По швам

Тоска по трагическому — комичнейшая из адских мук.

После сильного стресса, неслабого эмоционального всплеска, человек пробуждается с самым отвратительным чувством равнодушия. Он ни о чём не думает, ни о чём не беспокоится, мало двигается, ровно дышит. Может часами смотреть в потолок, не испытывая естественных потребностей. Одним словом, пустота. Внутри и снаружи. И Чимину посчастливилось проснуться в подобном состоянии, правда, он понятия не имеет, на какое время он в нём застрял. Его глаза горят от постоянных попыток тереть их пальцами, веки наверняка опухли. А самое страшное, что сейчас ему всё равно. Лежит на кровати и совершенно не может вспомнить, как ему вообще удалось уснуть. Тяжёлые, как груды камней, руки лежат на животе. Он с трудом вдыхает. Сердечный ритм ровный, без колебаний. Чимин медленно моргает. Немного приоткрывает губы, повернув голову в сторону окна, и морщится, когда лицо озаряет бледный свет утра. Тишина вокруг. Не слышно ветра. И это молчание настораживает. Окружает. Сдавливает сильнее, когда Пак заставляет себя сесть на кровати. Мягкие подушечки лап пробираются по матрасу, приближаясь к Чимину, который обращает внимание на красивую чёрную кошку, медленно моргнув. Дело в том, что он впервые не имеет понятия, что ему делать.

Понедельник.
На часах семь утра.
Он вновь спал очень мало. И он сегодня никуда не пойдёт. В теле настолько сильная слабость, что сил на то, чтобы подняться, практически нет, Чимин двигается на одной лишь воле.

Голова кружится, поэтому осторожно, без резких движений, спускает ноги с кровати на паркет, касаясь его босыми стопами. Поднимается, опираясь на тумбочку, чтобы не упасть от потери равновесия. Чимин даже не хочет поворачиваться к зеркалу. Не хочет знать, как ужасно выглядит.

Чёрт.

Чимин осторожно открывает дверь, сразу же врезаясь взглядом в полумрак. Неприятный. Не темно, но в горле пересыхает. Нет. Отбрось. Ты не ребёнок, Чимин. Не забывай здраво оценивать свои мысли. Никакой мнительности и паранойи. Это сведёт тебя с ума.

Выдыхает, напряжённо сжав ткань просторной футболки, когда шагает в гостиную. Тихо. В голове непонятный шар из пустоты. Он увеличивается, растягивается и скоро лопнет. И одному Богу известно, что тогда произойдет с Чимином. Теперь в нём вместо крови течёт мазут, а вместо сердца дыра. Огромная, с неровными оборванными краями, продуваемая ледяным сквозняком дыра. Он трёт ладони, до костей их готов разодрать, и его глаза чуть расширяются, а голова резко поворачивается вбок, когда ему мерещится тень за углом. На секунду он даже теряет ориентир, поэтому чуть ли не падает после ударившего в голову давления. Выбрось из головы, тебе кажется, это просто нервы.

Чимин стоит посередине комнаты какое-то время, пока сквозь пелену в ушах не слышит звон посуды на кухне. Парень делает шаги вперёд, останавливаясь на пороге. Старушка не сразу замечает его, а после как всегда добродушно улыбается:

— Доброе утро, кукушка, — здоровается со внуком, ладони растирая о фартук. Пак смотрит ей куда-то на нижнюю часть лица, его реакция и концентрация внимания настолько заторможены, что он не отвечает ей. Даже не кивает. Бабушка сразу же замечает состояние парня, а также покраснения вокруг глаз, которые слегка слезятся из-за жжения. Нос красный, словно он недавно плакал, вид побитый. Ей больно смотреть на Чимина, поэтому она сжимает губы, спокойно, но, не сумев скрыть беспокойства, интересуясь:

— Что-то случилось?

Пак этот вопрос ненавидит больше всего на свете, и, как только он слышит его, то горло словно разрывает, а потом его оторванные части вместе скрепляются вновь и так раз за разом. Глаза щиплет, когда они покрываются тонким слоем влаги. Чимин не плачет, но и противиться реакции организма не может. Бабушка с переживанием подходит к внуку, потянувшись к нему своими тонкими руками:

— Ну, иди сюда, — теплом окружает парня. Сжимает его в объятиях, вынуждая чуть пригнуться. Пак себя ребёнком ощущает настолько отчётливо, что толком понять не может, чего желает больше: сбежать под одеяло или рыдать навзрыд в объятиях. Чимин так и стоит. Хочется обнять бабушку в ответ, но не находит сил поднять руки. — Останься сегодня дома, — шепчет старушка, начиная медленно качаться из стороны в сторону, словно убаюкивает.

