- 20 -
Максимальная свобода только у безумцев.
Чимин не до конца осознаёт, как так вышло, но факт остаётся фактом.
Квартира Чонгука (вероятно, съёмная) оказалась в отреставрированной четырёхэтажке неподалёку от леса, что окружал район да и весь город в целом. По приходу красноволосый отвертелся от роли хозяина, смотавшись в ванную, где заседает до сих пор. И Чимин совсем не против такого расклада, ему гораздо приятнее осматриваться, когда сам парень отсутствует. Квартира Чонгука оказалась более простая, нежели он себе представлял, но на удивление весьма приятная, хоть и однокомнатная, что совсем не странно. Вряд ли Чонгук водил сюда кого-то.
Коридор небольшой, он сразу открывает обзор на комнату, дверь в которую была открыта, когда они пришли. Сразу же бросалось в глаза большое панорамное окно, открывающее вид на лес и дома вниз по горе, освещаемые уличными фонарями. Зашторено оно не было. Стены с правой и с левой сторон были серо-бежевого оттенка, а двуспальная кровать, подголовьем прижимающаяся к окну, была заправлена тёмным покрывалом, на котором валялась одна подушка. Возле неё длинная, но маленькая тумбочка, на которой место нашли… Ничто, по сути, кроме тонкого слоя пыли. Хотя вещей там могло поместиться предостаточно. С левой стороны стены стоял выключенный телевизор, который, казалось, вообще никогда не включался, так как к пульту, лежащему рядом, видимо, никто ни разу не прикасался. Но зато рядом с ним хорошо вписывалась в общую картину ваза среднего размера с пучком искусственных дендробиумов. Посередине расположился большой ковёр тёмного коричневатого оттенка. В углу, ближе к двери, жил письменный стол с всего лишь двумя книгами на нём, а в другом небольшой, но компактный стеллаж (который, к слову, тоже был практически пуст, без каких-либо вещей на нём) и большое зеркало в пол. На стене, над телевизором, висела ничем не примечательная модульная картина.
На самом деле, комната весьма уютная, особенно тогда, когда тёплое освещение одинокого торшера придавало ей атмосферу в тёмное время суток. Только… Она пустая. Знаете комнаты тех, кто живёт один, да и очень редко бывает дома, обычно проездом? Вот здесь такая же ситуация. На столе, стеллаже, телевизоре и тумбочке лежит тонкий слой пыли, что явно говорит не о том, что хозяин любит жить в грязи, нет, просто квартира ему нужна чисто для того, чтобы иногда в ней спать. Чонгук явно проводит в ней мало времени. Опять же, здесь даже принадлежностей никаких нет: ни банальных украшений, ни стопок книг или прочего барахла, сумок или стакана с карандашами и ручками. Это придаёт серости в общую картину.
Электронные часы на стеллаже показывают яркое 23:40. Бабушке Чимин сообщил честно, что остался ночевать у Чонгука, и та дала своё согласие. Пак никогда до этого ни к кому не ходил, поэтому она была рада его заявлению.
Всё вышло как-то чрезмерно спонтанно.
Чон просто сообщил, что живёт неподалеку. Ничего более. Получилось всё само собой, естественным образом.
Чимин бродит по комнате, от одного угла к другому, желая лучше оценить обстановку. Пак никогда не мог представить комнату красноволосого, поэтому вне зависимости от того, какая бы она была, он бы испытывал смешанные, но несомненно приятные чувства.
— Осматриваешься? — знакомый голос вынуждает Пака вздрогнуть от неожиданности. Он резко поворачивает голову в сторону порога, на котором стоит Чонгук. Последний явно не утруждает себя особыми рамками приличия, видимо, предпочитая не надевать верхнюю часть одежды, обойдясь штанами. Он трёт волосы белым полотенцем, пока Чимин без доли стеснения разглядывает его. Скорее, не осознанно, а машинально. В таком, хоть и тёплом, но тусклом освещении много деталей не разглядишь, но Паку открывается слегка иная сторона монеты.
У Чонгука очень крепкое телосложение и накаченные мышцы. И это относится как к рукам, так и к ногам с талией, которая, нельзя не заметить, весьма узкая. Его тонкие пальцы с запястьями хорошо смотрятся на данном фоне, и Чимин чуть наклоняет голову, рассматривая вены на руках до тех пор, пока не решает проскользнуть взглядом ещё выше, к плечам и… Это шрам? Похоже на то, причём он довольно явно выделен. Пак чуть сводит брови, но вопросов пока не задаёт, ведь Чонгук накидывает полотенце на плечо, поинтересовавшись:
— Ты представлял нечто иное? — неизменно улыбается. Было бы неудивительно, если б Чимин разочаровался, но тот даёт иной ответ:
— У тебя весьма уютно, — а ещё этот минимализм в интерьере нагоняет невероятную тоску. — Даже удивительно, — добавляет чуть тише. Чонгук лишь прикрывает на мгновение веки, развернувшись:
— Вот и хорошо. Хочешь чего-нибудь? Ну, чай, кофе… Какао? — издевается, явно делая отсылку к тому, что Чимин похож на ребёнка в определённых моментах. Пак фыркает:
— Можешь налить чего?
