прекрасно осознаёт, но поделать с собой ничего не может. Не то чтобы его это напрягало, он не чувствует боли, каких-то отвратительных ощущений. Это приятная пустота внутри, которую он сможет заполнить чем-то прекрасным и вечным. Его голова пуста, нет никаких ненужных мыслей, всё такое правильное и спокойное, переживаний нет. Но взгляд всё ещё никакой. Чимин не может заставить себя чувствовать какие-то сильные эмоции, поэтому он скованно обнимает бабушку, что встречает его на пороге крепкими и тёплыми объятиями. Пак ощущает любовь и волнение, волнами исходящие от неё, поэтому укладывает голову ей на плечо, пока она покачивает внука в своих руках. На её глазах выступают слёзы, когда она отрывается, сжав пальцами плечи парня. Тот пытается растянуть губы в улыбку, пока она стирает пальцами капли, бурча:
— Что-то я… — не договаривает. Юнги за спиной друга улыбается:
— Всё хорошо, — кивает, подтверждая слова. Он проходит в коридор, желая точно убедиться в том, что Чимин примет душ без особых трудностей и ляжет спать. А наутро не будет чувствовать убитым.
— Кукушка, проходи, — старушка подталкивает парня в сторону ванной комнаты, и тот с отрешённым видом проходит внутрь, слушая голос бабушки, который наполнен волнением и в то же время спокойствием оттого, что с парнем всё нормально. Юнги же уводит старушку на кухню, которая сразу же переходит на шёпот:
— Мне доктор всё объяснил, — прижимает пальцы к губам, нервно проводя по ним. — Он просто такой…
— Отрешённый, да, — кивает Мин, спокойно передвигаясь. Наливает из кувшина воду в стакан, чтобы дать другу потом попить. У него и правда обезвоживание. — Это нормально, он сейчас практически всё воспринимает, как нечто незнакомое. Словно впервые видит. Я считаю, это к лучшему.
— Так и неизвестно, что случилось? — спрашивает старушка. Юнги решает не расшатывать ещё и её нервную систему, отделавшись коротким:
— Плохой опыт в первой любви, — самому произносить неприятно. Хотя, нет, в большей степени просто больно и обидно за друга.
— Это из-за того парня? Тот, что с красными волосами был? — всё так же тихо задаёт вопрос, а Юнги удивлённо округляет глаза. Откуда она знает? Чимин ей что-то рассказывал? И бабушка, поняв всё по реакции парня, улыбается, являя на лице грустные морщинки. — Ну, я же не первый год живу, — объясняет всё этими короткими словами. Хотя ей правда невыносимо больно за внука. Он столько времени страдал, ничего не рассказывая, а ей приходилось просто быть рядом, не наседать. Она понимала, что он бы не стал говорить о чём-то, причиняющем ему эту боль. Она просто рядом. И этим самым она спасает его. И будет спасать до тех пор, пока сможет.
— Простите, что приходится просить, но… Вы не могли бы не упоминать Чонгука? — осторожно спрашивает Юнги, на что старушка сразу же кивает несколько раз, отвечая:
— Конечно. Просто ему всё равно придётся рассказать, если он захочет знать. Он имеет на это право, — сжимает губы. Мин не спорит:
— Да, я понимаю, — но перед этим лучше сказать, что этот человек стал причиной его самых лучших и ужасных воспоминаний. И уж по ответу Чимина принимать решение. — Давайте лучше я помогу, — предлагает Юнги, решая сменить тему и не говорить о грустном. — Не думаю, что Пак голоден, но ему стоит заварить хотя бы чай.
Бабушка в ответ растягивает губы:
— Смородина и лимон в холодильнике.
Мин кивает. Хорошо, когда есть человек, который смекает с первого раза. И всё же у Чимина потрясающая бабушка, лучшего человека, чем она, на всём белом свете не сможешь сыскать. Юнги проходит к холодильнику, который стоит в шаге от прохода в кухню, замечая движение в прихожей. Пак ступает в гостиную, замечая друга. А Мин в ответ замечает, как друг потирает шею, на которой отчётливо видны некоторые посинения, где-то больше, где-то хуже. Руки освободились от бинтов уже давно. Теперь Юнги может разглядеть глубокие шрамы от порезов от запястий до локтей и изодранные в кровь пальцы. Они с Чимином пересекаются взглядами, но… Пак не задаёт вопросов. Абсолютно ничего. Он либо вообще не заметил отметин, либо ему настолько плевать, что он даже не собирается интересоваться. А к тому моменту, как он придёт в себя окончательно они уже пройдут.