Паку же сама мысль о том, что ему пришлось бы куда-то сегодня идти, противна. Но он понимает, что ему придётся заставить себя выйти, дабы поехать в больницу из-за приёма к неврологу.

***

Конфликты, споры, непонимания между родителями и детьми возникают прежде всего потому, что мы люди. Мы личности, у нас есть своя точка зрения, есть свои ценности. Наконец, у нас есть свои цепочки ассоциаций, когда слова мы понимаем немного по-разному. Всё это ведёт к тому, что мы слышим не то, что нам хотели сказать, оцениваем услышанное или увиденное не так, как это выглядит для нашего визави. Конфликт это ещё не такая уж беда. Люди способны договариваться и понимать друг друга, если у них есть желание, если они проявляют уважение друг к другу. Сложности в коммуникации — это возможность лучше узнать друг друга. Родители могут увидеть, как их дети растут и меняются, а дети, в свою очередь, могут увидеть, что родители не так уж глупы и зашорены, как поначалу казалось.

И Юнги с самого начала понять никак не мог, почему желаемое им понимание не может быть достигнуто в их с матерью взаимоотношениях. И он хорошо осознаёт, что его семья не единственная такая. Мин не может смириться с тем, что есть люди настолько же твёрдые и упрямые, настолько эгоистичные, что считают, словно из их детей можно лепить всё, что взбредёт в голову. Как будто они сделаны из пластилина. И Юнги жаль, что не все могут достигнуть взаимопонимания со своими родными.

Пробуждение даётся парню тяжело, но, вспомнив, что они с Хосоком легли в четыре утра, особо не удивляется. Парень только решает сползти с постели и достать из кармана телефон, как в спальню входит вышеупомянутый парень. Хосок прижимается к дверному косяку, выглядит неряшливо: с «пучком» на голове, в спортивных штанах и помятой футболке. Он первоначально замечает открытое окно рядом с кроватью, из-за которого по всей квартире сквозняк, а только потом говорит:

— Доброе утро, — а потом добавляет: — Хотя нет, день.

Юнги сощуривается от солнечного света, большим и указательным пальцами давя на глаза:

— Сколько сейчас?

— Три часа, — отвечает Хосок, потирая ладони. Ему всё ещё непривычно видеть Мина в своей кровати второе утро подряд, словно Чон зайдёт в комнату — и всё окажется лишь сновидением. Будто никакого Юнги никогда и не было. Но нет, сонный парень сейчас недовольно озирается вокруг, явно не желая принимать тот факт, что он проснулся. Порой Мину кажется, что он любит спать больше, чем жить.

— А, — коротко выдавливает из себя парень. — Мы просрали колледж, — до него доходит только сейчас. Хосок сдерживает смешок внутри себя, изогнув брови. За Юнги забавно наблюдать, особенно тогда, когда он вновь плюхается на кровать, не желая вставать окончательно. Но Чон не упускает возможность увидеть недовольство и досаду на лице Мина, вдруг оповестив:

— Вставай давай. Я планировал убраться.

Юнги хмурится, одаривая Хосока скептическим взглядом:

— Когда это?

По сути, только что.

— Вчера, — с фальшивой уверенностью заявляет Чон, а Мин понимает, что эта идея взбрела ему в голову только что. — Поэтому поднимайся. Ты будешь мне помогать, — сразу же напрягает парня, который всё ещё пытается адекватно воспринимать фразы после сна. Доходит до Юнги пока не очень хорошо, поэтому он с полной серьёзностью интересуется:

— А ты, случаем, не в качестве рабочей силы меня оставляешь?

Хосок хочет засмеяться, но если позволит себе подобные эмоции, то Мин явно не воспримет его заявление всерьёз, поэтому с полной решимостью соглашается:

— Именно.

Юнги в ответ лишь раздосадовано выдыхает, бросая едва слышное:

— Во бл…

…Мин опускает тряпку в таз с водой, всё ещё ощущая себя потерянным из-за того, что его с самого пробуждения заставили убираться. Юнги не знает, плюс это или минус, но Хосок весьма упорный — если он собрался что-то сделать, то можешь не сомневаться в правдивости этих слов. Больнее всего для Мина было бы, скажи Чон, что они садятся делать доклад. А они бы серьёзно стали бы этим дерьмом заниматься вопреки всем ворчаниям Юнги.

Так вот, к чему это.

Хосок хоть и весьма серьезный, доли «юмора» он не лишён. Он, видимо, над Мином измывается, явно пользуясь тем, что они живут вместе, поэтому последний старается не смотреть лишний раз на парня, который снимает свою кофту, взяв другую тряпку, и, в отличие от Юнги, посматривает в его сторону. Мин упорно делает вид, что этого не замечает, поднимаясь на ноги и, устало выдохнув, проводит пальцем по столешнице. Собирает пыль, изогнув брови:

— Когда ты в последний раз занимался уборкой?