Чон усмехается:
— Воды?
Чимин закатывает глаза, сморщив нос, что он не делал очень давно, поэтому Чонгук ловит данное действие, пока парень с долей скепсиса отвечает:
— Воды я попрошу только в случае пожара.
Красноволосый беззвучно посмеивается:
— Ладно, можешь сходить в душ, а я, как радушный хозяин, — на этом слове Чимин удержался от желания закашляться, явно не понимая, как вяжутся слова «Чонгук» и «радушный хозяин», — принесу тебе что-нибудь вкусненького, — всё же заканчивает парень, и, пока Чимин ничего не сказал, вышел в коридор, направившись в сторону кухни. Ванная же находится в обратной стороне, поэтому первоначально Пак выглядывает в коридор и только потом направляется в сторону ванной. Но тормозит прямо у двери, задумавшись над тем, что надевать те же джинсы и водолазку с длинными рукавами и воротником было бы ой как некстати, поэтому он сдаёт назад, направившись на кухню. В коридоре вообще свет не горит, а на кухне лишь светильник.
— Слушай, — начинает Чимин, стоя на пороге.
— Мм? — вопросительно мычит красноволосый, открывая верхнюю полку.
— У тебя, случаем, нет сменной одежды? — как-то странно спрашивать Чонгука об этом, но тот лишь говорит:
— Загляни в шкаф. Можешь брать то, что захочется, — ого, вот это, конечно, свобода действий. Чимин тянет «оке-ей», направившись в комнату парня, и подходит к гардеробу позади кровати, как-то даже боясь его открывать. Буркнув под нос что-то наподобие «с Богом», он дёргает за створки, сразу же удивлённо открыв рот. Хочется присвистнуть. В столь большом количестве яркой одежды будет весьма трудно найти что-то не вычурное. Боже…
…Самым нормальным, более приземлённым к стилю среднестатистического человека была широкая — даже слишком — красная футболка, напоминающая цвет волос Чонгука, которого он никогда в ней не видел. Из нижней части нашлись обычные просторные джоггеры серого цвета. Это не было похоже на привычную одежду Чона, причём от слова совсем. Чимин медленно бродит по комнате, бесцельно разглядывая скудный интерьер, и когда красноволосый заходит в помещение, то решает сразу же сказать:
— Ты такое не носишь ведь, — констатирует факт, наблюдая за тем, как Чонгук ставит бутылку виноградного бренди на низкую длинную тумбочку рядом с кроватью и рядом два стакана. Чон бросает взгляд на Чимина, направившись к шкафу:
— Сам поражён. Ты копался в самых дебрях? — по тону ясно, что он улыбается. Чонгук открывает створки, доставая первую попавшуюся просторную футболку простого белого оттенка и вновь направляется обратно. — Не помню, чтобы интересовался подобным. Вероятно, это не моё, но, впрочем, не важно, — отмахивается.
Чимин наблюдает за тем, как Чон усаживается в своей любимой позе на ковре, опираясь спиной на кровать и лёгкими движениями разливает бренди по стаканам. Свой ставит рядом с бутылкой, Паку же протягивает, тем самым побуждая того подойти. Чимин берёт в руки крепкий алкоголь. Да уж, с вином бабушки явно рядом не идёт.
— Уж извини, ничего более у меня нет, — Чонгуку нисколько не жаль, это ясно, как день, но он всё равно это говорит. Он легонько болтает бренди в стакане, преподнеся ко рту. Делает небольшой глоток, пока Чимин продолжает осматриваться:
— Ты нечасто бываешь дома, — говорит. Чонгук соглашается с привычной ему простотой:
— Ты прав. Поэтому не могу предложить тебе ничего, — он не шутит. У него нет ни еды, ни кухонных принадлежностей особо. Алкоголя тоже практически. Одна бутылка бренди, другая коньяка. И то, они были подарены соседкой во второй или третий день его заселения. Он нечасто пьёт.
Чимин слушает каждое слово, ловит их в надежде узнать больше информации об этом человеке, поэтому продолжает ходить, приближаясь к стеллажу. Чонгук же устаёт от излишней бессмысленности:
— Думаешь найти что-то интересное? Извини, но револьвер в прихожей, — издевается, напоминая о недавних событиях. Пак хочет закатить глаза, и в то же время вновь спросить, откуда у этого парня оружие, но разве получит внятный ответ? Нет. Вместо этого Чимин находит нечто куда занятнее, нежели небольшое количество косметики, даже его глаза слегка удивлённо округляются, когда он поднимает лежащую рамку с фотографией. Лёгкий отблеск в глазах делает его похожим на ребёнка, не сдерживающего свои желания, поэтому он сразу же разворачивается к Чонгуку:
— Это ты?
