По швам

Ненависть — это очень сильная негативная эмоция, которая отражает стойкое неприятие или отвращение к человеку, предмету или явлению. Само по себе слово предполагает настолько яркую отрицательную окраску, что попадает в разряд запретных эмоций, выражать которые в приличном обществе считается не комильфо. Прогнило. Всё прогнило. Его жизнь, чувства, эмоции, всё скукоживается, а червяки с мерзким шуршанием вылезают наружу, пробуждая в тебе отвращение ко всему внешнему миру. И с каждым днём, с каждым часом, минутой их становится всё больше и больше, иногда он может почувствовать, как что-то внутри него неприятно копошится. Было ли это истинным отвращением и неприязнью, либо холодной ненавистью — он не знал, не знает, и знать откровенно не хочет, предпочитая не копаться внутри себя. Иначе, сковырнув большой булыжник, оттуда выползет множество червей и тараканов, которых ты лишил пристанища.

— Их убили недавно, — голос подчинённого звучит ровно, без эмоций, как его и учили. В его работе пропускать через себя сострадание и жалость — одни из недопустимых вещей, но, когда он увидел своих товарищей, в груди сильно ёкнуло.

Некогда тёмное помещение склада освещается тусклым светом качающейся из стороны в сторону лампы, блики падают на двух людей, чьи тела больше не испустят вздоха. Красивая темнокожая женщина двадцати семи лет — её кудрявые волосы спутаны между собой, они слиплись из-за крови, которой пропитана военная форма. Её руки, одна из которых перебинтована из-за вывиха, лежат по обе стороны от тела, внутренней частью к внешнему миру, одна нога неестественно выгнута, а другая просто лежит прямо. Её головы, с некогда красивыми чертами лица, не видно, она запрокинута назад, на старый диван, на который опирается её тело. Глотка перерезана настолько глубоко, что, если бы опоры не было — она бы отвалилась, делая лужу крови ещё больше. Неподалёку от неё, всего в двух метрах, лежит широкоплечий мужчина, наоборот, опустив голову вниз, поэтому его видно. Его запястье окутано проводом, который тянется к потолку, поэтому мёртвый мужчина не валится на землю, потому что буквально висит на своей посиневшей руке. Вторая также запутана в проводах. Те некогда были прикреплены к потолку, но оторвались из-за тяжести трупа, что сейчас сидит в собственной алой жидкости, периодически едва уловимо качаясь из стороны в сторону под давлением ветра из окна у потолка.

Тэхён стоит рядом с подчинённым у входа, взглядом скользит по бывшим товарищам. Ломать голову не стоит — единственный человек, у которого такой стиль убийства и который с такой лёгкостью смог проникнуть на временную территорию Кима, имеет ярко-красные волосы, вызывающий стиль в одежде и пугающую ауру вокруг себя. Впрочем, не сказать, что Тэхён не ожидал нечто подобного — если ударить этого фокусника, то в ответ получишь гораздо сильнее. Становится непонятно, что он вызывает сейчас в парне, отворачивающегося от склада и кинувшего холодное «уберите здесь всё». Чувства Тэхёна граничат с холодной яростью, жаждой мести, которая поддерживает его существование по сей день и тёмным уважением по отношению к Чонгуку. Ким не считает себя героем, не считает себя хорошим, и жизни счастливой он точно не заслужил, но и позволить жить фокуснику — хуже любого убийства. Обе стороны стоят на тёмном сером цвете, не делая шаги ни во всепоглощающую темноту, ни в блестящий белый цвет. Выживет не тот, кто этого заслужил, не тот, кому Бог решил отвести больше часов жизни, а тот, кто окажется сильнее.

Тут либо Тэхён уничтожит Чонгука, либо Чон, не задумавшись, перережет глотку ему.

***

Раннее утро встречает знакомой головной болью и обрушившейся, стоило только продрать глаза, отвратительной реальностью. Бледные лучи солнца скользят по кровати, едва освещая и без того тёмное помещение. Чёрная кошка лежит, растянувшись на незаправленной кровати, которую час назад покинул её обладатель. Последний же сидит на стуле, лениво водит карандашом по бумаге, что закреплена на мольберте, штрихует линии и портит своё зрение. Чимин наклоняет голову чуть вбок, предварительно сделав шаг назад, чтобы оценить своё творение, и оно, что весьма удивительно, приходится ему не по вкусу. Пак откладывает три остро заточенных карандаша в сторону, на подоконник, и вместо этого берёт с него тюбики с масляной краской, которые давно испачканы, а некоторые уже заканчиваются. Берёт большой обрубок стекла, которым пользуется, как палитрой, что весьма удобно и перебирает кисточки в стакане пальцами, ловко подцепляя необходимые. Всё же удобно, когда всё находится под боком. Хорошо, что Тушь ничего не скидывает, она слишком ленива для этого.

Чимин двигается, скорее, на автомате, лист бумаги меняет на небольшой холст и берётся за рисование, даже скетча не делает, просто набрасывает левый силуэт, как было карандашом. Минута. Десять. Час. Стрелка показывают семь утра, а Пак продрал глаза уже в пять. И дело не в том, что заснуть он не мог, или в знакомой головной боли, нет, в эту ночь он чувствовал себя банальным среднестатистическим подростком, который переваливался с правого бока на левый, прокручивая у себя в голове одну мысль за другой, словно плёнку. Они грызут его изнутри, сдавливают со всех сторон, и Чимин этой тишины вокруг и жужжания в себе вынести не может.

Ещё через полчаса комнату в некоторых местах уже давно освещает тёплый утренний свет, и оранжевые лучи добираются до лица Пака, полностью меняя его оттенок на яркие краски. Чимин от солнца не щурится, так как оно только восходит, и потому слепит несильно, но, даже если бы сейчас был день и солнце не щадило его, Паку было бы всё равно. Абсолютно. В груди ничего, кроме слабого чувства тревоги, не остаётся. Всё приедается. Всему приходит конец. И ей должен прийти тоже. Главное — не слушать её шёпот, не давать её отраве касаться себя, не позволять себе тонуть. Только плыть. Зажмурить покрепче веки, сдавить ладонями уши, внушить, что места ей в его жизни нет.