— Эм, — Хосок задумывается, — где-то неделю назад, — задвигает стулья за стол, по которому начинает водить тряпкой. — Поверь, у меня не было особого времени убирать весь дом. И то, я подметал за вами с Чимином после пьянки, ты мне должен, — припоминает, на что Юнги закатывает глаза, назло Хосоку выдвигая только что задвинутый стул под пристальным надзором Мина, который ставит его рядом со столешницей, чтобы была возможность залезть и протереть пыль на верхних полках. Параллельно с этим говорит:

— Твой отец не появляется уже третий день, — подмечает. Хосок наблюдает за тем, как Юнги протирает пыль на полках, и отвечает:

— Это нормально, — пожимает плечами. — Он часто может оставаться на работе и буквально спать в своём офисе.

Чем-то это напоминает мать Мина, только та ещё вдобавок ездит каждый день на электричке в другой город. К слову, она ему не писала всё это время, видимо, решив, что надолго сын из дома не уйдёт. Да, с одной стороны Юнги испытывает вину за то, что так беспардонно живёт в квартире парня, поэтому старается не быть обузой и помогать чем только сможет, не подозревая о том, что его самой большой помощью является лишь одно присутствие.

Мин спускается со стула, кинув грязную от пыли тряпку в таз, и тяжело выдыхает, с обречением сжимая губы:

— Что ж, соглашусь, чтобы вычистить всю квартиру потребуется вмешательство Всевышнего, — ага, это мало сказано. Одну кухню они драили почти три часа, прошлись по всем полкам, по всей посуде, собрали пыльные тряпки, скатерть со стола, занавески, при движении которых на Юнги полетел целый туман, про лампу вообще стоит умолчать. Становится жалко Хосока, который на протяжении многих лет занимается этим самостоятельно, поэтому Мин не выдерживает, выдохнув:

— Это было тяжело. Вашему дому не хватает женской руки, — признаётся, пока Чон надевает на себя кофту, согласившись:

— Я не спорю, это было бы кстати. Только не с моим отцом, — который пьяница. Если он ради собственного сына прекратить пить не может, то зарекаться о том, чтобы он сделал это ради новой женщины даже не стоит.

— И то правда, — ставит на бок руку.

Хосок же не выглядит особо уставшим. Он как ни в чём не бывало попивает воду из стакана. К этому часу Юнги успел хорошо проголода…

— Ты не голоден? — Чон будто читает мысли, так что Мин прикусывает язык, оборачиваясь. Парень непринуждённо выглядит внешне, но чёрт знает, что творится у него в голове. Стоит напротив, в нескольких шагах, допивая воду, пока Юнги тянет:

— Ну-у…

— Да, — отвечает за него Чон. — Но у меня нет еды, — вспоминает. — Так что стоит сходить в магазин.

— Сразу после того, как я помою посуду, — в ответ ему кидает Мин, поворачиваясь к раковине и включая воду. Слышит, как Хосок вздыхает за спиной, берёт свой стакан и шагает к парню. Ноги еле держат Юнги, когда Хосок останавливается позади, протянув стакан и положив его в раковину, при этом задержав руку под струёй тёплой воды. Мин замирает в ожидании. А Чон продолжает стоять, тяжёлым вздохом касаясь макушки Юнги, который молча впитывает лёгкий аромат никотина и буквально борется с головокружением, видя, что Хосок убирает руку, но не отступает, сохраняя столь близкое расстояние, которое сравнимо с моральной пыткой. Приятной пыткой. Само собой, Юнги никак себя не выдаёт, продолжает пытаться мыть кружку, правда, пару раз она выскальзывает из его рук, но старается держать всё под контролем.
Смешно. Он и контроль. Кожа покрывается мурашками, когда Хосок наклоняет голову, мокрой рукой касается шеи парня, из-за чего всё тело застывает в напряжении. Чон пальцами мнёт кожу, надавливая, чтобы заставить Юнги немного наклонить голову в сторону, — и тот поддаётся, даже не пытаясь сопротивляться. Хосок глубоко дышит, проводя пальцами по линии плеча к затылку, но делает это жёстче, грубо проникая пальцами в волосы, чтобы полностью оголить шею, после чего Мин цепляется руками за края раковины, ведь чувствует горячее дыхание, касающееся кожи плеча. Хосок встаёт ближе. Плотнее, будто чувствуя себя свободнее. Внезапно он касается горячей кожи Юнги под майкой своими пальцами, которые держал какое-то время под струёй воды, искренне не веря, что имеет возможность прикасаться к этому чуду. Чон под его ногами крошиться готов, распадаться и собираться столько раз, сколько потребуется, а когда Мин резко дёргается в его руках, разворачиваясь, взглядом встречаясь с Хосоком, то последний, кажется, пулю себе в лоб пустить готов. Юнги приподнимает голову, с полной решимостью отвечая на долгий зрительный контакт, тянется к губам Чона, касаясь его лба своим. Тот судорожно выдыхает, расслабившись, боится даже на миллиметр сдвинуться, когда Мин касается его своими губами. Не целует. Лёгкое прикосновение. Юнги сильно сжимает пальцами края раковины за спиной и вновь касается Хосока, обжигая его своим голосом:

— Мне Чимину позвонить надо.