Красноволосый вопросительно мычит в ответ, открыв веки, которые на некоторое время прикрывал. Его взгляд не выражает каких-либо эмоций, кроме знакомого спокойствия, когда он понимает, о чём речь. Чон сразу же теряет интерес, вернув голову в былое положение и преподнеся бокал к губам:
— Да, — и больше ничего в ответ Чимин не слышит, поэтому с маленьким отголоском обиды в груди давит в себе чувство любопытства и не задаёт вопросов. Лишь ещё стоит так несколько секунд, разглядывая удивительной красоты женщину в ярком фиолетовом платье. Она не похожа на цыганку или на какую-то гадалку, если судить по украшениям на руках, скорее, на просто экстравагантную личность. Их улыбки с Чонгуком идентичны, разве что в детстве она у него была более хитрая и радостная.
Теперь в ней нет ничего, кроме довольства, редкого снисхождения, насмешки или жестокости. Чимину действительно интересно, какой период жизни сделал его тем, кем он является сейчас. Что было катализатором.
— Тебе действительно так не нравится рассказывать о себе? — Пак кладёт фотографию на место, медленно приближаясь к Чонгуку. Всё же задаёт вопрос и не важно, какой послужит ответ. Чимин несколько нервно стучит по стакану пальцем, к которому так и не притронулся, слыша:
— Тебе действительно так интересно это знать? — отвечает вопросом на вопрос красноволосый, чуть болтая бренди в стакане. Пак наблюдает за ним, невольно решая сделать глоток, так сказать, для смелости. Его нос морщится, что замечает Чонгук, растянув уголки губ.
— А почему не должен? — теперь Чимин в ответ кидает вопрос, присаживаясь рядом с Чоном, только к нему лицом, но при этом сохраняет дистанцию. Красноволосый кидает на него взгляд, искренне не понимая, откуда столько заинтересованности.
— Я не испытываю чувства ностальгии, — начинает Чонгук. — Хотя сколько бы раз я это не говорил, воспоминания всё равно есть и они будут, и в нужный момент я могу, как карту, вытянуть их из колоды, — признаётся, следом добавляя: — Если необходимо, конечно.
Чимин чуть хмурит брови, слушая парня. Двумя руками сжимает бокал. В голове прокручивает вопрос: стоит ли продолжать выводить Чонгука на разговор, раз уж начал, либо стоит сдаться и не трепать ему нервы?
— Это из-за того, что они неприятные? — пытается сам догадаться. Красноволосый вопросительно мычит, а Пак поясняет: — Воспоминания.
— Хо-о? — тягуче тянет. — Не-ет. Не играет никакой роли, негативные они, либо нет. Не испытываю ничего ни к первому, ни ко второму. Помню — да, — соглашается. — Вспоминаю ли — нет.
Чимин впервые в своей жизни встречает человека, которого не волнует ничего, что касалось бы прошлой жизни. Даже сам Пак любит ностальгировать по некоторым моментам из прошлого, нельзя этого не признать. А Чонгук. Он вроде как не относится негативно к своей жизни и не реагирует агрессивно, либо с раздражением на вопросы о ней, но и предпочитает не распространяться. До Чимина ведь быстро доходит, поэтому он говорит:
— Тебе не нравится говорить об этом, я понял, — вроде как решает сдаться.
— Не то чтобы. Это докучает, — звучит неоднозначно. Паку всё понятно. Чонгука докучают все эти расспросы. И напирать на него не стоит. Так что Чимин решает поставить на этой теме точку по-своему:
— Говоря о твоей жизни, — а она явно была и сейчас является насыщенной. — Какой был самый запоминающийся момент, — легко пожимает плечами. — О чём ты вспоминаешь самым первым, если тебя спрашивают о подобном? Это мой последний вопрос, — заканчивает Чимин. Ответит Чонгук или нет, Пак после этого больше не будет задавать таких явных вопросов и лезть туда, куда ему прохода нет. И вряд ли он такой один «особенный».
Чон свободно опирается локтём о диван, свесив руку, а во второй сжимает стакан, смотря на Чимина. Не улыбается, то ли честно, то ли нет, говоря:
— О том, как меня затягивала в глубину тёмная вода, в которой мне приходилось тонуть, — он не даёт каких-либо подробностей насчёт этой ситуации. Вспоминая об этом, он коротко прокручивает ту ситуацию в голове. Его тогда сбросили с моста — совсем не в шутку, а в пылу разборок, на кои он был горазд даже в очень юном возрасте. Он уходил под воду, не в силах нащупать дно под собой из-за глубины, она попадала в рот и в нос, выжимала из него последние глотки воздуха. Он спасся тогда — не сказать, что научился плавать, но его вынесло течением на берег.
Чонгук моргает, оставляя то, о чём прямо сейчас задумался на несколько секунд. Это осталось лишь неприятным воспоминанием, о котором он не думал, как и о сотне, и тысячи других таких же, оставляя прошлое позади.
Чимин же без какого-либо подтекста озвучивает свои мысли:
— Я думал, это будет связано с твоим шрамом, — довольно тихо произносит, задумчиво уставившись на тёмную воду виноградного бренди. Не надеется, что Чонгук прокомментирует это, но тот вновь удивляет:
— С каким из? — его позабавило данное заявление. — У меня их много.
Пак удивлённо приподнимает брови:
— Серьёзно? Я не замечал, — правда. Он смог уловить только один шрам, по-видимому, самый большой. Хотя он может сильно ошибаться, учитывая, что видел только верхнюю часть тела Чонгука и то, при не самом ярком освещении.