Чимин откладывает кисти, чуть покрутив перед лицом ладони. Запачкался. Рисовать больше желания нет. Нет желания вообще что-либо делать. Пак тихо из комнаты выходит, заглядывает к бабушке — ещё спит, поэтому прикрывает ей дверь, направившись в гостиную. Тёмные шторы распахивает, позволяя приятному свету резко ворваться в помещение, забивая все тени в угол. Парень мягко шагает по ковру, замечая, что сонная Тушь плетётся за ним. Она занимает место прямо под солнцем, и, недолго думая, вновь укладывается. Чимин же, недолго думая, направляется в ванную, которая находится в прихожей, но всё равно бросает взгляд на входную дверь.

Кому он врёт.

Нервы сдают, тревога не проходит, она, наоборот, обвивает колючим плющом лёгкие, впивается в них своими острыми шипами, кровь наружу выпускает в таком большом количестве, что ни продохнуть, ни двинуться не получается. Чимин пустым взглядом просверливает дверь, понимая, что его попытки на протяжении четырёх дней отвлечь себя учёбой или рисованием, забить голову другими вещами, абстрагироваться не помогают. Его взгляд то и дело возвращается на часы. Сейчас же они впиваются в дверь. Почему не отпускает такое давящее и неприятное ощущение, сравнимое со страхом? Чимин ждёт чего-то ещё ненаступившего, но весь воздух заряжен этим негативом. Тревога пожирает каждый дециметр тела.

У Пака дёргаются глаза, как от нервного тика, когда он отрывает взгляд от входной двери, заходя в ванную комнату. Хорошо ориентируется, хоть света здесь мало, он исходит от грязного окна, которое находится выше к потолку, над ванной. Оно ведёт на кухню, а так как там светло, то сюда, соответственно, свет попадает. Чимин рук не чувствует от холода, поэтому включает старый кран, регулирует воду, желая получить тепло, и даже не столько пытается стереть краску, сколько просто держит ладони под напором. Греет их. Понимает, что те давно впитали в себя жар, когда кожа колоть начинает, «оттаивать», принося приятные ощущения, только Чимину недостаточно. Он начинает смывать краску, рук из-под крана не вытаскивает. Хочет тепла. Хочется согреться, и не понимает, почему горячей воды для этого не хватает.

Ожидание слов. Ожидание реакции, поступков, действий. Ожидание чего угодно. Оно всегда тянется так долго, как мягкая жвачка, — кажется, куда уж дальше, а она растягивается ещё и ещё и не спешит рваться на части, натягиваясь до предела и вот, казалось бы, осталось немного. Словно проверяет нервы на прочность. Нервы, которые истончаются с каждой минутой, а кто-то с весельем прыгает на них, желая порвать к чёрту. Тоже как жвачка. Только они плачут навзрыд, кричат истошно и молят Бога о спасении. Мысли лишь накаляют обстановку. Разум такая неприятная временами вещь. Когда тебе нужно сосредоточиться на чём-то другом, оно вытаскивает из глубин подсознания то, о чём хотелось бы размышлять меньше всего. Чимин, неужели ты наивно решил поверить всему тому, что говорил и обещал насмешливый, непостоянный человек, изящно держащий в руках карты? Но Пак хочет. Пак хочет верить и, что ещё более важно, знать, что лжи ему в лицо не бросали. Его слова эхом отдаются в голове. Словно назойливая карусель, которая с тихим скрипом вращается по кругу и не останавливается, даже когда жмут на кнопки. Сплошное противоречие. Откровенные слова, пошлые действия и близость. А потом ничем не обоснованная пропажа с отговоркой «дела».

Чимин бы многое отдал за то, чтобы вернуть всё, как было. В самом-самом начале. Когда в душе лишь разгорался интерес и любопытство, когда неожиданные исчезновения особо сильно не волновали, но уже тогда взгляд вызывал в душе бардак. Когда невысказанные вопросы не висели незримо в воздухе. Хотелось бы вернуть время вспять также сильно, как и никогда ничего не забывать.

Чимин. Ты идиот. Хватит бессмысленно тратить воду в надежде найти тепло, ты его всё равно не получишь в том смысле, которое требует сердце. Иди займись чем-нибудь полезным, почитай чёртову историю или дорисуй начатую картину, да хоть ляг на ковёр рядом с кошкой, утонув в изумрудных глазах, или пойди сядь в ногах у бабушки, она обязательно проснётся, встретит тебя улыбкой. Поговори с ней. Она безусловно будет рада.

Вот только Чонгук от этого не вернётся.

***

Не сказать, что для него это было неожиданностью. Подсознательно он понимал, что однажды эта тема разговора будет затронута, а Юнги с этим поделать ничего не сможет, потому что любая попытка противиться будет подрезана. Его мать — женщина стальной закалки и характера, идти против неё — словно против всего мира, а когда вступаешь с ней в спор, то всё разворачивается не на жизнь, а на смерть. Но почему-то, когда она озвучила своё твёрдое, давно принятое решение, в Мине оборвался огромный булыжник, давящий на органы.

— Мы уезжаем.

Её голос звучал как всегда твёрдо, жёстко, она не потерпит отказа, поэтому вкладывает в эти два слова больше холода и стали, чем когда-либо. Её строгий костюм идеально сидит, он без единого недостатка, плечи прямые, осанка — её гордость. Юнги же прижимается к подголовью кровати, не двигая рукой, гипс с которой недавно сняли. Он лишь задевает бинты пальцами, смотря перед собой. Обрыв. Парень чувствует, как касается его босыми ногами. Внизу кромешная тьма, а позади ничего, кроме острых скал. Ветер толкает, воет, пробивается в уши, охватывая разум, будоражит мысли, начиная активно путать их. Юнги не смотрит на мать. Ему тяжело даётся осознание.

— Но… — Юнги проглатывает слова, впервые сознательно прослеживая перемену внутри себя. Глотку сдавливает, жжение в груди усиливается при попытке глотнуть больше кислорода, растягивающего лёгкие. Юнги не позволяет своим зрачкам метаться, но его мать всё равно оглушает твёрдым тоном:

— У тебя есть возражения? — есть, и она их не потерпит.

Между ними двумя всегда была большая пропасть, через которую моста не провести. Их интересы, характер, взгляды на мир, и, что самое главное, цели абсолютно разные. Ни первый, ни второй не могли понять друг друга, они словно стояли на разных концах света — настолько велико расстояние между ними. Его мать любит Юнги. Своей эгоистичной любовью, которую она считает нужной и правильной, оправдывая себя тем, что хочет счастливого будущего для сына. И правду видеть она не желает. Она словно танк — прёт без каких-либо колебаний.

