По швам

Лучший план тот, которого нет.

Чимин вновь ощущает, как неприятно пульсирует в висках из-за головной боли, которая решила нанести ему визит. Он отрывается от подушки, приподнимаясь на локтях и терпя помутнение в глазах. Некоторое время так и сидит, не двигается. Сердце до сих пор скачет. Но эта боль приятна. Просто смотришь на него, а внутри взрываются хлопушки. Одна за другой, превращая все твои внутренности в кашу из эмоций и чувств, которым ты не знаешь, как дать выход.

Пак на самом деле проснулся уже давно, но боится даже громко вздохнуть. Чонгук спит — лежит на подушке, повернув голову вбок, отчего обычно идеально уложенные волосы сейчас слегка растрёпаны. Черты лица спокойные, нельзя назвать умиротворёнными или милыми, нет. Он практически не двигается, дыхания не слышно, и Чимин может впервые так внимательно и детально рассмотреть его лицо: нос, брови, скулы, губы…

Губы.

В горле пересохло ещё днём. Сейчас же вечер. Стоит Паку вспомнить эти касания, своё тяжёлое дыхание, обжигающее губы, щёки, холодную кожу его рук. И желание. Чёрт, Чимин был как в тумане, поэтому вовсе не шевелился, боясь сделать что-то не так. А теперь ему ещё страшнее: Чон здесь, с ним, в комнате. Бабушка ещё часа два назад звонила и сказала, что зайдёт к старой подруге, поэтому Чимин не беспокоится, что она так внезапно вернётся. В голове сейчас абсолютно другое, не дающее покоя и вызывающее знакомую тревогу. Что будет, когда Чонгук проснётся? Как он поведёт себя? Зная его, то вряд ли как-то странно. Будет ли таким же, как всегда? А с чего вдруг не должен? Чимин теперь не уверен, что сможет нормально реагировать на его смешки, слова и частые провокации. Ведь Чон целовал его.

Пак совершенно ничего не понимает в тех чувствах, которые нахлынули на него, захватив сознание. Это впервые.
Ёрзает, прижимаясь спиной к подголовью кровати. Раньше Чимин бы и думать не захотел о том, что кто-то будет находиться в его комнате, а сейчас спокойно спит в кровати с парнем. С чудаком, который трепал всем нервы на протяжении полугода. Интересно, а как это вообще началось? Зачем Чонгук выставлял себя абсолютно другим человеком в обществе? Возможно, из-за скуки. Это было бы очень похоже на него, если учитывать тот факт, что студентом он притворялся и продолжает это занятие по сей день. Скука на самом деле потрясающая причина. Чонгук ненавидит её.

Чимин никогда не думал об этом парне, как о друге или в этом роде. Эта мысль была бы обречена на провал с самого начала.
И сейчас лежишь рядом, ощущая привкус сладкого во рту. И всё, абсолютно всё уходит на второй план. Есть только этот вечер, когда твои мысли заняты лишь тем человеком, который так мирно спит рядом. Чонгук спокойно лежит, голова повёрнута в сторону Пака, чему тот не может не радоваться. Одна его рука лежит чуть ниже рёбер, другая рядом с лицом. Волосы растрёпаны, беспорядок из ярких локонов. Чимин не в силах сдержаться, поэтому рука нервно трясётся, когда тянется пальцами к его волосам. Касается, с интересом приподняв голову. Они не такие мягкие, какими выглядят. Скорее, из-за того, что он часто их красит, — у него же не всегда были красные волосы. В начале года, когда он только пришёл, они вроде как были тёмно-синими с отблеском фиолетового.

Как пахнут его волосы?

Всего один вопрос, и разум взрывается. Кажется, Юнги в своё время был прав. Чимин — токсикоман. Но дело в том, что ему нравится запах только того, что как-то связано с ним: рубашки, портупеи, пиджаки и…

Кончиком носа касается его виска.

Кожа. Это глупо и очевидно, что аромат кожи куда «ярче». Пак невольно зарывается пальцами в его волосы, сильнее прижимая нос к виску. У него, вероятно, шампунь с чем-то сладким. Это вызывает на лице улыбку. Господи, что за ребячество.