Резко отодвигается назад, выбираясь из хватки Чона, который откровенно охуевает, замерев на месте. Кажется, полностью ещё не осознаёт, что его обломали во всех смыслах, поэтому тупо стоит на месте, пока Юнги со скрытой улыбкой отходит в сторону, доставая из кармана телефон. Тогда Хосок отмирает, поворачивая голову в сторону парня, и с едва уловимой злостью шепчет:

— Серьёзно?

— Вполне, — бросает в ответ Мин, на самом деле и вправду намереваясь позвонить другу. Он хотел это сделать с самого утра, но Чон со своим заявлением об уборке чересчур сильно его обескуражил, поэтому, когда Чимин берёт трубку, Юнги говорит:

— Утро доброе, — с сарказмом. Учитывая тот факт, что сейчас уже почти вечер. В ответ ему слышится тихое:

«Ага», — не слишком-то эмоционально. Последнее, что прислал ему Пак после пьянки — это сообщение о том, что с ним всё в порядке, поэтому Мин особо волноваться не стал, но сейчас весь его запал несколько пропадает, когда он интересуется:

— Всё нормально?

«А, да, — отвечает Чимин с лёгкой заминкой. — Всё норм, — отчего-то Юнги так не кажется от слова совсем. — У меня просто голова раскалывается».

— Ты сейчас дома? — уточняет Мин, ибо как-то странно, что Пак разговаривает столь тихо.

«Нет, в твоём старом доме», — неоднозначно говорит Чимин. Ну, Юнги хотя бы рад тому, что он ещё не забыл о существовании сарказма.

— В больнице, что ль? — догадывается, желая, чтобы это оказалось шуткой. Но, судя по интонации Пака, нет. Он серьёзен. Поэтому Юнги внешне становится весьма напряжённым, когда Чимин поясняет:

«У меня приём к неврологу».

— Неврологу? — переспрашивает, отчего Хосок, стоящий у стола, обращает внимание на Мина. Последний топчется на месте, встречаясь с парнем взглядом, но сосредоточен на разговоре: — Это из-за твоих головных болей?

«Ну, не только из-за них, но, если обобщать, то да», — слишком невнятный ответ, но Юнги не успевает разузнать о большем, так как Чимин продолжает: — Я тебе потом напишу, окей? Мне идти надо».

— О-кей, — по слогам проговаривает Мин, слыша в трубке гудки. Он опускает телефон, и тогда Хосок спрашивает:

— Что там с ним?

У Юнги ответа на это уж точно нет.

***

Прохладный вечерний ветер встречает Чимина с привычной нежностью и осторожностью, пока он медленно спускается по ступенькам, пустым взглядом упираясь в темноту перед собой. На просторной улице тихо и пусто, фонари освещают дорогу. Пак осматривается, обратив внимание на автобусную остановку по ту сторону, на которой спокойно стоят люди, ожидая транспорта, дабы поскорее вернуться домой после рабочего дня. Старик с хмурым видом читает газету, мама сидит на скамейке с дочкой на руках, а мужчина с женщиной просто стоят, пялясь в телефоны. Мимо проезжает машина, смешивая звук двигателя с шелестом листьев на деревьях. Чимин вдыхает аромат хвои и листвы, бессмысленно стоя на одном месте. Он в некотором разочаровании после приёма. Он надеялся выяснить, что с ним и отмучаться чем-то наподобие «нервы», но врач чётко дал понять: просто вот так взять и поставить клинический диагноз не получится. Для его установления требуется, как минимум, результаты лабораторных и инструментальных методов исследования, а ещё заключение специалистов-консультантов. И то, необходимо дня так три, чтобы выявить болезнь, её форму, характер течения, стадию, степень и прочую херню, о которой Чимин знать откровенно не хочет. Как и шагать. Поэтому стоит на месте, пока краем глаза не замечает движение в собственную сторону. Пак голову не поворачивает, боковым зрением распознавая знакомый силуэт. Намджун. Ким Намджун.

Явление Христа народу: акт второй.

Чимин слегка сощуривается, понятия не имея, как в данный момент реагировать на появление этого парня на удивление в свободной неофициальной одежде, состоящей из просторных штанов и чёрного большого худи. Так он больше похож на обычного молодого парня, у которого главные проблемы в жизни — выплатить аренду и нормально закончить обучение. Если бы всё было так просто.