— Да, — выдыхает Юнги, не поднимая взгляда на женщину. Да, у него есть возражения. Их море. Море недосказанности, недопонимания и разногласий. — Я люблю этот город, — озвучивает, как минимум, первую причину, а женщина выгибает брови, делая вид, что ей послышалось, тем самым давая Мину возможность переосмыслить ответ:

— Чего?

Ничего хорошего.

— Я люблю этот город, — Юнги откровенно плевать хотел на её мнимое предупреждение, заново озвучивая его. Мин злится, он отчётливо прослеживает то, как его желание встать и наорать на неё, выплеснув все эмоции, возгорается сильнее и сильнее, раздражение и боль буквально давят на него сверху, а с боку сжимает недопонимание. Это так глупо. Его мать никогда не поймёт его любви к тихим и спокойным городам, отвращением ко всем делам, хоть как-то связанных с бизнесом. Ему бы рядом с Чимином вечерами пить вино и вместе шататься по городу, который приносит эстетическое удовольствие. Старые дома в совокупности с красотой природы и есть бальзам на душу. Почему она не может этого понять? Здесь у него спокойствие, друг и любимый человек.

И знаете, в чём суть?

Женщина чувствует то же самое. Злость. Злость и раздражение, и они с не меньшей силой обрушиваются ей на голову, потому что она не может понять сына. Никогда не могла. Почему он не желает владеть бизнесом и почему не хочет уезжать? Для неё слова «мне здесь нравится» не имеют ни малейшего значения, никакой основы, никакого фундамента. Это сраное дерьмо, а не причина, это даже рядом с ней не стоит. Она не воспринимает это за аргумент, и злость проявляется от того, что сын осмелился озвучить столь смехотворные слова.

— Я никуда не поеду, — говорит Юнги, стараясь абстрагироваться от напряжения, царившего в палате. Сдерживает злость внутри себя, ведь знает, что…

— Я тебя не спрашивала.

…что это не поможет. Его слова для матери пустой звук, жалкое оправдание, пустое место. Она всегда считала его аргументы глупыми, потому что не могла понять пристрастий и увлечений сына, и сейчас ничего не поменялось. И она не поменяется. Вы думаете Юнги не пытался? Не пытался приходить к ней в кабинет, садиться рядом и разговаривать по душам? И вы думаете из этого хоть что-то выходило? Эта женщина даже слушать не желает.

Так вот с этого момента Юнги не желает слушать её тоже.

Он делает всё молча, без каких-либо объяснений, потому что ещё хоть одно слово — и он сорвётся нахер. Терпит небольшую боль в руке, когда поднимается с кровати, под пристальным надзором матери начиная переодеваться в одежду, лежащую на комоде. Взгляд усталый. Именно в этот момент Мину становится настолько плевать, что любые сомнения он разбивает невидимыми стрелами, зародиться им не даёт, срезает под корню. Всё. С него откровенно хватит. Он накидывает на себя куртку, растрепав волосы, берёт с пола рюкзак, в котором хранит свои вещи и шагает прочь из палаты, предварительно подойдя к матери и прошипев на грани слышимости ей прямо в лицо:

— Пошла ты нахер.

Апогея Юнги достиг именно в этот самый момент. И ему доставляет неописуемое удовольствие видеть, как лицо женщины приобретает мимолётное удивление, быстро сменившееся гневом, а в спину Юнги летит истошный крик. Шаг ускоряет, боль в груди терпит, потому что понимает — не уйди он сейчас, то вернётся в колесницу ада под названием «семья». И только сейчас понимает, что семья необязательно должна состоять из двух родителей и детей. Семья необязательно должна связывать всех кровными узами. Семья просто должна быть твоей поддержкой, любовью и заботой, а не тем, из чего ты хочешь сбежать. В этот самый момент в голове сразу же всплывает Чимин, который вообще родителей не имеет. Первоначально Юнги не понимал, как этот парень так спокойно называет своё окружение «семьёй», как в шутку, так и серьёзно, ведь совсем не похоже, что Пак несчастлив. Наоборот, его семья, небогатая, живущая в старом доме, состоит из него самого, старенькой худой старушки с невероятно милой и доброй улыбкой и чёрной, грациозной кошки по имени Тушь. Для Юнги семья Чимина является самой счастливой, и теперь Мин отчётливо понимает истинное значение этого слова.

***

Человеческая жизнь невозможна без проблем. Они возникают. Всегда. Будь то проблемы с деньгами, со взаимоотношениями с кем-то, ментальные или физические, от них не укрыться. Просто единственная разница состоит в их масштабе. У кого-то их больше, у кого-то меньше, а у кого-то они чрезмерно серьёзные. Всё равно это сводится к тому, что это неизменная часть нашей жизни. У Юнги проблемы. И сейчас, когда дверь ему открывает Чимин, лица на котором нет в прямом смысла этого слова, чья кожа вокруг глаз сильно покраснела, он понимает, что Пак ничем не отличился от того же Мина. Выглядит убито, морально измотанно.

Если у Юнги проблемы в семье, то у Чимина они в личных отношениях.

Два человека, встречаясь на своём жизненном пути, либо помогают друг другу, либо проходят мимо, либо спасают. Чего-то иного никогда не было дано.

— Итак, — тянет Мин, подняв руку, в которой сжимает три бутылки с алкоголем, которые стащил сейчас из квартиры матери. — Не составишь компанию? — интересуется, а следом добавляет: — Думаю, по твоей роже всё понятно, — сжимает губы, замечая, что Пак пускает сдавленный смешок, спрашивая:

— В честь чего это? Выписки? — догадывается, откашливаясь, чтобы голос не звучал хрипло. Юнги фальшиво широко растягивает губы:

— Конечно. Моя мать мне в честь этого устроила празднование с радужными единорогами, — из скепсиса, обильное сквозящего в его интонациях, Чимин делает правильные выводы. Мать довела. Юнги же благодарит друга за то, что тот смекает весьма быстро, поэтому добавляет: — А сейчас мы идём к Хосоку, — оповещает. — Его отец всё равно из-за алкоголя не соображает, поражаюсь, как он ещё кони не двинул, — Мин без зазрения совести говорит, потому что от правды смысла убегать нет. Чимин же отчасти просвещён в обстановку в семье Чонов из-за слухов, поэтому с каким-то обречением выдыхает, желая начать одеваться:

— Все мы в одном колесе крутимся.