Но в следующую секунду Чимин жалеет, что вообще притронулся к нему. На лице Чонгука расплывается привычная улыбка с насмешкой, но глаза всё ещё закрыты. В горле Пака застревают вздохи, когда Чон спрашивает:

— Тебе уже кто-нибудь говорил, что это странно? — его охрипший голос звучит тихо, но он бьёт Чимина по вискам, вызывая вибрацию внизу живота. Пак не теряется, закатив глаза, — хоть Чонгук этого и не видит, — а потом меняет тему:

— Детские сладости? Как на тебя похоже.

Чон приподнимается на руках, открывая веки:

— В детстве я довольно сильно любил их, — уголки губ неизменно приподняты. Он поворачивает голову в сторону Чимина, который сразу же разрывает зрительный контакт:

— Будто с тех пор что-то изменилось, — и добавляет: — Ты не говоришь о своём детстве, — плавно так намекает, но явно забывает кому, раз уж в ответ получает спокойное:

— Ты тоже.

И, казалось бы, тему можно официально закрыть, потому что ни первый, ни второй не из болтливых людей, но Чимин неожиданно жмёт плечами:

— Я когда-то был единственным в семье и детство у меня до определённого момента было посредственным и обычным, если не учитывать тот факт, что вскоре мне начали внушать, какой должна быть моя жизнь, — рассказывает Пак к удивлению Чонгука, который прекращает улыбаться, молча слушая парня. — Я родился в другом городе, далеко отсюда. Это бабушка привезла меня сюда, потому что, по словам врача, мне нужен спокойный, тихий город с природой и прочим.

— Обычно люди не говорят, что они «когда-то» были единственными детьми, — не упускает данную деталь Чонгук, назло Чимину зацепившись за неё. Пак подозрительно сощуривается, с неким недовольством смотря на парня и неопределённо ведёт плечами:

— Ну, потом у меня появилась сестра, — коротко поясняет, и тогда Чон вновь натягивает на лицо улыбку:

— Дай угадаю — они начали отдавать ей всё своё драгоценное внимание, позабыв про тебя, — довольно примитивно на самом деле. Чимин не решает отрицать, потому что в этом есть правда:

— Ага, — кивает. — Я стал кем-то вроде выкидыша, — не очень приятное сравнение, но. — Знаешь, когда я начал чаще с ними ссориться из-за будущего, стоя на своём, они сначала устраивали мне сцены, а потом в какой-то момент забили хер. Типа, из серии «первый блин комом, значит, из второго должно выйти что-то дельное», — недовольно фыркает. — Я просто решил отказаться от них, — довольно равнодушно произносит, что также не упускает Чон:

— Так легко? — ему, по сути, плевать, что там чувствовал Чимин по отношению к мамуле с папулей, но…

— Я никогда не чувствовал родства и не видел их родителями, — признаётся. — Я слишком мало времени провёл в любви и слишком быстро началась давка, чтобы я к ним привязался, — продолжает рассказывать, но глаза Чонгука слегка округляются, когда он быстро смекает, что к чему и озвучивает это:

— А, понятно. Ты приёмный, — констатирует факт, который не шибко приятен Чимину, но он решает не отнекиваться, поэтому с большим нежеланием кивает:

— Ага, — сложно сказать, что его это не задело. Он часто считал себя не таким, как остальные, лишь по той причине, что любовь в его семье была фальшивая. — Они усыновили меня, потому что мать, якобы, — показывает в воздухе кавычки, — была бесплодна. Мне было восемь. А потом вдруг свершилось чудо и она родила. Забавно, не правда ли? — едко произносит, добавив: — Просто грёбаная ирония судьбы, — качает головой, с неким предостережением уставившись на Чонгука, когда тот предполагает:

— И ты решил самоубиться? — всё ещё не опускает уголки губ, намекая на бинты на руках парня, который не надевает их только в том случае, если его руки закрыты. Чимин сощуривается, пустив смешок:

— Ты правда подумал, что из-за этого я бы решил убить себя? — серьёзно? Чонгук-то?