— Нормально прошло? — первым подаёт голос Ким, остановившись в нескольких метрах от парня, который хоть и выглядит весьма равнодушно и спокойно, но на самом деле буквально пропитан негативом и агрессией, поэтому Намджун решает его не провоцировать. Особенно чётко отношение Чимина выявляется, когда он, так и не поменяв позы, задаёт вопрос:

— Откуда ты узнал, что я здесь?

Ким ещё лучше убеждается в том, что психика парня расшатана. У него сейчас много что расшатано. И, кажется, Намджун поступил очень опрометчиво, когда решил так спокойно сюда прийти. Глупо было полагаться на то, что Пак первым делом не спросит, какого чёрта он припёрся именно в больницу. Уж таких совпадений не бывает, да и Ким не особо скрывает того, что специально искал встречи с Чимином.

— Я хотел поговорить, — уклоняется от прямого ответа Намджун, но Пак не пропускает его искреннюю просьбу через себя. Не может. Словно он состоит из высокой стены из обсидиана, она толще, чем раньше, выше, чем горы, прочнее чёртовой стали, когда он, не сводя взгляда с Намджуна, слишком вымотано, но одновременно твёрдо произносит:

— Я не спросил зачем, я спросил, как ты узнал, — повторяет, на что Ким буквально сдерживает желание закатить глаза, но раздражения в голосе не скрывает:

— Выследил, пробил по базе — как хочешь, мне плевать, — разводит руки, а потом вновь прячет их в карманы под пристальным надзором Чимина, который словно теряет интерес — выпускает Намджуна из мнимой клетки, отводя взгляд и выдыхая себе под нос:

— Чему я удивляюсь, — продолжает пялиться в одну точку рядом с остановкой, к которой подъезжает автобус.

— Ну, уж извини, у меня твоего номера нет, — бросает Ким, всё ещё сохраняя дистанцию. Пф, а что тебе мешает найти его?

— Я тебе его и не дам, — отрезает Чимин, наблюдая за тем, как люди садятся в транспорт и не понимает, почему всё ещё стоит здесь и кого ждёт. Он может развернуться, направиться в нужную сторону, но ведь стоит, не двигается, ноги словно к асфальту прирастают, и с каждой секундой мысль об уходе даётся тяжелее.

— Так мы поговорим? — возвращается к изначальной теме Намджун. Пак молчит, незаинтересованно прослеживая за уезжающим транспортом, и с долей едкости интересуется:

— О, дай угадаю, о Чонгуке, — до чего иронично. На кой чёрт этот парень вообще лезет в их отношения? У него своих дел нет?

Ким хмыкает, приподняв брови:

— А ты хочешь дождаться ответов от него? — смешно и глупо. — Думаю, было бы гораздо удобнее выслушать меня, чем этот придурок окончательно добьёт своими недообъяснениями, — ладно, здесь Чимину нечего ответить. Действительно, в этом плане он бы, скорее, выслушал Кима, чем по доброй воле пошёл к Чону, вот только Пак всё равно кидает на Намджуна тяжёлый взгляд, пропуская злость в интонациях:

— Может, мне не нужны ответы, — сощуривается. — Может, мне просто необходимо вдарить вам обоим по лицу.

Намджун с сарказмом кивает, соглашаясь:

— Дело, конечно, твоё, но я тебе не позволю, — сразу предупреждает. — Бог любит троицу, так что Чонгук будет рад тебя либо нагнуть, либо за удар свернёт тебе руку, — кажется, на этом моменте он всё-таки добивается реакции от Чимина, который понимает — Намджун прав. Чонгук это сделает. И это злит так же сильно, как и пугает, раздражает, выводит из себя, особенно после того, как Ким добавляет: — Ты мог бы пострадать при любом из двух вариантов, но он тебя не тронет.

Взгляд Пака замирает, глаза ещё сильнее сощуриваются в недоверии, когда он тише на тон говорит:

— Что ты несёшь? — перескакивает с одного зрачка на другой, словно пытается высосать из Намджуна всю правду, выпить без остатка, а гниль выбросить. — Почему тебя, блять, вообще так волнуют наши отношения? — не понимает, сжав до бледноты губы. Чувствует вспышку боли в голове, которую по привычке игнорирует, внимательно слушая Намджуна:

— Ты ведь не поверишь, если я скажу, что волнуюсь за тебя?

— Ты сейчас пойдёшь на хер, — предупреждает Чимин, выводящего из себя весь этот разговор.