Ночной город. Пустые улицы с перевёрнутыми мусорными баками. Шум тонет. Его не слышно здесь, среди высоких деревьев. Уже привычная тишина. Привычное чёрное небо с мириадами звёзд под слоем лёгкого тумана. Знакомая темнота за каждым углом. В это время суток создаётся ощущение, словно здесь никто не живёт. Люди закрываются на ночь в своих домах, и больше им ничего не требуется. Нечасто можно увидеть кого-то на улице, разве что кроме подростков, которые не упускают возможности погулять.
Чимин вместе с Юнги идут вдоль по дороге, пробираются сквозь мглу к дому Хосока. Сейчас не слишком поздно, где-то десять. Если признаться, настроение Пака слегка повышается. Он благодарен за то, что его вытащили на улицу, и у него теперь есть возможность вдыхать свежий воздух. Он терпит покалывание в глазах, ведь встал рано, да и спал мало. Весь день рисовал, так как делать больше было нечего, руки до сих пор болят.

— Не боишься, что твоя мать обнаружит пропажу алкоголя? — интересуется Чимин, активно моргает. Даже давит пальцами на глаза.

— Плевать я хотел, — нет, Юнги вовсе не хотел, чтобы его голос звучал так — недовольно, раздражённо. Он старается не думать о матери. Мысли о ней угнетают. А разговоры тем более. — Так это всё достало, — бросает. — Хочу забыться, — поясняет причину, по которой решает прибегнуть к алкоголю. Мин подносит бутылку ко рту, которую открыл и глотает вино.

— Забыть не значит избавиться, — тихо выдыхает Чимин, а Юнги хмурит брови, всего на секунду выражение лица его становится каким-то враждебным, но не по отношению к Паку. Он смотрит вперёд, будто его злость направлена на самого себя. Но после он передёргивает плечами, повернув голову в сторону Чимина, и замечает:

— Ты выглядишь ещё более подавленно, чем в последний раз, — припоминает их последнюю встречу в больнице. Нет, правда, казалось бы, тогда Юнги смог привести Пака в порядок, просто сейчас… Он не метит, не рвёт, он просто вымотан. Его глаза невероятно усталые, словно он не спал уже несколько дней, бледный и, кажется, сбросил несколько килограмм, хотя это несильно отразилось.

— У меня часто болит голова, — выдаёт Чимин правду. Точнее её часть. Он не смахивает с глаз чёлку, чтобы Мин не видел, что ещё чуть-чуть и они начнут слезиться просто из-за усталости. — Она настолько отвратительна и одолевает в самый ужасный момент — когда я хочу отдохнуть, то есть лечь спать или чем-то заняться, — говорит. Юнги же только рад переключиться на проблемы друга, чтобы позабыть о своих, поэтому спрашивает:

— Ты пьёшь таблетки?

— Они не помогают, — бросает в ответ. Мин стучит пальцем по стеклу, хмурясь:

— Раньше у тебя не так часто болела голова, — подмечает. Да, на самом деле, у Пака и раньше такое случалось, но обычно он ворчал при выходе из колледжа, так что Юнги не акцентировал особо на этом внимания. Сейчас же из-за этого Чимин походит на зомби. — Ты из-за этого не спишь?

— Почти, — лениво сползает с языка. Пак хмурится: — Чаще всего из-за тревожности. А, бывает, и из-за того и из-за другого. Просто хочу напиться и вырубиться к чёртовой матери, — поясняет причину, по которой положительно отнёсся к идее выпить. Юнги сжимает губы:

— Когда ты вообще нормально спал? — бросает риторический вопрос куда-то в пустоту перед собой, и никак не ожидает получить следующего:

— Когда Чонгук был рядом.

Мин замолкает, бросив на друга косой взгляд. По тому видно, что он полностью серьёзен. Абсолютно. Его глаза уставшие и безжизненные, словно у него что-то оторвали и возвращать не собираются, а он прикован к этому чему-то чугунными цепями. Рвётся, пытается дотянуться до своего. Чимин напоминает клетку, которая ищет свою птицу. Вот только когда сама птица искала её?

Юнги только сейчас осознаёт, что его друг в таком состоянии из-за этого фокусника. Когда Чонгук рядом, то Паку спокойно, боль отступает на задний план, а тревога вовсе испаряется, сменяясь спокойствием, но когда Чона нет, то со всепоглощающей пустотой через стену прорывается тревога, и та в свою очередь приносит за собой головную боль. Помимо этого по Чимину видно, что он скучает, что он нуждается в человеке рядом с собой и не находит себе места. Тогда-то Мин и понимает всю серьёзность ситуации. Чимин слишком зависим. Юнги невольно проводит параллель с своими отношениями с Хосоком и… Они в корне отличаются. Мин не страдает из-за них, они его не изматывают и не заставляют страдать, потому что, даже находясь на расстоянии друг от друга, Юнги знает, что Хосок всё равно с ним. Это нельзя как-то объяснить. Да, Мин скучает, но в то же время осознание того, что он любим, даёт ему спокойствие.

У Чимина же всё явно сложнее, чем могло показаться на первый взгляд.

В этот момент они подходят к дому Хосока. Да. Вот его дом. Всё такой же тёмный, на вид холодный, неприветливый. И внутри не пахнет выпечкой и яблоками — это уж точно. Но Юнги всё равно становится приятно, потому что он знает, кто его ждёт внутри. Они с Чимином поднимаются по лестнице на второй этаж, подходя к квартире. Звонят в дверь, слыша копошение за ней, и в следующую секунду она распахивается, являя взору парня с растрёпанными тёмно-коричневыми волосами — единственного, кажется, адекватного представителя всей их компании.

— О, вы уже пришли, — произносит. — Проходите, — отходит назад, пропуская парней внутрь. Сам закрывает дверь, а после включает свет, параллельно говоря: — Если что, я один, и… — его взгляд медленно падает на бутылку в руках Юнги, который замечает, что Хосок перестаёт говорить, прерываясь. На самом деле, всё весьма неоднозначно: Чон из-за отца против алкоголя, но Мин знает, что, если бы они с Чимином пили вдвоём и Хосок об этом узнал, то последствия были бы хуже. Поэтому лучше пить при нём.

