По швам

Чем больше эмоций подавлять, тем больше они разгораются.
Такова людская природа, ты так не считаешь?

Чимин уже никому ничего нового не скажет, но тревожность так его и не покидает. Выходной день. И погода за окном соответствует его внутреннему состоянию — такая же пасмурная. Дождя нет, но и солнца тоже, а вообще хотелось бы. Намного приятнее просыпаться, если за окном лучи освещают землю, либо же проливной дождь стучит по крышам домов. Пак рад любому из этих двух вариантов. Но если нет ни того, ни другого, то это уже способствует херовому настрою, который удаётся поднять чёрной пушистой кошке, лежащей у парня под плечом и уткнувшейся ему в шею. Чимин невольно приподнимает уголки губ, чувствуя её дыхание.

Но, помимо этого, он чувствует зуд. Неприятно и колко. Пак приподнимает одну руку, легонько дотрагиваясь до пореза с другой стороны шеи. Слегка надавливает, проводит пальцами, ощущая грубую неровность от засохшей открытой раны, оставленной Чонгуком. Стоит ещё раз обработать перекисью и мазью, да и в аптеку сходить за чем-то более практичным. Чимину не хочется, чтобы остался шрам. Порой Пак задумывался, какой Чон в быту? Как просыпается без всей этой одежды или макияжа, с взлохмаченными волосами, лёжа на большой кровати в простынях. Как идёт каждый день в ванную, готовит еду и собирается. Это чрезмерно трудно представить, даже слишком, чем хотелось бы. С одной стороны Чимину хотелось бы всё это увидеть, узнать, когда начала зарождаться личность Чонгука, с какого жизненного периода и возраста, что послужило этому? Если бы Пак знал всё это, стал бы Чон более близким, а не таким далёким?

Чимин хмурится, бесцельно пялясь в потолок.

Какого чёрта он в принципе думает об этом? Почему? Что служит толчком к этим мыслям? Его интересует Чонгук? Как парень или как друг? Твою мать, оба варианта звучат так абсурдно и глупо, что Чимин начинает сомневаться в активности своего мозга. Парень. Друг. Как Чон может быть кому-то парнем? Или другом? Из него выходит дерьмовый как первый, так и второй — в этом Чимин уверен. Чонгук в принципе не из тех людей, которым хотелось бы открыть душу, поделиться собственными переживаниями, но отчего-то Паку кажется, что именно Чон спокойно примет любую услышанную информацию. Даже если ты скажешь ему, что убил человека, он, вероятно, привычно улыбнётся и спросит: «и как, понравилось?». Или что-то в этом роде. Правда не стоит отрицать тот факт, что он довольно непредсказуемый и сделает совсем не то, чего ты ожи…

— Кукушка?

Чимин вздрагивает от внезапного голоса старушки, вынырнув из собственных мыслей. Тушь резко поднимает голову, сонными глазами уставившись на женщину, которая приподнимает уголки губ:

— К тебе пришли.

— Юнги? — уточняет Пак, слегка нахмурив брови. Сразу же приподнимается на локтях, принимая сидячее положение, и из-под чёлки глядит на старушку. Та кивает:

— Да, он сейчас в гостиной, так что собирайся побыстрее, — и скрывается за дверью, оставляя внука одного. Тот первым делом тянется за бинтами, лежащими на тумбочке. Чимин крайне не любит внезапные визиты, потому что ненавидит показывать свои руки. Тем более он не планировал встречу с Юнги, а заявляться так бесцеремонно совершенно не в его стиле.

Пак отточенными движениями перебинтовывает руки, после чего накидывает наверх футболку с короткими рукавами. Треплет Тушь за ушком и выходит в гостиную, где за столом спокойно сидит Юнги. Он улыбается, заметив друга, но не успевает ничего сказать, как бабушка интересуется:

— Будете есть?

— Да, — отвечает Мин.

— Нет, — отвечает Пак одновременно с другом, на которого теперь косится с ещё большим подозрением, ибо тот обычно отказывался от еды. Хотя как сказать «обычно». Всегда. Что с ним не так?..

— Отлично, кимчи? — предлагает старушка, перескакивая взглядом с двух парней, чьи ответы вновь разнятся:

— Да.

— Нет.