— Мне интересен Чонгук, — начинает Ким, поясняя: — Выразимся так, я знаю его не один год и поверь, отношений у него ни с кем не было, кроме секса. И то, нечасто, — припоминает, а Пак сдерживает желание бросить в ответ что-нибудь ядовитое. — Чон новых знакомств, новых людей не ищет, в красавиц не влюбляется, а оставляет всех без сожаления, — с долей иронии произносит Намджун. — Поэтому за вами, даже нет, за его отношением к тебе, — исправляется, — наблюдать более чем любопытно.

Чимин несколько секунд молчит, обрабатывая в голове услышанное, и чуть было не пускает истеричный смешок:

— Ты сейчас мне пытаешься сказать, что я такой единственный? — скептически выгибает бровь. Ким отвечает на тяжёлый зрительный контакт со стороны метавшегося от одной эмоции к другой парня, решая перейти к основному, поэтому набирает в лёгкие прохладного свежего воздуха:

— Он не плохой, но и не хороший, я так тебе скажу. Он не наёмный убийца, если ты вдруг подумал, и не работает на какую-нибудь мафиозную банду, в отличие от меня, — говорит, видя, как глаза Чимина на секунду дёргаются в напряжении. Что ж. По крайней мере, он слушает. — Если ты сторонник высокой морали, то, думаю, сейчас все мои слова просто пролетят мимо, но всё же попытайся хотя бы услышать меня, — просит. — Чонгук весьма принципиальный, он не убивает направо и налево невинных людей, не трогает детей, стариков или тех же беременных женщин, и дело даже не в его принципах — ему просто незачем их убивать, — слегка разводит одной рукой. — Большей частью поверженных им людей — те, кто знали на что идут; те, которые как-то замешаны в криминале или которые ввязываются в игры Чонгука добровольно, как, например, тот, за кем он сейчас «бегает». Знаешь, такой акт «доброй воли», — Чимин слушает. Слушает и не понимает одного:

— Нет, я не моралист, — начинает с этого, качнув головой. — Но я не могу понять желание убить другого, — в голове вновь мелькает мимолётной вспышкой событие того дня, когда Чон порезал ему шею, и говорит: — Он хотел убить меня, — и это тот самый факт, причиняющий ему боль. Это, как уголёк, на дне души тлело, всё ноющей, напоминающей о себе постоянной болью. В каждом его взгляде на него, в каждом вздохе, в интонации, это в самом воздухе, который между ними витал. Чужая одержимость Чимина придавливает бетонными плитками к полу, вонзается отравленными копьями в тело. И следующие слова колеблют равновесие Пака подчистую:

— Он не собирался тебя убивать, — Намджун не знает, о каком моменте говорит этот парень, но это не мешает ему разобраться. Тихое, почти неслышное «что» канет на ветру. — Чонгук бизарный, ты, думаю, это знаешь, — странный, эксцентричный, причудливый, дикий, слетевший с катушек. — Но он не псих, — твёрдо даёт знать. — Если ты успел подумать, то нет, он не лечился в психбольнице, у него нет проблем с мозгами и он не долбанный чокнутый шизофреник или больной биполяркой. Он полностью отдаёт отчёт своим действиям, сам не раз говоря, что: «я, конечно, не подарок, но и вы все не лучше», — цитирует фокусника. — Я к тому, что единственная его ненормальность выливается лишь в психопатической любви к убийствам, о которой он тоже, к слову, прекрасно осведомлён.

Пак одними губами выговаривает:

— К чему ты.

— К тому, что у тебя нет обоснованных причин бояться Чонгука, как бы сейчас бредово это не звучало, — Намджун понимает, что свою правоту он не докажет абсолютно никак. Единственный оставшийся выход — просто поверить. — Если ты думаешь, что раз Чон — убийца, — хотя у Кима язык порой не поворачивается так сказать, — то значит в любой момент может убить тебя, то нет. Если ты думаешь, что в случае предательства или измены с твоей стороны он тебя убьёт, то нет. Если ты думаешь, что за неповиновение он тебя изобьет, то, чёрт тебя дери, нет. Чонгук абсолютно не из таких людей, и если бы он желал твоей смерти, Чимин, ты бы уже как месяца два валялся в чёртовой сточной канаве, — в конце Намджун не выдерживает, повысив тон голоса, но понимает, что на Пака это не влияет. Абсолютно. — Тебя не пугает факт того, что он убивает, тебя пугает возможность быть убитым им, — жёстко выговаривает Ким. — Так что прекрати лгать самому себе, тебя не столь сильно и заботит смерть убитых в ресторане людей и прочих других, если это не твои родные люди, — уверяет. — Ты эгоист, вы с ним в этом очень похожи.