— Поясняй, — просит Чон пока что милым тоном, кивнув на открытую бутылку в одной руке и ещё несколько во второй. Чимин в это время, как ни в чём не бывало, раздевается, чувствуя себя весьма спокойно. А Юнги бросает:

— Старпер, — идёт вслед за Чимином на кухню, а Хосок спешит за двумя парнями, чуть повысив голос:

— Юнги, — а тот разворачивается в сторону Чона, мило улыбнувшись:

— Ничего, что мы вместе забухаем? — смотрит на Хосока с какой-то надеждой на положительный ответ, продолжая тянуть губы, но уголки дрогают, что говорит о фальше и пошатнувшихся нервах. Казалось бы, практически незаметное действие, но Чон сжимает губы, сразу понимая, что что-то произошло. Тогда он показательно закатывает глаза, не акцентируя внимание на проблеме Юнги, так как тот пока явно не хочет затрагивать тему:

— Вы серьёзно?

Мин не задумывается ни на секунду:

— Вполне, — и разворачивается, идя к Чимину, которому отдаёт одну из бутылок алкоголя. Хосок наблюдает за двумя парнями, предвкушая всё веселье сегодняшнего вечера:

— И вы в силах всё это выпить? — скептически изгибает брови, наблюдая за тем, как Пак открывает бутылку, глотая алкоголь из горла. Им обоим явно поебать на весь этикет, они не планируют просто выпить, они желают нажраться до беспамятства. Причём не только Юнги, которому мать нервы истрепала, так ещё и Чимин. Что-то подсказывает Хосоку, что это из-за Чонгука. Сегодня первый будет играть роль няньки, которая должна держать детей в поле своего зрения.

— Сомневаешься в нас? — Юнги приподнимает брови, взглянув на Чимина, стоящего практически под боком. — Тем более пить будем вместе, — идёт к дивану с журнальным столиком.

— Без меня, — отрезает Хосок, а Мин спокойно соглашается:

— Я так и планировал, — ставит все бутылки на столик, берёт свою открытую. Чимин же присаживается на ковёр, рядом со столиком, пока друг спокойно, без сомнений, подносит бутылку к губам, сразу же делая большой глоток. В голове Пака рождается образ парня с яркими волосами, и, когда он делает глоток вина, то ощущает иное тепло, горячее чувство в груди, горло жжёт, но это приятно. Невольно вкус вина ощущается, как бренди, а в голове проскальзывают моменты той ночи, поэтому Чимин продолжает делать глотки, откидывая мысли в голове к чёртовой матери.

Хосок же в это время наливает себе стакан сока и направляется в гостиную. Смотрит на Юнги, который свободно общается с Чимином. Чон хоть и хмур, но внутри ему никак не найти баланс, не прийти к окончательному решению — как он относится к тому, что эти двое буквально на глазах разрушаются? Одно дело Юнги, с его проблемами Хосок всегда поможет справиться, и он дал это понять ещё давно, но что делать с Паком? Да, ничьи проблемы обесценивать нельзя, только вот если Мин пьёт за любовь, то Чимин из-за неё.

Чон обречённо вздыхает:

— Видит Бог, я пытался, — и присаживается на ковре, чтобы ни Юнги, ни Чимин не чувствовали себя одиноко. Всё равно эти оба нуждаются друг в друге, да и вообще их тройня была бы хорошей «командой». Они знают, что такое проблемы и учатся с ними справляться. Если бы они все были по-одиночке, то просто сошли с ума.

Одна бутылка за другой, — и Юнги уже не в себе. Он громко смеётся, шутит и даже листает плейлист в своём телефоне, знакомя ребят со своими любимыми исполнителями. Хосок слушает своего парня, поддакивая, когда слышит знакомые ему песни. Чимин уже опустошает вторую бутылку… Или третью? Хосок понимает, что Пак выпил достаточно только тогда, когда он начинает громко смеяться, — а это явление весьма неожиданное — хлопая и подпевая под музыку, как и Юнги. Может это сказывается алкоголь, но Хосок улыбается, краем глаза наблюдая за этими двумя, после чего сам решает немного выпить, постепенно расслабляясь и чувствуя себя вполне комфортно здесь, в тёмной пыльной гостиной. Юнги и Чимин начинают о чём-то громко спорить, и Мин встаёт на журнальный столик под смех Пака. Юнги качается из стороны в сторону, и начинает пританцовывать, видимо, это своего рода «спор», ведь Чимин постоянно повторяет: «Давай!». Хосока это не напрягает. Ему нравится то, что среди такого шума он ощущает себя спокойно, да и от алкоголя уже глаза слипаются. Юнги спускается со стула, опустошает очередную бутылку, потянувшись за следующей, и вот тогда Чон изгибает брови, сощурившись:

— Не увлекайся.

— Конечно, папочка, — уже заплетающимся языком «мяукает» парень без какого-либо двойного подтекста, но этим самым заставляет Хосока заулыбаться шире. Играет новая песня, и Юнги чуть давится, когда вскрикивает:

— О! — с таким восторгом, будто ребёнок, который впервые увидел снег. Чимин же в ответ закатывает глаза:

— Придурок, это твой плейлист, — ворчит, но всё равно растягивает губы.

Хосок напряжённо и немного растерянно глядит на Чимина, который встаёт на журнальный столик, подпевая с Юнги.

— Свалились вы на мою голову, — Чон качает головой, но после переводит взгляд на Мина, который начинает повторять движения за Паком, и чуть не слетает с журнального столика. Реакция была незамедлительной для человека, который уже достаточно выпил. Хосок дёргается, но не успевает, ведь Чимин уже летит на ковёр вслед за Юнги. Раздаётся грохот. Мин падает на спину, а на него сваливается Пак, коротко пискнув. Чон обеспокоенно подрывается на месте, боясь, что Мин ударился головой и потерял сознание, но с ним всё оказывается в полном порядке. Чимин извиняется заплетающимся языком за то, что немного разлил алкоголь, но Юнги даже не слышит его, продолжая подпевать и одновременно с этим громко смеяться.

Хосок, поняв, что всё хорошо, громко выдыхает, для себя решив, что ударился его парень ещё при рождении.

— Сделаем вид, что это пижамная вечеринка, — вдруг восклицает Юнги. — Либо медовый отпуск, — смеётся. — А и в том и в другом надо спать в одной кровати! — заявляет, пока Чимин перекатывается на спину, приподнимаясь:

— А разве не трахаться? — смотрит на Мина, пока Хосок от такого заявления поднимает голову, давясь алкоголем, и кашляет, когда в стельку пьяные парни находят эту идею потрясающей.