— Я предпочитаю это скрывать, в них нет ничего привлекательного, — отвечает, а Чимин пользуется шансом:
— Я имел в виду шрам у плеча, — поясняет. Чонгук улыбается краем губы, давая понять, что теперь знает, о чём идёт речь, и говорит, предварительно спустив руку с кровати и упираясь ею в пол:
— А, понятно. Но я не помню, когда точно его получил, — произносит с некой насмешкой, потому как врёт. Он всё прекрасно помнил. — Мне тогда оторвало руку.
Что?
До Чимина пока не доходит. У него есть смутное ощущение, что Чонгук лжёт, потому что данная фраза звучит весьма неправдоподобно.
— Было весьма неприятно, — мягко выражаясь.
Пак молча смотрит на красноволосого некоторое время, бросив:
— Ты шутишь? — есть в этих словах свои недочёты, только парень не может понять где. Он сощуривается, отвечая весьма жёстким и негодующим взглядом на зрительный контакт, что Чонгук находит весьма приятным. Ему нравится такой Чимин, который относится к вещам весьма скептически и жёстко, предпочитая прорываться сквозь ложь и путаницы, находя то, что необходимо. Разве что в этот раз у него не получится, и через тридцать секунд молчания, Пак тихо говорит:
— Ты серьёзно.
Однажды Намджун сказал: «Ты слишком чистоплотный, слишком грациозный, слишком талантливый и слишком умный для парня с улицы. Не припомню, чтобы такие всегда ходили с прямой спиной и как модель по подиуму». Признаться честно, это было забавно.
Чон Чонгук никогда не имел воспитания какого-то там наёмного убийцы, борца или чего-то в этом роде. Никто не прививал ему устойчивость к ядам, не натаскивал с утра до ночи выживать, не показывал, как сопротивляться пыткам и как вести себя в случае попадания в плен. Но его дальнейшая жизнь после десяти научила его радоваться тому, что имеешь, и рвать чужие глотки за то, что считаешь лакомым и необходимым.
Поэтому в произошедшем была его вина. Его недочёт.
— Вполне, — соглашается Чонгук. — Не помню, когда это было, но точно на часовой башне, — припоминает, а Чимин злится на безалаберность красноволосого парня:
— Что ты там вообще забыл, мать твою? — опасно находиться в этом здании во время работы механизмов. Это любой понимает.
— Скажем так, у меня не было особого выбора, — Чон успешно выкручивается. — Поэтому при «помощи» одного человека, — с которым ему пришлось тогда драться, — шестерёнки захватили ткань одежды чуть ниже предплечья, а следом и саму руку. Разумеется, они успешно выиграли этот бой с костями, — Чонгук смутно, но помнит тот день, так же как и многие другие. Сначала он на удивление спокойно пытался остановить кровь. Чон даже не сразу понял, что именно с ним случилось — алая жидкость, казалось, просто заполнила всё вокруг. Лишь через несколько мгновений парень осознал, что потерял руку. Хладнокровие и концентрация были единственным, что ему помогло. Больница, само собой, тоже. Поразительные люди, невероятно смелые и талантливые, спасающие жизни другим. Чонгук уважал их и никогда не понимал, почему после спасения молятся Богу, а не им.
В дальнейшем он в подобных местах предпочитал ни с кем не сражаться. На своих ошибках он учился весьма быстро, потому как уроки были тоже весьма запоминающиеся.
Чон рассказывает о таком совершенно спокойно, словно это была незначительная мелочь, отчего Чимин в недоумении на него косится, чётко и ясно выразившись:
— Ты придурок.
А Чонгук лишь улыбается, не меняя свой ответ на эти слова:
— Возможно.
Чимин качает головой, делая большой глоток алкоголя, который с трудом проглатывает. В голову бьёт давление от крепости напитка, поэтому, допив оставшееся, Пак тянется вперёд, оставляя стакан на тумбочке, и мимолётом кидает:
— С меня хватит, — Чимин боится продолжать пить. Если его ведёт сейчас, то дальше уже зона опьянения, которая в его планы не входит. Тем более он боится головной боли. Она и в повседневной жизни его преследует, так ещё и будет после пьянки? Нет уж, увольте.
Чонгук пускает смешок:
— Боишься напиться? — его улыбка растёт, что свидетельствует о том, что он что-то задумал. Пак возвращается на своё место, облокачиваясь на руки, которыми упирается в ковёр.
— Скорее, последствий, — поправляет Чимин, но этот ответ Чонгук предугадал, поэтому чуть наклоняет голову вбок:
— И каких же? — провокация. Одно из любимых занятий этого идиота. Как и ожидалось, до Пака доходит со скоростью взмаха крыла, поэтому он тяжело вздыхает, понятия не имея, что теперь: ответить честно, сыграть дурака, проигнорировать или…
— Ты боишься того, что переспишь со мной или же того, что не вспомнишь этого? — о, Господи Боже, за что. Чимин от вопроса Чонгука нервно сглатывает, скользнув языком по губам. Сердце по спирали падает вниз, выбивая быстрый ритм, словно готовясь выпрыгнуть из груди. Если уж размышлять честно, то Чимин хотел. Хотел сейчас, да и до этого, Чона, ощутить его крепкие руки, прижимающие к матрасу тело, спину под ладонями и жестковатые волосы, которые в обычные дни слегка липкие от геля. Про поцелуи не думал, не получалось.