Чимин не отворачивает лицо от ветра, надеется, что он облегчит душевные муки, заберёт хоть часть этого расползающегося внутри зуда — растереть бы в кровь пальцами, вырвать бы ногтями, очистить, облегчить себе жизнь, но, кажется, не в этой. Слишком всё это с ним срослось, стало вторым домом, въелось под кожу и теперь растекается по крови с геометрической скоростью. Пак знает, как от этого избавиться, но не будет, не попробует даже. Сворачивать с пути поздно для него лично. Это всё пройденный этап, для него назад дороги нет, а вторыми шансами судьба с ним не щедра. Чимин никогда дураком не был, всё прекрасно знает и понимает. Между ним и Чонгуком огромная пропасть, бесконечная трасса, бездонный океан, дыра чёрная и всепоглощающая.

Пак приоткрывает рот, с ужасом понимает, что в глазах вновь неприятно мутнеет от влаги, давящая боль с новой силой проходит по его голове, бьёт по вискам давление, когда Чимин едва выдавливает из себя:

— И что? — на грани срыва шепчет, ненавидя человеческое нутро за эмоции. — Что это даёт? — искреннее не понимает. — К чему принятие настоящего приведёт, ты мне это скажешь? — больше всего на свете Пак бы хотел получить на это ответ. Что. Это. Даст? Принятие освободит его от душевных терзаний? Подарит ему тепло и уют? Свободу и любовь? Что? Ради чего всё это?

— Я не знаю, к чему ваши отношения с Чонгуком приведут, — признаётся Намджун, хотя на самом деле в голове у него образовались несколько цепочек развития событий. — Я не пытаюсь его оправдать, — признаётся, искренне высказывая свои мысли. — Не пытаюсь выставить его в хорошем свете, потому что он зверский убийца, способный как лишить руки, так и вырезать глаза и расчленить, если будет на то необходимость, — говорит на полном серьёзе, наплевав на то, что первоначально пришёл просто разъяснить ситуацию. — Я сказал, что у него есть принципы. Да, есть, — кивает. — Но на самом деле он просто не убивает тех, чья смерть пользы не приносит. Попадись кто под горячую руку — в живых не останется, а Чонгук даже в голову не пропустит мысли о жалости к этому человеку. Ему плевать, но… — заминается, собрав слова в кучу. — Но был, редко на самом деле, я видел такое только раз, но был момент, когда Чонгук не стал осуществлять свою ненормальную идею, — Намджун отчётливо помнит тот день, словно он был вчера. — Он всегда делает, что хочет, его не заставишь заниматься чем-то против его воли, поэтому это было неожиданно. Он планировал убить одного подростка, а его смерть привела бы к большим последствиям, — это было поздней ночью, на предпоследнем этаже высотки. Чонгук тогда не действовал в открытую, являясь кем-то вроде посредственника, помощника, но так как он, стоит повториться, всегда выполняет желаемое, планировал сорвать план и убить одного парня шестнадцати лет. Это действие обрушило бы на Чона ярость некоторых людей, чего тот и добивался, но… — Тот подросток защищал своего маленького брата лет пяти, а потом кое-что сказал, — Намджун решает не говорить, что именно. Всё равно Чимин там не был, он не поймёт. — И… Для меня это было шоком, потому что я знал, что Чонгук должен был устроить кровопролитие, но он так и не появился.

Пак в это время пребывает где-то между телом и сознанием, ему не остаётся ничего, кроме как слушать Намджуна, терпеть боль в теле и бороться с самим собой.

— Это было два года назад. И тогда был первый момент, когда я задумался о Чоне не как об обычном безжалостном убийце, пугающем фокуснике, что находится рядом и о тебе всё знает, а как о личности. Точнее… — Ким нервно скользит языком по губам. — Во мне появилась надежда на то, что Чонгук не настолько безжалостный и жестокий лжец, каким его видят окружающие. Да, он проявляет признаки социопатии: игнорирует нормы морали и воспринимает людей, как игрушки. И, знаешь, если его жажда не удовлетворяется, он может буквально обезуметь и убить первого попавшегося под руку, что чуть не было с тобой. Но я считаю, что в любой темноте есть проблеск света, как и в свете темнота, хотя, признаюсь тебе честно, когда Чонгук сдохнет, все облегчённо выдохнут, — признаётся, внимательно вглядываясь в поблёскивающие при свете фонаря глаза Чимина, что из-за тонкой пелены слёз кажутся стеклянными, словно парень прямо сейчас разобьётся, как хрусталь. Намджун смотрит и не понимает, как этот человек собирает себя вновь и вновь, бросается словами, полными либо сарказма, либо безразличия, бьёт со всей силы своей прямолинейностью, но прямо сейчас стоит, пытается себя по частям выстроить. Чимин разрывает зрительный контакт, качнув головой, с силой сжимает губы в тонкую полоску, пытаясь сконцентрировать взгляд на чём-либо, а не выходит.