— О-о, секс по дружбе? — с каким-то восхищением догадывается Юнги, хотя речь первоначально шла совсем о другом. — Всегда хотел попробовать, — говорит без задней мысли. Точнее, он вовсе не оценивает свои действия в данный момент, так что щёлкает пальцами. — У Хосока большая кровать, — говорит, а сам Чон, хоть и понимает, что парни пьяны, но всё равно опасается:

— Вам пить противопоказано.

— За-е-е-бись, — тянет Чимин. Они словно не слышат Чона, который закатывает глаза, закинув голову, и смотрит в потолок, не веря в то, что слышит.

— Тогда возьмём журнальный столик с собой, — мозг Юнги генерирует совершенно странные идеи, но он слишком пьян, чтобы понять это. А главное — Чимин за любой кипишь, только Хосок вновь смотрит на них, возвращая голову в нормальное положение:

— Чокнулись?

— Будем на нём танцевать, — Пак смеётся, поддерживая идею, пока Юнги продолжает:

— Захерачим под Гагу?

Они смеются, а Хосоку кажется, что его веки начинают нервно дёргаться. Мин щёлкает пальцами, поднимаясь, после чего они ставят на столик бутылки, взяв за края с разных сторон, и Чон не выдерживает, скрывая свою улыбку под ладонями. Безумие. Эти двое — ненормальные. Чимин смеётся, когда через пару шагов край столика выскальзывает из его ладоней. Юнги просит друга не сдаваться, и всё это выглядит со стороны забавным. Хосок крайне рад, что выпил меньше, ведь теперь может лицезреть происходящее. Совершенно необоснованные действия вызывают у него смех. Юнги с Чимином шатаются, косясь в разные стороны, несут этот несчастный столик через двери, и Хосок поднимается с ковра, и, делая глоток, идёт за ними.

— Чёрт, почему он такой тяжёлый, — ворчит Пак. Хосок выходит в коридор, встав у стены, ведь понимает, что эти двое не смогут занести столик в спальню. Уж больно шатаются и много смеются. А смех у них вызывает буквально всё, что попадается в поле зрения.

— Я устал, пить хочу, — тянет Чимин, чувствуя жар во всем теле, покрывается потом, поэтому чёлка прилипает ко лбу.

— А-а, поищи на кухне, — отвечает Юнги, и Пак кивает, отпуская столик со словами «ща вернусь». Мин начинает громко смеяться, сжимая веки, опускает столик на пол и прижимается к стене, по которой сползает, садясь на пол, и вытягивает ноги, задевая одной из них ножку. Хосок стоит рядом, наблюдает за тем, как Юнги берёт упавшую на пол бутылку, проверяя её содержимое, но то практически всё вылилось на паркет и буркает:

— Прости, — Хосоку придётся это убирать. — Прости-прости, — повторяет, взглянув на Чона, который поднимает брови:

— Ты явно переоценил себя.

— За-ну-да, — Юнги ворчит, но тут же хихикает, заставляя парня закатить глаза. Хосок отрывается от стены, поставив бутылку на комод, и направляется «на выручку» своему парню, а тот протягивает обе руки, как ребёнок, и улыбается, сжав губы, когда парень берёт его за ладони, крепко сжав пальцами, и помогает подняться на ноги, вот только Юнги неудачно встаёт, поэтому смеётся, спотыкаясь, после чего прижимается спиной к стене, взглянув на Хосока, который стоит в шаге, напротив, придерживает его за талию, помогая сохранить равновесие.

— Ты ведь не собрался спать с Чимином в одной кровати? — Хосок пытается здраво поговорить с ним? Уже смешно, если учесть тот факт, что Юнги пытается выпить что-то из пустой бутылки, на которую хмуро и обиженно смотрит, вздыхая:

— Ничто не вечно.

Хосок щурится. Юнги говорит:

— Мы уже спали, — неоднозначно отвечает, а Чон на секундочку так выпадает, подняв ладонь:

— Так, стоп, — не понимает. — Вы спали с Чимином? — ему серьёзно не послышалось? Что?

— Да, когда я жил у него какое-то время, — Мин сейчас не особо осознаёт, что городит, но это правда. Просто Хосок расценивает её слегка по-другому, поэтому не выдерживает, ругнувшись:

— Поясни, блять, — тон становится жёстче, и Юнги сжимается, опустив взгляд. — Когда? Когда, чёрт возьми? — взгляд Хосока мечется. — Вы же друзья или… — он окончательно запутался.

— Друзья, — цепляется Мин за знакомое слово, кивнув. Так. Хорошо. Спокойно.

— И вы спали вместе? — терпеливо произносит Чон. — Вы просто спали в одной кровати?

— Да, — машинально кивает Юнги, а у Хосока с груди камень сваливается, но на всякий случай он решает уточнить:

— Просто лежали?

— Да, — опять кивает, как болванчик. Поднимает взгляд, смотрит на Чона, немного прогибаясь в спине, ведь всё его тело приятно горит, и эти ощущения сводят с ума. В хорошем смысле. Юнги устало моргает, потирая глаза пальцами, и молча сверлит взглядом лицо Хосока, который напряжённо сутулит плечи:

— Так… Ты правда… — чёрт, оставь это. Он пьян, он не понимает. Возможно, Мин даже не разбирает его слов, поэтому следит за движениями губ Чона, чтобы хоть так понять, что он говорит. Юнги не поднимает глаз, и без того знает, что Хосок сверлит в нём дыру взглядом, поэтому начинает поглаживать пальцами участок кожи на его руке, который краснеет, выдавая реакцию на неслабые пощипывания Мина. Хосок ставит руку на стену, крепко держась за неё одной рукой, чтобы не потерять равновесие, ведь теперь его голову кружит совершенно иное чувство. Он не настолько пьян, чтобы теряться в пространстве, но сейчас голова такая тяжёлая, словно он выпил двойную дозу того, что успели запихнуть в себя Юнги и Чимин. Кто-то заикается о контроле? Свободной рукой Хосок касается пальцев ладони Мина и скользит вверх, отчего мурашками покрывается всё тело, и Чон улыбается на это. Хочет подобраться ближе к парню, который глубоко втягивает воздух через рот, наоборот, прижимаясь к стене спиной. Юнги дрожит от приятной вибрации внизу живота и вздрагивает, как-то грубо вонзив пальцы в плечо Хосока, щупая горячую кожу. Опускает голову вместе со взглядом. Чон сутулится, прижимаясь лбом к его лбу, надавливая, отчего голова Юнги запрокидывается, касаясь стены. Он выдыхает горячий пар, который касается губ парня. Рука Хосока поднимается выше, к плечу, к тонкой шее, которую он, наверное, сильно сжимает пальцами, но от этого веки Мина прикрываются. Удовольствие вперемешку с давкой в груди. Хосок прижимает ладонь к скулам своего парня, надавливая, и проглатывает комок в горле, немного наклоняя голову, так что теперь прижимается носом к его щеке, сжав веки, когда Юнги обеими руками вцепляется в ткань его футболки, слегка прогнувшись в спине. Ловят каждый вздох друг друга губами. Ощущают приятную щекотку внизу живота, в ногах, от которой охота тут же свалиться без сил. Впитывают друг друга. До тех пор, пока Хосок не чувствует носом нечто влажное, отчего отрывается от щеки парня, желая спросить что не так, но замирает. В прямом смысле этого слова. Всё внутри Чона холодеет, кончики пальцев начинают подрагивать, когда он замечает солёную жидкость на глазах Юнги. Последний активно моргает, внезапно почувствовав, как глотку сдавливает каменными руками, дышать свободно не даёт, а Хосок понятия не имеет, в чём дело, что случилось и что пошло не так, лишь видит, как Мин тянется к нему. Тонкие пальцы цепляются за ткань футболки на спине, ищут тепло, и Чон смело прижимает к себе парня, закрывая от окружающего мира в своих объятиях.

— Она… — хриплым шёпотом Юнги режет уши Чона, — она такая токсичная, невыносима, я не понимаю, — сильнее сжимает руки за спиной парня, — не понимаю, почему, почему так, — без разбора перебирает слова, которые у него ассоциируются с матерью. Хосок сразу же понимает, о ком речь. Только она способна довести его до подобного состояния. — Она сказала, что мы уезжаем, — едва слышно выдыхает в футболку Чона, зрачки мечутся из стороны в сторону, не находя себе места, а Хосок не теряется. Он выше, поэтому сильнее сжимает Юнги в объятиях, обхватив его обеими руками и шепчет ему в макушку:

— Никуда ты не поедешь, — обжигает дыханием кожу, и этих четырёх слов достаточно для полного спокойствия. Мин расслабляется в теплоте, которую получает от парня, от таких необходимых слов, что грудь в душе приятно тянет. Голова слегка кружится от алкоголя, тянет в сон, поэтому Юнги бурчит ему в ключицы:

— Я могу остаться у тебя? — с опаской интересуется, надеясь на положительный ответ. Хосок ни на секунду не сомневается, целуя парня в волосы, вдыхает запах алкоголя и, наоборот, сам просит:

— Пожалуйста, останься у меня, — им будет лучше вместе. Они из тех людей, которые находят поддержку друг в друге, поэтому факт совместного проживания облегчит им существование. Хосок очень сильно хочет избавить Юнги от проблем с семьёй. Юнги хочет помочь Чону с отцом.

Они стоят так, практически не двигаясь. Хосок поглаживает пальцами парня, успокаивает, следит за тем, чтобы его дыхание выровнялось, пришло в норму, сосредотачивается только на этом, поэтому не замечает, как Чимин выглядывает из коридора, открыв рот, чтобы что-то сказать, но вовремя затыкается. От картины, представшей перед его глазами, алкоголь пулей выбивает из головы, точнее, некоторые трезвые мысли в голове проскальзывают. Пак сжимает губы, несколько секунд наблюдая за парнями, и это долбанное время тянется так долго, насколько это возможно. Чимин взглядом вцепляется в них, не понимая, отчего в груди становится так неприятно. Словно на лёгкие повесили гирю и она тянет-тянет-тянет в самый низ. Паку не хочется уходить. Ему хочется смотреть на то, как эти двое просто стоят в обнимку друг с другом, даря тепло, спокойствие, надёжность и верность.

Чимин как можно тише пытается отойти назад. Он еле отрывает взгляд и мягкими шагами (насколько это возможно в данном состоянии) направляется на кухню, в которой вновь зажигает свет. Активно моргает от резкой перемены, чтобы глаза привыкли, а потом чувство тошноты окутывает его, вызывая пульсацию в голове. Ему становится больно. Пак больше не пытается разобраться в чувствах, что захватили его так резко, но эту тупую боль он распознает всегда. Даже смотря на Юнги с Хосоком Чимин невольно чувствовал это тепло, исходящее от них, эту нежность. Эту любовь друг к другу.

Паку бы хотелось сейчас того же. Но дело было не в самом этом «хочу», а в том, что он этого не получит. В голове всплывает Чонгук. Резко. Неожиданно, напоминая о себе, о том, что выкинуть его из головы надолго просто невозможно. Словно все его карты одновременно вонзились в тело Чимина и не желают покидать.

Чонгук никогда его не обнимал. Ни разу.
Они делали что угодно — целовались, лежали вместе, чуть не дошли до секса, Чимин даже умудрился его ударить не один раз, но они никогда не делали что-то настолько банальное. Чон ни разу не брал его за руку, никогда не обнимал, не делал что-то подобное, словно… Словно он понятия не имеет, что такие жесты существуют. Словно никто никогда его не обнимал и он понятия не имеет, что подобное может привнести в мир Чимина в сто раз больше счастья, чем что-либо иное. Через объятие человек дарит тебе своё тепло, говорит, что рядом и не оставит тебя. Пак чувствовал надёжность и спокойствие рядом с этим парнем, иногда умиротворение, но всегда казалось, что он не здесь. Его взгляд часто устремлён к чему-то далёкому, что выше Чимина. И последний никогда не сможет дать ему то, чего он так жаждет. Но от этого чувства Пака не поменяются. Ничего не поменяется. Чимин хотел бы когда-нибудь обнять Чонгука. Он бы сорвался сейчас, плюнул бы на позднюю ночь, на то, что автобусы не ходят и добираться до фокусника ему долго. Он бы пошёл. Но Чонгука нет. В момент необходимости его нет. И из-за всего этого, из-за невысказанных слов и желаний, одолевает чувство пустоты. Чимин просто перестаёт воспринимать мир таким, какой он есть, он становится мрачным и безжизненным, вся его жизнь рушится, всё вокруг теряет всякий смысл, у него нет сил ни на что. Чимин просто не знает, куда от этой боли деться, — хоть на стенку лезь, хоть волком вой. Всё это затрагивает его жизнь, а не только какую-то отдельную её часть.