Но, слава Богу, красноволосый опровергает догадку:

— Нет, именно поэтому и спросил, — смотрит в глаза Паку, который скользит языком по губам, после чего сжимает губы в полоску и молчит. Он… Не отвечает. Что, так резко передумал рассказывать дальше? Чонгук пускает смешок, с пониманием прикрыв веки на секунду: — Ясненько, — плавно растягивает гласные. Чимин не хочет продолжать начатый разговор, но всё равно переступает через себя:

— Нет, — обрывает мысли Чона. — Нет, не то чтобы я не хотел этим делиться, — он догадался, о чём подумал Чонгук. По сути, тот прав, но всё же. — Просто такое не рассказывают, — пожимает плечами, а потом понимает, что ведёт диалог с Чонгуком. Вряд ли он начнёт осуждать — ему, скорее всего, будет до фонаря, и, опираясь на это, Чимин говорит: — Мои родители не хотели, чтобы я отказывался от опекунства, потому что это было, как потерять подушку безопасности. Ну, знаешь, если и второй блин комом, то можно вновь вернуться к первому и так далее. Поэтому я порезал вены, меня отправили в больницу, но… — делает заминку, думая, как правильно выразиться, и в итоге просто бросает эту затею к чертям. — Я психанул и сказал, что это родители меня довели, — сжимает губы, замечая, как улыбка вновь посещает лицо Чонгука, причём он, опираясь на одну руку, поднимает вторую в плавном жесте:

— Не думаю, что из-за этого их лишили родительских прав. Что ещё ты натворил? — ему откровенно смешно. Чимин понятия не имеет, радоваться ему или бояться, но он нехотя признаётся:

— Из меня вышел хороший актёр: я часто рыдал и имитировал истерики, боялся прикосновений врачей и медсестёр, оправдывая это тем, что родители меня в детстве избивали, — ему неприятны собственные действия в прошлом. — Само собой, никто бы не доказал мою правоту, но и их оправдания были бы пустым звуком. Кому поверили бы в данной ситуации: четырнадцатилетнему мальчику, который лежит в больнице с перерезанными руками и нестабильной психикой, или же мужчине с женщиной, которые говорят, что ничего подобного не делали? — хмыкает, качнув головой. — Тем более мы не родные, что уже не может хоть немного оправдать родителей тем, что они сильно меня любили, — жмёт плечами, нервно скользнув ладонью по шее с раной, которую парень всё ещё забинтовывает. Заживать она будет долго, и шрам останется приличный. Но его не волнует.

Смешок.

Чимин поднимает взгляд на Чонгука, который открыто посмеивается над только что услышанным. Даже когда он прекращает пускать смешки, его настроение всё равно остаётся хорошим, поэтому он беззлобно улыбается, кинув противоречивое:

— Отвратительный поступок, — сдерживает рвущийся порыв вновь засмеяться. — Буду честен, ты меня удивил, не ожидал такого. Как забавно, — всё равно пускает тихий смешок.

— Забавно? — Чимин скептически изгибает брови, несколько не понимая.

— Ты разрушил жизнь трём людям одновременно, я в этом возрасте, вроде как, такого не делал, но на самом деле я не помню, так что не берусь отвечать за свои слова, — говорит, запустив пятерню в волосы, чтобы немного убрать растрёпанную чёлку. — Разве не чувствуешь угрызений совести?

Чимин в недоумении хмурится:

— А должен? — нет, он понимает, что поступил абсолютно неправильно, но он не жалеет о содеянном.

Чонгук шире улыбается:

— У тебя явно проблемы с моралью.

Пак кивает, спокойно соглашаясь:

— У тебя, видимо, тоже, — непричастно жмёт плечами.

— И ты забинтовывал руки, чтобы другие люди тебя не осудили, — это не вопрос. Чонгук просто говорит по существу. Чимин молчит, тем самым подтверждая это, а после решает поинтересоваться:

— Ты разве об этом никогда не задумывался? Тебе не было неприятно, когда другие люди смотрели на тебя с неким осуждением? — Паку хотелось бы получить нормальный ответ, а не такой же вопрос в обратную сторону.

— Возможно, в этом и вся суть. Я люблю острые ощущения, и потому мне всё равно, если меня кто-то осуждает. Хотя обычно такого не происходит. Я предпочитаю жить моментом, а это означает моральную свободу от многих вещей, — рассуждает вслух, даже если это не его любимое занятие, а делиться с кем-то подобным ему не прельщает лишь потому, что нет в этом необходимости. Но, похоже, это нужно дорогому Чимину. — Говорят, общество — это рыбий косяк, и если выбьешься из него, то умрёшь. Не мне рассуждать над этой фразой, решай сам. Но ты спросил, не задевает ли меня осуждение со стороны? Нет. Я даже не собираюсь злиться или обижаться на них. Кто они мне, чтобы тратить на них свои силы? Моё время дорого стоит и мне жалко тратить его. Большинство живущих на Земле не понимают эту истину. Заботиться о мнении «третьих лиц твоей жизни» сравнимо с попытками выбросить бумеранг. Он вернётся, а, возможно, даже стукнет тебя по лицу.