Чимин хмурит брови, испепеляя до ненормального довольного Юнги, которого видит таким впервые за всё время их знакомства. Бабушка наблюдает за ними и, не сдержавшись, начинает смеяться:

— Боже, ты как твой папа, — она махнула на внука ладонью, развернувшись в сторону прохода на кухню. — У него тоже всегда первое слово было «нет», а потом я ему ещё раз предлагала, и он соглашался, — не прекращает улыбаться, пока ставит чайник на плиту. Начинает ходить туда-сюда, заваривая чай и параллельно доставая кимчи. Чимин в это время закатывает глаза, едва заметно шевеля губами и считая цифры. Юнги это замечает, оттого смотрит на друга снизу вверх, так неправильно наивно интересуясь:

— Что ты там отсчитываешь?

Пак кидает на него нечитаемый взгляд, прошипев:

— Твои последние мгновения, — ещё раз закатывает глаза до одних лишь белков, после чего с обречением вздыхает, присаживаясь на стул. Подпирает рукой щёку, в то время как за спиной раздаётся пронзительное мяуканье животного, потерявшего своего хозяина. Чимин чувствует, как Тушь трётся о его ноги, поэтому сажает её к себе на колени, опять приняв прежнее положение. Подпирает щёку, знаете, таким заебавшимся взглядом смотря на Юнги, у которого, наоборот, настроение прекрасное. Знаете почему? — С какого хера ты решил напиться? — спрашивает Пак, не сводя взгляда с Мина. Бабушка всё ещё хлопочет на кухне, и теперь Чимин понимает, что на отрицательный ответ про еду она не обратит внимания. Придётся есть.

Юнги прекращает улыбаться, слишком трезвым для нетрезвого человека взглядом смотря на Чимина, и неопределённо ведёт плечами, облокачиваясь на спинку стула. Пак не меняет своего положения, скептически изгибая брови. И да, видеть бы вам его лицо, на котором большими такими буквами написано: «Ты ёбу дал?».
Теперь уже пришла очередь Юнги закатывать глаза. Он протяжно мычит:

— Ой, Боже, ты не лучше, — внезапно заявляет. — Чтобы избавиться от вида больного и явиться в колледж, не вызвав ни у кого сердечного приступа, тебе потребуются, по крайней мере, шпатель и ведро цементобетона, иначе преподы решат, что из местного цирка уродцев сбежал главный экспонат, — кривит губы, отвечая Чимину той же монетой. Тот даже чуть было не усмехается, но давит в себе улыбку, принимая более серьёзный вид:

— Ты это из-за матери? — пытается угадать. — Неужели опять из-за бизнеса?

— Вот пообщаешься со всеми этими людьми в смокингах из соседнего города за воскресным ланчем, на который тебя притащила мать, тогда и поговорим, — выражение бледного лица красочно передаёт все степени угнетённости. Юнги говорит со слегка саркастичной интонацией, но вид его громко кричит об обратном. Он заебался. — Особенно после того, как на тебя будут пялиться множество хищных глаз, а ещё какой-нибудь богатенький наследник, то бишь приспешник Сатаны на соседнем стуле, на протяжении двух часов будет пытаться макнуть тебя рожей прямо в салат, — недовольно фыркает, отводя взгляд в сторону. Слегка запрокидывает голову, бесцельно пялясь в потолок уставшим взглядом с полопавшимися сосудами. Тогда Чимин понимает окончательно: у Юнги проблемы. Причём не те, на которые можно махнуть рукой, и посмеяться. Пак складывает руки на столе, пока Тушь сворачивается в комочек у него на коленях, и пытается узнать о корне проблемы:

— Какова главная причина твоего нежелания владеть бизнесом?

Мин небрежно ведёт плечом:

— Я не собираюсь тратить свою жизнь на то, чем заниматься ненавижу больше всего. Учиться бизнесу и менеджменту, владеть компанией, двадцать пять на восемь проводить в кабинете ебучей многоэтажки, — возвращает голову в былое положение, неприятно усмехнувшись. — Бороться с конкурентами, регулировать прибыль и все затраты, а ради чего? — щурится, с непониманием смотря на Чимина, словно хочет увидеть в его глазах ответ. — Ради денег? Прожечь свою жизнь ради них? — качает головой, нервно скользнув языком по губам. — Нет уж, — пускает смешок. — Извините, я на это не подписывался. Офисы, документы, брак по расчёту, что не дай Бог, — хмыкает, после чего икает, начиная потирать лицо ладонью.

Чимин некоторое время молча наблюдает за другом, спрашивая:

— Чего ты тогда хочешь?