— Если отвечу «да», от этого что-то изменится? — хрипло интересуется Пак, пытаясь не выпадать из уходящей реальности.
Гул в его голове нарастает, давление на виски усиливается, а звон смешивается, отдаётся эхом и заглушает ответ Чонгука. Чимин сумел рассмотреть только шевелящиеся губы и слишком сильный удар давления по голове. И не важно, чем это вызвано, его проблемами или же Чоном. Не думая о последствиях, Пак переспрашивает тихим голосом:
— Что ты сказал?
Вместо того, чтобы повторить, Чонгук отставляет стакан подальше на тумбочку и плавно заправляет волосы назад. Он ничего такого не сделал, но Чимин непроизвольно дёрнулся назад. Раньше он не замечал за собой страха перед Чоном, только когда-то давно, когда они только встретились и их отношения развивались. С течением времени страх стёрся, притупился, расплавился под его словами и действиями, когда они начали взаимодействовать. Теперь страх вернулся. Только вперемешку с иным напитком ощущений.
— Прямо сейчас в этой комнате, — говорит Чонгук. — Как смотришь на такую обстановку? — не похоже, чтобы он лгал или издевался. Конечно, улыбка никуда не делась, но…
— Ни за что, — отрицательно мотает головой Чимин, чуть нервно усмехнувшись. Нет, чёрт, он что, правда похож на того, кто будет спать с человеком после недели некого подобия отношений? Пак даже не знает мнения Чонгука на этот счёт. Что. У них. Творится. Блять. Чимин хочет, несомненно, но он не станет идти на то, о чём будет жалеть. Потому что не знает, что происходит в голове этого фокусника, о чём он думает.
— Может, попробуешь? — Чон не унимается. Ему нравится реакция Чимина на то, что ему сильно хочется, но чего он делать боится.
Пак зачарованно прослеживает, как сильная рука театрально поднимается в воздух, голова Чонгука отклоняется с неизменной улыбкой на лице, проводит по волосам, приподнимаясь. Чимин, как ошпаренный, вскакивает на ноги, на момент пошатнувшись:
— Не подходи, — повторяет: — Не приближайся…
Пак боится того, чего хочет, и боится того, кого он хочет.
Одно из главных отличий между ними это то, что Чонгука не сковывают какие-либо рамки, ни время, ни возраст его не волнуют, он знает себя.
А Чимин нет.
— Не приближаться? — уточняет Чонгук и делает шаг вперёд, к тому, чьи мысли выедали огромные куски плоти в разуме, оставляя пылающую пустоту.
— Прошу тебя, — просит Чимин, вжимаясь в стену рядом со стеллажом и не оказывая сопротивления Чонгуку. — Я не хочу, — пока не сопротивлялся, но позже, если последний продолжит наступать на его территорию, — изменится и ответит ему. Фокуснику не нравится такой Чимин — слабый, подверженный чему-то изнутри, что его грызло, не оставляя ничего от него прежнего. А сейчас то, что Пак поддаётся своим слабостям, которые ему навязаны обществом. Но Чонгуку доставляет удовольствие их ломать. Чон всегда добивается необходимого. Рано или поздно.
— Ты так уверен? — красноволосый приближается вплотную, но не думает освобождать путь и убирать преграды. Он возвышается над Чимином, превосходя его не только по росту, но и по силе. Моральной и физической. Прежде чем ответить, Пак сосредотачивается, обдумывая совсем простой ответ. Одну ошибку — на самом деле больше — уже допустил за вечер, повторной он не сможет себе простить.
— Да.
— Слишком долго думал, — замечает Чонгук, опуская руки по бокам от головы Чимина. — На предыдущий вопрос ответил скорее.
Он поразительно хорошо считывает эмоции людей, хватая каждые промахи, самые незначительные. Это и позволяет в полной мере манипулировать.
— Нет, Чонгук, — настаивает на своём Чимин, отвечая на зрительный контакт весьма решительно. Пак хмурит брови, с твёрдым намерением прекратить это, но красноволосый касается его плеча холодной, как сама смерть, рукой и сжимает, резко дёрнув на себя. Чимин от неожиданности сразу не понимает, что происходит, но обстановка и видимость меняются. Пак лежит на ковре, пока Чонгук находится сверху, руками опираясь по обе стороны от его головы:
— Таким ты мне нравишься больше, — улыбается в ответ, наклоняется и совсем тихо, на грани слышимости, шепчет: — Убери из головы всё это.