Чимин внимательно смотрит на Чонгука, удивлённо выдав:

— Ого.

— Что? — не понимает Чон.

Пак явно перехватил хорошее настроение парня, поэтому, не скрывая иронии в голосе, говорит:

— Да я как-то растерялся немного, не ожидал от тебя такой речи. Это было родительское напутствие? — тут становится понятно, что Чимин издевается. — Типа: «Благословляю тебя, сын мой, смело ступай в мир разврата, коррупции и легкодоступных наркотиков. Во имя Отца, Сына, и Святого Духа. Аминь», — Чимин сложил ладони в молитве под откровенно смеющийся взгляд лунных глаз, что рождает улыбку на губах Пака. — А если вкратце?

Чонгук прикрывает веки, после чего тихо вздыхает:

— Просто шли всех нахер.

— Ого, — опять выдаёт Пак теперь уже с правдоподобным удивлением. — Ты впервые ругнулся матом, — словно открытие сделал.

Чонгук пускает смешок, взглянув на Чимина. Тот больше ничего не говорит, слишком активно моргая из-за нервов, что не может не заметить Чон. Он внимательно уставился на Пака:

— В чём дело?

Чёрт.

На самом деле у Чимина столько вопросов. Столько мыслей в голове. Ему действительно страшно. Он боится того, что между ними происходит. Но вряд ли сможет сказать ему об этом. Поэтому сидит, не двигаясь. Чонгук всё так же смотрит на Чимина. От этого последний чувствует себя хуже. В хорошем смысле.

— Что? — не выдерживает этой зрительной пытки, нервно улыбаясь.

Чон полностью поворачивает голову в сторону парня, сощурившись, и Чимин знает этот пронизывающий взгляд.

— Что с тобой? — красноволосый спрашивает довольно серьёзно, что аж язык завязывается в узел. Чимин хмурится:

— В смысле?

Чонгук продолжает внимательно наблюдать за парнем:

— Твои зрачки дёргаются. Это нормально?

Чимин отводит взгляд, почесав щёку:

— Не знаю, я пока не проходил обследование, — Пак не помнит, чтобы его семейный врач подмечал дёргающиеся зрачки. Из-за нервов, может?

— Обследование? — Чонгук ловит его на слове. — Ты чем-то болен?

— Нет, — Чимин отвечает резко и уверенно, ведь это так.

Красноволосый молчит. Смотрит Паку в глаза некоторый промежуток времени, а после отводит взгляд, прикрыв веки в желании отдохнуть:

— Ясно.

Чимину от данного ответа становится неудобно. И это ему не нравится. Пак просто не знает, как себя вести, но и говорить обо всём не хочется. Навряд ли состоится адекватный диалог, учитывая тот факт, что Чонгук не выделяется особой любовью к беседам по душам или что-то в подобном роде. Но… Чимин не хочет чувствовать эту атмосферу отчуждённости, он беспрерывно скользит языком по губам, решая свести тему на «нет»:

— Можешь кое-чему меня научить? — довольно осторожно, что для него непривычно, интересуется Пак, наблюдая за тем, как Чонгук открывает глаза. О чём думает фокусник, совершенно непонятно, но один его пронизывающий взгляд в краску вгоняет лучше любых слов.

— Чему же?

Чимин не может отвести взгляд, когда отвечает, сохраняя внешнюю невозмутимость:

— Научи меня строить карточные домики.

На время выражение лица Чона приобретает удивление, но тут же сменяется на тихий смех. Не насмешливый или злой, как обычно, а мягкий, как смеются над выходками ребёнка. Чонгук опирается ладонями на мягкий матрас, отклоняясь чуть назад:

— Хочешь загадку? — красноволосый медленно протягивает одну руку и, не встретив сопротивления, зарывается пальцами в светлые волосы. — Он сидит под колпаком, называют дураком, хоть с бубенчиком колпак, далеко он не дурак. Кто это?