Рыдать хочется от безысходности, тошнит до жути. Голова просто идёт кругом, раскалывается. Пак достаёт телефон, чувствуя, как перед глазами мутнеет, хочет написать сообщение Юнги, что вернётся домой, но убирает телефон обратно. Не хочет, чтобы звук уведомления разрушил всю их идиллию. Поэтому Чимин направляется к входной двери, давая себе обещание, что напишет потом. Обувается, накинув пальто, которое не застёгивает. Пак чуть ли не падает, когда спускается по ступенькам, так что ему приходится придерживаться за стену. И как только он выбирается на свежий ночной воздух, то боль в животе скручивает его, вынуждая согнуться в три погибели. Желудок выворачивает, поэтому небольшая часть принятого алкоголя выходит наружу, даруя временное облегчение. Чимина шатает. На улице не так холодно, но он чувствует неимоверный лёд и жар одновременно. Нельзя показываться так бабушке. У неё инфаркт случится. Поэтому Пак просто бредёт вперёд, проходит через переулки, выходя на главную дорогу. Идёт медленно, чтобы не упасть, потому что из-за помутнения и темноты всё настолько размыто, что плакать хочется. В какой-то момент боль вновь охватывает его тело, поэтому Чимин сжимает руками живот, согнувшись пополам. Тошнит. Хочется воды. Хочется просто лечь спать, чёрт, надо было просто остаться у Хосока, и заснуть прямо на кухне.

Пак, понимая, что головокружение не отпустит его в ближайшее время, проходит ещё немного, после чего не выдерживает, прижавшись к холодной кирпичной стене какого-то здания. Смотрит пустым взглядом перед собой, вглядываясь в темноту домов и деревьев перед собой. Крики сов слышатся слишком отдалённо, чтобы обратить на них внимание, в голове полный беспорядок, уши закладывает, поэтому Чимин не сразу обращает внимание на зовущий его голос. Он приоткрывает рот, вбирая в себя воздух, и аккуратно поворачивает голову чуть вбок, не понимая, кто зовёт его. Сощуривается, присматривается и, когда силуэт подходит ближе, то понимает.

— Эй, ты меня слышишь? — спокойный голос парня вводит в транс. Намджун щёлкает пальцами перед лицом Пака, желая добиться его внимания и тот, наконец, смотрит на Кима, прохрипев:

— И тебе добрый вечер, — медленно моргает, не отрывая затылка, как и всего тела, от стены. Намджун, поняв, что контакт установлен, успокаивается, съязвив:

— Ага, доброе утро, — шепчет себе под нос, в третий раз пробегаясь взглядом по Чимину. Последний прижимает одну руку к животу, стоит с взлохмаченными волосами, которые колышутся под напором небольшого ветра, и отводит взор в сторону, вновь уставившись перед собой в никуда. Взгляд усталый, синяки под глазами вызывают жалость, а нетрезвое состояние — вопросы. Хотя, Намджун примерно может догадаться, в чём дело.

— Почему ты не дома? — интересуется Ким, зная, что спрашивать причину столь вызывающего вида нет смысла.

Чимин всё ещё смотрит перед собой:

— Бабушка в шоке будет, — медленно говорит, чтобы не запутаться в словах и правильно сконструировать предложение. Намджун изгибает брови, сунув руку в карман:

— И из-за этого ты решил сыграть в бомжа? — достаёт зажигалку с пачкой сигарет, и, немного подумав, вытягивает из неё две, одну протянув Чимину. Тот переводит взгляд, особо не задумавшись. Принимает сигарету, кинув усталое:

— Насрать, — терпит вновь подступившую к горлу тошноту, пока Намджун зажигает обе сигареты. Пак сжимает её пальцами, потянув ко рту. Делает осторожную затяжку, чтобы не задохнуться дымом. Игнорирует неприятное першение при выдохе, лишь бросив:

— Теперь точно не вернусь, — окончательно решает для себя, на что Ким усмехается. Вот только в голове рождается иной вопрос, из-за чего парень хмурится, поинтересовавшись:

— Разве ты ещё не увиделся с Чонгуком? — странно. Они с ним вернулись ещё утром, Намджуну казалось, что он навестит Чимина, но по реакции последнего ответ сам приходит. Взгляд Пака приобретает некую враждебность, когда он пускает сигаретный дым в воздух:

— А по мне видно? — язвит. Что ж. Ему можно. Теперь от Чимина пасёт не только алкоголем, но теперь ещё и табаком. Полный комплект, можно на полку ставить.

Пак вновь упирается взглядом в пустоту и понимает, что ему становится ещё хуже. Отлично. Чонгук вернулся. Правда, сообщать об этом явно не был намерен, как мило, просто пиздец, хоть бери петлю и вешайся прям сейчас. Губы Чимина невольно кривятся. Отвратно от себя становится тогда, когда он понимает, что вперемешку со злостью приходит это ебучее счастье, ведь, как же, Чон вернулся, будь он трижды проклят.

По мимике парня Намджун сразу понимает, что сболтнул лишнего. Он, конечно, не знает, что там происходит между ними двумя, но в двух вещах он уверен точно: Чонгуку на Чимина не плевать, и последний явно не осведомлён обо всех аспектах жизни фокусника. Только вот непонятно: хорошо это или плохо. Ни правда, ни незнание счастья особого не принесут, в этом Намджун убеждается прямо сейчас. Вряд ли, конечно, красноволосый обрадуется, если узнает.

Если посудить чисто теоретически, то Чонгук бы убил его. А будь он тут, то мог бы и практически.

— Пошли, — кидает Ким, делая затяжку. Чимин обращает на него взгляд, не понимая. — Я в отель иду, комнату там снимаю, — поясняет. — Или ты собрался здесь распластаться? — выгибает бровь, выкинув окурок в мусорку рядом с заведением, к которому прижимается Пак. — Смотреть на тебя страшно, — устало выдыхает Намджун, понимая, что самостоятельно Чимин на ногах стоять не сможет, так что Ким вынимает изо рта парня сигарету, потушив об кирпич и выкидывает. Самого же парня подхватывает за плечо, дабы тот не грохнулся, и ведёт его вдоль по улице.

Что ж.
Чонгук, если узнает, убьёт Намджуна не только за то, что это пьяное солнце переночует у него, но и за то, что Ким дал ему сигарету. Он, правда, надеется, что ни о первом, ни о втором Чон не узнает. Только, зная его, это весьма маловероятно.