И пока Чимин обдумывает ответ — целует. И только губы Чонгука становятся правильными, яркими, наполненными смыслом, который этот странный фокусник вместе с веером карт и неоднозначности внёс в монохромную жизнь Пака. К тому моменту, как Чон полностью берёт на себя инициативу, — противоречивые голоса в голове замолкли один за другим, как лампочки в новогодней гирлянде, словно поцелуи Чонгука лечебным бальзамом ненадолго излечили от проклятия. Это именно то, что так пугает Чимина, но в то же время доставляет самое лучшее удовольствие и успокоение. Глаза Пака постепенно закрываются, отдавая тело во власть фокусника и его слишком умелой ласки.
Чонгук опускает руку на шею парня, чуть сдавив её, словно напоминая о необходимости продолжать дышать. Слегка поглаживает, нежно и осторожно, чуть касаясь кожи, под которой часто-часто бился пульс. Задевает ногтями заживающую рану, отчего брови Чимина дёргаются при воспоминании о том, что именно он её оставил. Пальцы поглаживают ткань кофты, как бы спрашивая разрешение на продолжение ненавязчивой, но необходимой процедуры раздевания, хотя Чонгук никогда не спрашивал этого вслух, и действовал так, как ему нравилось и хотелось. Он изматывал своими полунамёками, больше похожими на утверждение, и вынуждал отвечать.
— Чёрт, почему ты не можешь просто прекратить, — злится Чимин и непонятно, на кого сильнее: на себя за то, что не может не поддаваться тому, чего желает, либо на красноволосого парня, который скользит указательным пальцем вниз по телу, приближаясь к штанам, и говорит:
— При всём желании, ты можешь меня остановить, — он прав. Почему он всегда так неправильно прав?
— Терпеть тебя не могу, — выдыхает Чимин, запрокидывая голову и ударяясь затылком о пол, к которому его прижали. Даже сквозь мягкий ковёр боль проносится по голове. Чонгук прикусывает кожу на шее, целует в бьющуюся жилку, тут же зализывая её языком и перед тем, как пробудить боль в почти зажившей ране Чимина, шепчет:
— Если ты веришь в Бога, тогда в Дьявола тоже должен верить, — продолжает кусать, оставляя свои темнеющие метки, от которых Пак совершенно терялся в ощущениях. — Не бывает одного без другого.
А возникшая боль в голове Чимина и мысли, твердившие о неправильности ситуации, утихают одна за другой, словно погружаются в тёмные воды глубоких впадин. Пак не даёт своего согласия на происходящее в устной форме, он не сможет этого сделать. А ладонь с груди заскользила ниже, по руке, сжала запястье стальной хваткой и тут же расслабила, словно почувствовав принадлежащее именно ей, переплелась пальцами с ладонью Чимина, приподняла и завела над его головой.
— Твоя тишина скоро наступит, — и сладкий гипнотизирующий голос Чонгука становится концом. Красноволосый ломает Пака, его стены и противоречия, запреты, которыми он себя окружает. Все они гнутся под его каблуком, как ветка, и Чимин теряется. Мысли неистовствовали, желая пробиться сквозь выстроенный щит тишины Чонгука. Они ругались, проклинали, но оставались бессильными против живого и тёплого фокусника, который и правда не планировал такого расклада с самого начала, да и сейчас добиться секса — не то желание, что превышает остальные. Куда интереснее постепенно разрушать человека, его эмоции и запреты.
— Не смей думать о другом, — шепчет в самое ухо Чонгук, облизывая и посасывая мочку уха, не задевая серёжку в хряще. И Чимин вздрагивает лишь тогда, когда чувствует холодную ладонь на своём пахе, которая скользит ниже, сжимая плоть. Он хотел бы свести ноги, но все его потуги не увенчались успехом. Пак впивается свободной рукой Чонгуку в плечо, сгорая от смущения и с невиданным ужасом понимая, что глупое тело предаёт его, впервые в жизни почувствовав подобную ласку. И сейчас сознание Чимина разрушается. Липкие прикосновения, что раз за разом проходятся по его члену, бегут огнём по венам. Становилось приятно, невыносимо горячо, отчего было горько и противно. Мерзко от самого себя. А тихий, порой проявляющийся равномерный голос, что никак не соответствовал ситуации, туманил разум, но не давал отрешиться от реальности, гвоздями прибивая к полу, толчками подбрасывая бёдра вверх к унижению.
Рука пропадает. Резко и неожиданно, вынудив сквозь зубы простонать от разочарования и облегчения одновременно. Чимин тяжело дышит, чувствуя, как Чонгук освобождает ладонь Пака, и тот поздно понимает для чего. Слишком. Чимин с широко распахнутыми глазами пялится в потолок, когда Чон отодвигается назад:
— Что ты… — слова прерываются коротким стоном-криком, когда горячий язык касается его члена, а Чимин кошкой выгибается в спине, воскликнув: — Чонгук! — и тот в последнюю очередь смыкает губы на самой головке, понимая, что улыбка сейчас была бы некстати. Пак мучительно втягивает воздух в лёгкие. Движения рта усиливаются, пока в один момент Чон не сжимает талию Чимина, задерживая дыхание и носом чуть ли не касаясь его паха. Пак не выдерживает, прикрывая глаза рукой. Тело двигается само, наплевав на мнение хозяина. И с каждым движением что-то неясное, яркое, всепоглощающее рождается внутри, требуя выхода. Как эмоции, только в разы сильнее и беспощаднее. Гораздо хуже. Это было так удивительно, так странно и страшно, что он никак не мог справиться со своим оцепенением.