Детские загадки с подвохом? Каким-то глубоким смыслом? Господи, как это всё глупо.

— Шут, — отвечает Чимин. Тут даже думать не надо. А Чонгук продолжает:

— Шут за принцем шёл на бал, принц корону свою снял, шут короной овладел, принц костюм шута надел, — привычно растягивает гласные, повторяя: — Шут за принцем шёл на бал, принц корону свою снял, шут короной овладел, принц костюм шута надел… — Чонгук всё продолжает и продолжает непринужденным, тихим голосом, и Чимин, сам того не ожидая, растворяется в ощущениях. Поглаживания приятны. Его волосы и раньше перебирала бабушка, но это было по-другому. На коленях матери ребёнок может легко уснуть, в объятьях отца получить защиту, при улыбке брата или сестры понять, что он не один, а тут Чимин теряется, тонет в глубоком омуте. Лёгкие будто наполняются гелием — всё внутри становится таким невесомым. Но когда Чонгук больно дёргает его за прядь, заглядывая прямо в глаза, Пак как холодной водой захлебнулся. — Шут за принцем шёл на бал, принц корону свою снял, шут короной овладел, принц костюм шута надел. Так у кого корона, Чимин?

Какая ещё корона? Так, стоп. Загадка, точно. Сколько раз он её повторил?

А в лунных глазах ни намёка на подсказку, ни самого незначительного расширения зрачка, ни короткого взгляда в сторону.

У кого корона? Эта загадка действительно имеет ответ? Или это новый способ подловить Чимина? Кто такой принц, и почему так легко теряет корону? Зачем ведёт шута на бал?

— Да не знаю я, — Пак передёргивает плечами. — Нет больше ни у кого короны! — под удивлённым таким резким криком взглядом Чонгука Пак моментально сникает и потирает лоб, ведь неприятная пульсация сильно отдаёт в висках, причиняя ощутимую боль. Опять. Опять болит чёртова голова.

— Верно, — соглашается Чонгук, опуская руку. Ответа нет. Ни у шута, играющего роль короля, ни у короля, потерявшего свой трон, короны нет. Настоящей короны. Чимин порой удивляет. Сам того не понимая, медленно, но верно выбирается из ловушек Чона, чем последний остаётся до ненормального довольным. Ладони прошило мелкими искрами. Потрясающе было вновь увидеть, как Пак вылезает из путаницы.

Чонгук спрашивает:

— Почему именно карточный дом?

Чимин особо и не задумывается над ответом:

— Ну, я видел, как ты строил его однажды в библиотеке, — припоминает тот день. Это было очень давно, месяца четыре или пять назад. — Сидел на полу и аккуратно ставил карты, у тебя даже руки не тряслись. Карты ни разу не упали, — это действительно поразило Пака тогда, хоть он и не сильно зациклился на этом, забыв об увиденном на следующий день. Удивительно, как он смог достать из ящика в голове такое незначительное воспоминание.

— О, я научу тебя, — соглашается Чонгук, поднимая руку, и одним плавным движением кисти предоставляет взору Чимина колоду карт на французский манер. — Всему, чему захочешь…

…Чимин предпочёл бы не отвлекаться на слабый укол тревожности где-то внутри. Раньше бы он принял это во внимание и с обречением бы встретил старую, ненавистную «подругу», живущую вместе с его разумом, но сейчас всё его внимание занимают тонкие ловкие пальцы, без труда выстраивающие этажи карт. Пак внимательно наблюдает за тем, как последняя картонка занимает своё положенное место, и на полу, на котором они сидят, теперь выстраивается небольшой карточный домик, но умиротворённую картину рушит Чонгук. Он сидит, согнув одну ногу и подогнув её под другую, которая, наоборот, согнута в колене, а потом плавно толкает карту на самой верхушке, из-за чего всё строение стремительно рушится, но не похоже, чтобы это волновало Чонгука. Он продолжает улыбаться, а Чимин негодует:

— И как у тебя это получается? — задаёт вопрос скорее себе, нежели парню напротив, в ногах которого теперь валяются карты. — И так легко их разваливаешь. Неужели не жалко своих трудов? — Паку хочется понять. Это как его рисунки. Он бы уж точно не хотел их хоть как-то портить. Но Чон в ответ ничего не отвечает, и не собирается. Он сводит тему:

— Не хочешь попробовать? — не то чтобы он боялся отвечать Чимину, нет, это бред. Ему просто неохота. На самом деле ему нравится как раз не сам процесс выстраивания, а результат. Вернее то, что он может развалить домик.