Громкое мяуканье отвлекает внимание Чимина.
Улыбка. Юнги видит, как его губы расплываются в улыбке при виде чёрной пушистой кошки с потрясающими изумрудными глазами. Она громко кричит, подбегая на лапках к парню, об ноги трётся, и тот приседает, поднимая её на руки. Прижимает к себе, действительно искренне улыбаясь, когда она шершавым языком лижет его шею, её мурчание проходится по всему телу приятной вибрацией. Тогда Мин открывает холодильник, решая сильно не засматриваться. Чимину никогда не нравилось пристальное внимание.
— Иди пока переоденься в пижаму, потом попьёшь чай и спать ляжешь, — говорит ему Юнги. Пак никак не реагирует, коснувшись губами макушки кошки и минует гостиную.
Темнота не пугает. Чимин не помнит причин, по которым мог бы её бояться, поэтому щёлкает по выключателю, освещая свою комнату. По ту сторону кровати неизменно стоит мольберт, на старом подоконнике валяются принадлежности для рисования, пахнет свежестью и масляными красками. Пак не выпускает из рук кошку, когда проходит внутрь. На тумбочке валяются наушники, а у захламлённого стула рюкзак. До него нескоро доходит, что его телефон остался у Юнги. Впрочем, ему всё равно. Он не знает, какой сегодня день недели и число. Какая разница?
Чимин осторожно кладёт кошку на кровать, а сам обходит её стороной, приближаясь к комоду с одеждой. Не помнит особо, что в каком ящике, поэтому открывает их поочерёдно, пока не находит широкие спальные штаны и просторную футболку. Пак ленивыми движениями достаёт одежду, принимаясь снимать свою нынешнюю, но руки вдруг останавливаются, сжав ткань. Взгляд замирает на ничем не примечательной рамке зеркала, и, казалось бы, зачем акцентировать на этом внимание? Вот только ладонь Чимина тянется к небольшой бумажке, что выглядывает из-за угла. Он осторожно вытаскивает её, сжав пальцами край. Это оказывается перевёрнутая карта бубновой дамы. Одно небольшое предложение выведено изящным почерком на пустой стороне, настолько идеальным, что может показаться, словно писал не человек вовсе. Идеально посередине, идеально чисто. Пак моргает очень медленно, он слегка недоумевает, но выражение его лица не меняется. Меняются чувства. Странное ощущение сдавливает грудь так больно, но при этом приятно. Не слишком сильно, но при этом ощутимо. Ненавязчиво, но при этом желая, чтобы этому лёгкому перевороту в сердце уделили внимание. Хотя бы мысленно. Словно заливают в грудь тёплую воду, разнося её по всему организму. Чимин даже не знает, почему это чувствует, ведь внешне его глаза остаются такими же молчаливыми, но для себя он решает карту с запиской не выкидывать хотя бы в напоминание о том, что однажды она магическим образом материализовалась в его комнате. Интересно, кто её написал? Хотя имени не указано, значит, вероятнее всего, человек не хотел, чтобы о нём узнали, разве нет? Пак не помнит никого из своих знакомых, кто мог бы как-то ассоциироваться с картами, тогда…
…— Научи меня строить карточные домики…
…Дыхание Чимина на секунду замирает, когда отголосок собственных же слов звучит эхом где-то в голове. Предложение теряется так же резко, как и появляется, исчезая за толстыми стенками. Пак хмурится, чуть приоткрыв губы, ведь вслед за этим следует нечто более незнакомое…
…— Почему именно карточный дом?..
…Плавно и красиво, со слегка растягивающимися гласными, игриво и с интересом. Вот, что первое подмечает Чимин, но в следующую секунду голос мгновенно пропадает из его памяти, исчезает, растворяется в глубокой темноте, и Пак уже не может воспроизвести его заново. Этот голос напоминает мелкие крупицы соли, которую высыпают в бескрайний океан, она растворяется там навечно, становится его неотъемлемой частью, а возвратить её уже невозможно. В груди поселяется иной вид пустоты, он не сильный, не ощутимый, но не дающий покоя. Тянущееся чувство. И она тоже распадается на микрочастицы, когда Чимин слышит голос бабушки со стороны кухни, которая зовёт его есть, а Юнги над чем-то смеётся. Пальцы Пака переворачивают карту, а сам парень выходит из комнаты, выключая за собой свет и оставляя тихую фразу во мраке комнаты.
«На память о том, что я существовал».