И Чимин думал. О дрожи на кончиках пальцев. О Чонгуке и его плавных, а порой и резких действиях. О его поцелуях-укусах, языке, истоме во всём теле, которую хотелось продлить и унять одновременно. В голове, а следом и во всём теле, прорывалось наружу удовольствие, лавиной унося все чувства.
А потом всё прошло: боль внутри, как и снаружи, ушла; судороги в пальцах, сжавшихся на ярко-красных волосах; тиски от нехватки воздуха перестали сдавливать лёгкие и давление на грудную клетку ослабло. Чимин задышал свободно и легко, частыми глотками заглатывая воздух. Мыслей не было. Они спрятались в тени. Не было слышно ни шёпота, ни шороха, ни намёка на постороннее присутствие.
Рядом с Чонгуком всё забывается. Сперва при его появлении путается, а после, от одного прикосновения наступает долгожданное исцеление. Красноволосый занимает прежнее положение сверху, широко скользнув языком по губам Чимина.
— Думаю, ты доволен, — мурлычет Чон, хищно рассматривая его глаза. Его колено прижимается к паху парня, пока руки последнего, как вцепились в предплечья фокусника, так и отпускать не хотят. Чимин наслаждается недолгой свободой, продлевая небывалое ощущение тишины, забвения и парения. И теперь Пак понимает отчётливо и ясно: это то ощущение, от которого Чимин будет зависеть и ненавидеть себя за эту слабость. Поэтому он бросает всё к чёрту.
— Нет, — отдышавшись, шепчет Пак, сильнее сжимая руки на его плечах. Чимин позволяет себе отбросить все мысли с запретами и устоями в голове подальше, запереть их на ключ, отдаваясь Чонгуку и потянувшись за губами для поцелуя. Он не хочет прощаться с блаженной и такой долгожданной тишиной, с этими чувствами. Не хочет, чтобы в голове разгоралась боль. Но знает, что это не продлится долго. Едва Чонгук уйдёт — голова взорвётся яркой вспышкой, энтузиазм передвигаться и делать хоть что-то испарится, а окружающий мир приобретёт однотонность. День будет похож на тысячи предыдущих, блёклый, и Чимин будет тонуть в этом, не в силах помочь себе самостоятельно.
Пак потихоньку начинает осознавать, насколько сильно проявляется его зависимость от другого человека. Точнее, то, что началась она давно, а теперь прогрессирует.
— Ты…
— Замолчи, — Чимин мешает договорить Чонгуку, поцеловав его в губы, надеясь, что он поймёт, как этот момент для него важен, но тот всё опять делает по-своему:
— Я хочу слышать…
— Нет, чёрт, просто заткнись, — Пак прикусывает его нижнюю губу, сильно оттягивая. Рука сильнее вцепляется в плечо, сминая ткань футболки, а другая зарывается в прохладные красные волосы. — Не порти момент.
— Ты сам его портишь, — отвечает Чонгук. Пак чувствует, как его шею поглаживает большой палец. Прикосновение отвлекало и мешало ясно думать, дурманя. — В чём дело?
Он смотрит так, словно заглядывал в самые глухие уголки и расщелины души. Чимин ненавидит этот взгляд. Он не чувствует себя виноватым, но от этого взгляда Чонгука создаётся ощущение, что его раздевают догола и рассматривают слишком пристально каждый отдельно взятый кусочек разума и души, взвешивая на весах и записывая результаты на клочках многочисленных бланков. А если отбросить домыслы, то красноволосый разглядывал его так, как сам Чимин рассматривал только что вышедшего из душа Чонгука с не высохшими до конца каплями медленно скользящей по его телу воды.
— Ни в чём, — поспешно отвечает Чимин. Он хочет пристыжено отвести глаза, не смотреть на фокусника, не поддаваться его чарам. Чонгук же поступает умнее — кладёт ладонь на его лоб, тем самым зафиксировав внимание на себе. Прикосновение успокаивает и одновременно пугает своим воздействием.
— Ответ неверный. У тебя осталась последняя попытка.
Чимин прикрывает веки, медленно набрав в лёгкие воздуха:
— Говорю: со мной всё хорошо, — а следом пытается свести тему: — А вот с тобой, кажется, нет.
Они всё ещё находились в прежней позе. Чонгук с чуть вздёрнутой футболкой опирается рукой о ковёр, рядом с головой Чимина. Они смотрят друг на друга, находясь слишком близко, поэтому Пак без проблем замечает возбуждение парня, который приглушённо смеётся:
— И правда. А ты согласишься помочь мне с этой проблемой? — с издёвкой подмечает Чонгук, пока Чимин, где-то подсознательно желая сказать «да», выдаёт твёрдое:
— Пошёл на хер.
В ответ ему видится самодовольная ухмылка:
— Только если на твой.