Пак решает не докапываться. Он согласно кивает, отодвигая карты в сторону и принимаясь за попытки поставить одну непослушную картонку рядом с другой. Это не так-то просто, как кажется, да и Чимин обделён излишней терпеливостью, но… Чонгук опирается локтём на колено, положив на него подбородок, а саму руку свесив, и спокойно наблюдает за попытками Чимина, которые постепенно приводят к результату.

Проходит минут двадцать, и терпения Чон так и не теряет. Это не та вещь, из-за которой он бы разрывался желанием, поэтому прикрывает веки, стоит Чимину аккуратно и медленно отодвинуть пальцы от карточного дома, чтобы не дай Бог «сломать» его. Чонгук не глядит на получившееся строение. Конечно, вышло немного криво, карты вперемешку стоят рубашками наружу и вовнутрь, но рушить этот карточный дом нет никакого желания. Не он его строил. Он не в праве этого делать, поэтому продолжает неподвижно сидеть с закрытыми глазами, слыша от Чимина тихое:

— Спасибо за твою безмерную помощь, — сарказм. И почему он говорит шёпотом? Чонгук беззвучно усмехается воцарившей в просторной гостиной тишине.

На самом деле, ещё ни один карточный дом не был настолько прекрасен, как этот. Настолько, что его не хотелось разрушать.

***

Он морально опустошён. В груди уже на протяжении нескольких часов царит неприятное ощущение усталости, но парень сегодня ничем таким не занимался. Не было какой-то физической нагрузки, да и не двигался он сегодня практически. Но тогда почему лежит на кровати третий час подряд, ощущая себя так, словно долгое время тягал гири? Хосок задаётся этим вопросом уже долгие годы, но не может выбраться из данного состояния.

Очень часто случается так, что твоё моральное состояние и желание чем-либо заниматься зависят от окружающей тебя обстановки. Комнату Хосока визуально сжимает темнота, холод, сквозящий из приоткрытого окна, мягко плывёт по паркету, который скрипит вот уже три года. В коридоре не горит свет, потому что лампочка вновь перегорела. Хосок научился их менять в десять лет, ведь его отец был не в состоянии этого сделать. Приходя после работы не в самом трезвом состоянии, его единственной целью было доползти до кровати, а целью Чона-младшего дать знать о его существовании в виде уборки дома и помощи отцу в отходняке.

Хосок по природе своей не является эгоистом и на жизнь свою особо не жалуется. Он привык внушать себе тот факт, что его существование могло быть в разы хуже, но… Он не может ничего поделать с фактом своего угнетённого состояния. Живя в подобной обстановке, потихоньку начинаешь пропитываться негативом, чего Чон так старательно избегает и пока успешно. Есть… Есть кое-что, вытягивающее его из этого.

Темнота рассыпается перед ярким светом экрана телефона, который коротко вибрирует. Хосок чрезмерно резко подрывается на локтях, потянувшись рукой к гаджету, и видит сообщение:

«Я чего-то хочу».

Чон невольно улыбается, приседая на кровати, чтобы ответить Юнги:

«Уже поздно. Чего ты хочешь?»

Ответ не заставляет себя ждать:

«Чего-то сладкого. Здесь кормят какой-то херней, я уверен, они еду готовят из трупов волков».

От данного выражения любой аппетит пропадёт к чёрту. Хорошо, что Хосок не голоден, да и на данное высказывание он лишь пускает смешок:

«Вам же не дают никаких сладостей, да?»

Не то чтобы не знал, просто разговор хочется растянуть. Юнги пишет:

«Ты сейчас сильно занят?»

«К чему это?»

«Я хочу шоколад».

Хосок смеётся. Его уголки губ растягиваются, он резко падает на кровать, вновь принимая лежачее положение и пишет:

«Желания — это хорошо. Помогают стремиться к цели».

Юнги игнорирует это сообщение, присылая:

«Так что насчёт шоколадки?»

Хосок смеётся, печатая:

«А что насчёт шоколадки? Оставь шоколадку в покое, у неё и без тебя проблем хватает».