Пак может сотню раз твердить себе, что не привязан, его зависимость состоит лишь из банальных человеческих инстинктов, необходимых для выживания, но Чонгук, похоже, с большим разрывом занял первое место. Чимин может обманывать себя сколько угодно, говорить, что ему и одному хорошо, что возвращения фокусника он нисколько не ждёт, что жгучие прикосновения сильного удовольствия не приносят, что он не ждёт каждую секунду, когда Чон наклонится для поцелуя. Чимин может врать сколько угодно, от реальности скрываться в своём прогнившем мирке, но ни правда, ни реальность от этого никуда не денутся. Не исчезнут.

Это не война Чимина, не война Чонгука. Это их война. И если выйти из неё, то вдвоём, если нет, то обоим остаться, потому что острая, ледяная, как нож, карта прошла насквозь, когда Пак впервые с ним взглядом пересёкся, полетел кубарем в огонь на дне лунной радужки, и теперь чувствует, как изящная карта с противно улыбающимся джокером к сердцу прокладывает путь, намереваясь разорвать орган пополам. Чимин отчаянно болен, зависим хуже, чем от наркотиков, один на один с этим странным, неправильным, но в то же время превращающим его кости в титановые чувством. Он без Чонгука жил, как ребёнок, приходящий каждый день на вокзал, что сидит на лавочке и смотрит на семенящих людей: кто-то встречает близких, кто-то с ними расстаётся, а Чимину настолько это приелось, что всё видится в сплошной бесцветной плёнке. И вот мальчик с яркими волосами и жевательной резинкой присаживается рядом, улыбается, ничего не произносит, разговора не заводит, одним своим присутствием привязывая к себе резиной твёрдой и тягучей. И он так же неожиданно и резко исчезает, оставляя за собой ничего, кроме разбитых воспоминаний и иллюзии яркой макушки в толпе серых людей.

Эти отношения болезненные для Чимина и безнадёжные. Всему этому дерьму не место среди людей, всё это вводит в заблуждение, оскверняет понятие любви и извращает его. Юнги был поистине прав, когда сказал, что есть люди, на которых у тебя просто не хватит эмоционального ресурса, потому что бывает так, что у тебя больше нет сил любить кого-то. Слишком энергозатратно, слишком невыносимо, слишком сильно она влияет на твоё физическое и ментальное состояние, что ты мечешься между восьмым и девятым кругами по Данте, тебе хорошо настолько же сильно, насколько и больно. Они с Чонгуком до невозможности разные, абсолютно другие люди, у них разные вселенные и разной тональности темнота в их глазах кроется. Легко бы было оставаться с фокусником, существуй ты в его мире, воспринимай убийства и жестокость совершенно нормально, тогда пришло бы понимание. Чонгуку бы не пришлось устало вздыхать из-за нервного срыва Чимина, для которого убийства не в ряду нормы. Чон бы хорошо смотрелся с каким-нибудь противоположным себе и при этом похожим человеком — кем-то равнодушным и жестоким, как он сам, они бы с лёгкостью достигли взаимопонимания, и хоть их отношения граничили бы между изощрённостью и мимолётными желаниями убить друг друга, они бы определённо рвали кожу на спинах каждый дикий секс, кровь проливали, а по утрам ни слова бы друг другу, кроме пожелания доброго утра, не говорили, потому что любой диалог приводил бы к постели. И каждый раз, после каждой совместной драки, чуть ли не приводящей к убийству, телевизор в огромной гостиной был бы разбит, стол опрокинут, как и ненужное барахло. Кто-нибудь из них рано или поздно убил бы друг друга.

Вот какие отношения для Чонгука нормальные. Вот то единственное, что видит Чимин и что является истинной правдой. Почему, представляя это, он знает, что Чон будет чувствовать себя как нельзя прекрасно, идеально, и почему при мысли об этом Пак прямо сейчас чувствует, будто его лёгкие распадаются на мириады осколков, потому что этот человек не он? Порой ты задумываешься о том, сколько раз тебя должны ранить, чтобы тебе стало наконец плевать? Ведь самое неприятное в том, что Чонгук не сделал абсолютно ничего, что доставило бы настолько мощную боль. Он не бил, не изменял ни ментально, ни физически, не оскорблял, просто главная проблема лишь в Чимине. Будь на его месте тот самый «другой» человек, то он бы наверняка не страдал бы подобным. Отношения с Чонгуком не имели бы таких проблем и самовыпила, ведь они были бы идеально равны — ложь фокусника не имела бы веса, его пропажи, жестокость и переменчивость не создавали бы погрешностей в отношениях. Но дело в том, что у Чонгука нет этого самого «другого», у него чёртов Чимин, к которому он хер знает зачем прицепился. Пак не тот человек, который бы смог Чона понять, достигнуть с ним равновесия и понимания.

И, даже со скрежетом в лёгких осознавая это, Чимин уверен в том, что домой сегодня точно не вернётся.