От желания забыться не остаётся и следа. Чувство вины разгорается с новой силой, и Чимин пристыженно одёргивает себя, не веря, что хотел Чонгука, раствориться от его прикосновений и действий. Не мог поверить, что допускал такую мысль и чуть не озвучил желание вслух. Пак благодарит Богов и Чона, вернувшего его на землю.
— Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, — тихим голосом вдруг отвечает Чон на какой-то свой вопрос. Но за этими вроде бы мягкими на первый взгляд словами скрывается нечто жёсткое, агрессивное, напитанное злобой. Словно Чонгук недоволен, что Чимин не ответил на поставленный ранее вопрос, избежав его, а красноволосый не желает этого, поторапливая:
— И что ты мне ответишь?
В какой-то момент Чимину опять хочется отбросить куда подальше мысли о проблемах, мнении других людей, подсознательных страхах, связанными непосредственно с фокусником. Забыть обо всём. Ещё немного — и Пак точно пошлёт всё к чёртовой матери. Потому что Чонгук такой…
— Чимин, — весьма сердито зовёт Чон, надавливая пальцами на лоб. Чимин фокусирует свой взгляд на его щеке, понимая, что отключился и не воспринимал реальность несколько минут. Вот Чонгуку и надоело ждать.
— Со мной всё хорошо, — натянуто улыбается дрогнувшими распухшими от поцелуев губами Пак. Его терзают мысли и переживания, тревога в груди, которая вновь одолеет его, стоит им расстаться на какое-то время. Как долго Чонгук будет помогать ему? Как долго ещё будет возиться с ним? Как долго будет рядом? А сам Чимин? Насколько сильно он привязан к Чону? Насколько сильно он впитался в его серую жизнь, загадывая ей загадки? Что будет после? Чимин не перестанет повторять, что до появления фокусника весь его мир был блёклым. Потом знакомство с Юнги — он привнёс в жизнь немного своих ярких красок. Однако только Чонгук сумел завладеть вниманием настолько сильно, прочно поселившись в его жизни за весьма короткое время, что всё вокруг наполнилось сочностью и насыщенностью, поворачиваясь другой, невидимой ранее стороной. Чимин с точностью может сказать, что чётко представляет момент, когда Чонгук вдруг исчезает из его жизни. Как в один день он больше не приходит, не спрашивает, как успехи на занятиях с учительницей по рисованию и как его пурпурная гвоздика больше не превратится в какую-нибудь побрякушку прямо на глазах. Он может это представить. И это самый большой его страх.
— Ты так в этом уверен? — рука Чонгука двигается, скользит ниже, прикрывая веки на лице Чимина, чему тот поддаётся. Доверяет, пусть это и глупо. Пальцы чуть касаются виска, скулы, гладят щёку, заставляя расслабиться и затеряться в ощущениях и реакциях собственного тела.
— Кажется, твоё невысказанное желание «мне нужно ещё» приравнивается к удовлетворению своих потребностей организма, — протягивает Чонгук в самое ухо. — В будущем ты точно будешь просить меня об этом, — он проводит пальцами по губам Чимина, раскрывая их и тем самым мешая ответить. — Этого ещё не произошло, а мне уже безумно нравится, — признаётся. — Гордый и независимый просит у меня «ещё», как наркоман дозу у дилера.
— Этого не будет, — жёстко отвечает Чимин, ослепший от давящей ладони на веках. Проникнувшие в рот пальцы он нехотя облизывает языком.
— Когда-то ты мне уже говорил подобное, — припоминает.
Прав Чонгук. Пак этого не признает вслух, но он становится наркоманом, становится зависим от его присутствия, слов или действий. Чимину не хочется, чтобы всё заходило далеко, потому что каждая зависимость приносит за собой невыносимую боль, но Пак также сильно не хочет всё это терять, переставать нуждаться в Чонгуке.
— И я смог заставить тебя сделать то, что необходимо, — шепчет красноволосый, теребя языком гвоздик в ухе Чимина, тем самым отвлекая его от наступающих чёрным затмением мыслей.
Возбуждение охватывает с новой силой, завладевая телом и реакциями, которые невозможно контролировать. И, поддавшись в очередной раз напористости, Пак отвечает на поцелуй, отдаваясь ощущениям.
Чимин никогда не задумывался, как хорошо он знает Чонгука. Он просто есть. Поддакивает, улыбается, как Чеширский кот, подтрунивает, получает своё извращённое удовольствие, но при этом Чон никогда не переступает границы дозволенного. Казалось, Чонгук почти всё знает о его жизни, страхах, фобиях, желаниях, мечтах… Фантазиях.
Но о Чонгуке Чимин не знал ничего. Ни о жизни, ни про увлечения, ни о том, что ему нравится, чего он хочет и боится — если Чонгук вообще чего-то боялся. Чимин общается с человеком, которого совершенно не знает. Хочет ли его знать? Несомненно. Но чем больше знаешь о человеке, тем сильнее к нему привязываешься. Чонгуку на подобное явно было плевать. А Чимину нет. Он боится того, что будет с ними дальше. Он боится того, что ему будет больнее, чем сейчас, потому что…
Ему хочется быть зависимым от Чонгука.
И чтобы Чонгук в равной степени зависел от него.