А сам уже принимается вставать с кровати, чтобы найти в гардеробе подходящую одежду. Хосок из тех людей, которые эмоционально зависят от других, ему требуется увидеть дорогого человека счастливым, дабы планка его собственного настроения повысилась. На его губах мелькает улыбка, а скука забивается куда-то в угол под напором хозяина.
Смысл бороться со своими чувствами, когда без них тебе куда хуже, чем с их присутствием.

***

Одно слово — спокойствие. Умиротворение живёт в каждом углу. Чимину нравится находиться здесь, на краю города, особенно тогда, когда прохладный ветер обдувает лицо, которое Пак, сидя на скамейке, подставляет яркому солнцу. До ушей доносятся птичьи трели, запахи зелени, стрекотание насекомых, журчание реки. Чимин прикрывает веки, погружаясь в звуки, в ощущения, пропуская в себя, под кожу, и глотает свежий воздух, тут же растянув губы в улыбку. Всё же отношение к природе у него особенное. Правда и данное мгновение прерывается, когда Пак слышит хлопок двери.

Молодой парень, лет двадцати пяти, выходит на улицу, параллельно щёлкая зажигалкой, и только после этого обращает внимание на Чимина. Последний спокойно смотрит в ответ. Молчание затягивается.

— О, — коротко выдаёт парень. — Это же ты тогда вдарил Чонгуку, да? — он уверен в этом. Пак подыгрывает, вспоминая:

— А, ты тогда был рядом с ним. Ты…

— Намджун. Ким Намджун, — представляется парень, весьма приветливо улыбнувшись. Чимин же прокручивает у себя в голове прошедший момент, свидетелем которого стал этот Намджун, и сжато улыбается в ответ:

— Чимин. Пак Чимин.

— Будем знакомы, — спасибо Киму за то, что тот не упоминает об увиденном… — Так ты его парень? — накаркал.

Чимин слегка напрягается. Даже не из-за самого вопроса, а потому что ответа на него не знает.

— Честно? — Пак на секунду отводит взгляд. — Не имею ни малейшего понятия, — честно говорит. Намджун внимательно смотрит на Чимина, изучая его и приходя к каким-то своим выводам, которые, само собой, не озвучивает. Он поддерживает непринуждённость в разговоре:

— Я раньше о тебе не слышал. Вы не так давно знакомы? — интересуется, на что Пак отвечает вопросом на вопрос:

— А вы, так понимаю, давно? — без единого укора бросает, будто просто ожидает подтверждения.

— Несколько лет есть, — Намджун вздёргивает плечами «вверх-вниз». — Правда это вообще ничего не даёт.

Да. Чимин, кажется, может понять почему. Но кое-что ему всё же любопытно:

— Вы… — пытается подобрать слова. — Что-то типа друзей?

Звучит глупо, да. Они оба это понимают, что подтверждает слабый смех Кима, который не раз слышал это из уст других людей. Даже сам Чонгук это говорит, но Намджун не настолько глуп, чтобы верить в это полностью. Он знает Чона. А Чимин явно нет. Точнее, нижней части айсберга, самой большой и неприятно-антрацитовой.

— Я бы так точно не сказал, — качает головой Ким, на что Пак лишь сжимает губы с неким пониманием. После Хосока Намджун лишь подтвердил тот факт, что настоящая дружеская связь с кем-либо у Чонгука отсутствует, и вряд ли он страдает из-за этого.

— Ты же его ждёшь? — смекает Ким, не давая Чимину шанса на ответ. — Он вроде в душе, так что я могу сказать, что ты здесь, — предлагает. Пак же открывает рот, собираясь ответить отказом:

— Нет, я… — а бить-то нечем.

— Понял, — Намджун пускает смешок, махнув на Пака ладонью, и тушит сигарету, которой так и не коснулся, пяткой. — Скоро буду, — кидает, шутливо отсалютовав напоследок. Чимин больше ничего не говорит в ответ. На секунду, конечно, задумывается над тем, чтобы дать дёру, так как желания видеть довольство на лице Чонгука нет, но…

Главное противоречие заключается в том, что именно его хочется видеть настолько, что Пак ощущает удары сердца в висках.

Намджун пялится в экран телефона, прижимаясь спиной к холодной стене до тех пор, пока дверь душевой не открывается и оттуда не показывается расслабленная физиономия красноволосого парня. Его волосы ещё слегка влажные после душа, но вид его сам по себе приведён в полный порядок. Он переносит вес на одну ногу, вторую чуть вытянув вбок, и поправляет ремень на плече. Его белый атласный кардиган с большими чёрными ромбами прекрасно сочетается с тёмно-бордовой рубашкой. На обоих ушах покачиваются короткие серьги-цепочки с золотистыми сердечками на конце. Его нестандартный стиль в одежде всегда поражал Намджуна.

— Меня ждёшь? — игриво интересуется Чон, улыбаясь. Кима как с неба сбрасывают. Вида он, конечно, не подаёт.

— Если бы, — коротко отвечает. — Тебя кое-кто другой ждёт, — не называет имени, зная, что фокусник и без этого поймёт. Он на секунду округляет губы в форме «о», каким жестом пользуется, когда выказывает приятное, но слабое удивление, и произносит:

— Ты познакомился поближе с Чимином? — провоцирует. Не нравится тот факт, что Намджун с ним контактировал. Впрочем, не важно. Не это интересует Кима. Последний внимательно всматривается в черты лица Чонгука, пытаясь понять мотив данного поступка, в ходе чего вдруг говорит:

— Я часто встречал такие типы людей. Дай угадаю, у него скверный характер и манеры, он незрелый, беспардонный и наглый. Не умеет одеваться и не умеет себя вести, ни малейшего понятия об этикете и ни грамма профессионализма, — Намджун перечисляет спокойно. У него нет личной неприязни к Чимину. — Тебе он серьёзно нравится? — вот главный вопрос.

— М-м? — вопросительно мычит Чонгук, наконец полностью отдав своё внимание Киму. — Тебя это взволнует?

— Ты этого не отрицаешь? — столько вопросов и мизерное количество ответов. — Это как минимум странно. Чего ты хочешь от Чимина? Не думаю, что ты бы столько времени тратил на какую-то «игрушку», да и так медленно следил за развитием его отношения к тебе. На тебя не похоже, — Намджуна даже пугает это. Чонгуку правда нравится Пак? Почему? Что в нём такого?

— Правда? — красноволосый не даёт ответов.

Довольно немногие люди в окружении Намджуна имеют определённую цель. Всех их можно было бы записать в книге как «отрицательных персонажей» и Чонгук занял бы там место посередине. Он не хороший, но и не плохой. Его намерения ограничиваются локальными масштабами, не сводясь к банальному захвату мира, желанию иметь много денег и быть главой мафии. Он мечтает только о битвах с сильными противниками и даже готов отпустить своего врага, если видит в нём потенциал для развития. Впрочем, иногда его желание убивать берёт верх над здравым смыслом и тогда ему лучше под руку не попадаться. Он часто действует под влиянием своих прихотей. Даже если хочешь заставить его сделать что-то, он не сделает. Чонгук отчаянный, вернее, немного безумный — любит себя увечить и рад этому. Но… Дело даже не в этом.

Чон не интересуется слабыми в физическом и моральном плане людьми. Обычно он даже в их сторону не смотрит, вероятно, глядя на них сверху вниз. Они бы не нашли точку соприкосновения с Намджуном, будь последний слаб в первом, либо втором смысле. Это Ким прекрасно понял после ситуации с глазами. Один, полный разочарования и надменности взгляд Чонгука дал понять, что если Намджун сломается, то может забыть имя старого знакомого навсегда.

И, в связи со всеми вышеперечисленными фактами, у Кима возникает два вопроса: что на уме у Чонгука и каковы будут последствия?

— У тебя есть какой-то план относительно Чимина? — строит догадки Намджун, даже заранее зная об их бессмысленности. Чонгук в ответ продолжает непринуждённо улыбаться:

— Нет, у меня его нет, — и неизвестно, сколько искренности в данных словах. — Если ты составишь план, жизнь обязательно развернёт всё в обратную сторону и судьба будет потихоньку меняться. Так что самый лучший план — тот, которого нет, — подытоживает Чонгук, плавно двинувшись в сторону выхода. — Если плана нет, значит он не сорвётся, и не будет иметь никакого значения, убей ты кого или предай родину.

Намджун хмурит брови, смотря в спину удаляющемуся парню.
Который вновь оставил его без ответов.