— Мм? — вопросительно мычит Мин, взглянув на парня.

— Я имею в виду, чем бы ты хотел заниматься. Как ты в принципе представляешь свою будущую жизнь? — Пак никогда не задавал этому парню таких вопросов. Чимин не знает, что предполагал получить в качестве ответа, но явно не это:

— С двумя детьми, собакой, женой и любимой работой, — негромко смеётся под удивлённый взгляд Пака. — А ты думал, я скажу что-то вроде «буду татуировщиком» или «буду путешествовать до самой старости и никто мне не нужен», так? — догадывается, а Чимин жмёт плечами, ничего на это не отвечая. На секунду задумывается над чем-то своим, вскоре говоря:

— Довольно примитивные желания, — без упрёка произносит, да и Юнги реагирует нормально:

— Каждому своё, — а после возвращается к прежней теме. — Но, как ты видишь, — руками указывает на свою физиономию, — я сижу тут перед тобой слегка нетрезвый и не особо похож на любящую домохозяйку, — а после делает вид, словно держит в руке рюмку, делая тост. — В общем, как говорится, пришла весна и всех разбила по парам, а меня просто разбила, — замолкает, когда в гостиную входит бабушка с двумя кружками чая. Она быстро передвигается, приговаривая:

— Вот и всё готово, — ставит посуду, а после вновь спешит на кухню за сахаром и ложками. Парни наблюдают за её передвижениями, не успевая понять, как всё оказывается на столе. Чай. Кимчи. И две тарелки с рисом и соусом карри. Откуда она вообще его взяла?

— Святая женщина, — шёпотом кидает Юнги свою привычную фразу, и Чимин усмехается. С этим нельзя не согласиться. Они благодарят бабушку за еду, после чего Пак принимается ковырять вилкой рис, внезапно, даже слишком, уходя в себя. Его взгляд приобретает некую пустоту, а брови сходятся на переносице. Мин в это время предлагает парню сходить прогуляться, но, заметив, что тот уплыл глубоко в себя, щёлкает пальцами у Чимина под носом. — Хэй, вернись на родину.

Пак ещё сильнее хмурит брови, ладонью скользнув по ране на шее, которая закрыта большим пластырем:

— Странно, — пялится куда-то в тарелку. — Я забыл.

Юнги с притворным пониманием кивает:

— Не скажу, что это нечто новенькое, но что на этот раз? — Мин привык к хреновой памяти Чимина и к тому, что тот часто забывает о каких-то вещах, порой даже очень значительных, но в этот раз Юнги и вправду выпадает из себя, когда Пак отвечает:

— Не помню, как мы познакомились.

***

Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам.

Чонгук убедился в правдивости этой фразы ещё много лет назад, когда ему было лет десять или одиннадцать, да впрочем и не важно это сейчас, когда он на пути к разгадке. Ему не шибко хочется думать о своей неудаче — точнее, о том, как он отыскал не того преступника. Не то чтобы его это сильно волновало, но вот, похоже, Намджун только об этом и может думать. Наверняка, голоса в голове его замучили. Чонгуку это не особо нравится, поэтому он рушит вечернюю тишину:

— Вновь застрял в своём Аду? — без улыбки смотрит на Кима, который резко поднимает голову, врезаясь взглядом в старого знакомого. Тот равнодушно смотрит на Кима, продолжая: — Впрочем, мне всё равно, — не скрывает своего наплевательского отношения. Намджун закатывает глаза, хотя он сильно раздражён, впоследствие чего следующие слова непроизвольно вырываются:

— Тебе плевать, что ты убил и вырезал глаза у абсолютно невинного человека? — передёргивает плечами, презренным взглядом уставившись на Чонгука. Тот приподнимает уголки губ, отвечая на зрительный контакт:

— Попрошу заметить, что тебе надо было вырезать глаза. Я лишь сделал это вместо тебя, — вносит поправки в слова Намджуна, который слегка повышает голос:

— Это. Неважно, — жёстко выговаривает.

Лёгкий вечерний воздух одаряет кожу лица, и она слегка покалывает от морозца. В горах никогда не бывает жарко. Ветер всегда присутствует, да и холод тоже. Солнце стремительно скрывается за горизонтом, но до тех пор оно накрывает город оранжевыми лучами, а небо раскрашивает в тёплые цвета. Чонгук отворачивается от Намджуна, бросив напоследок:

— Это печально, да, но нет смысла убиваться из-за того, что уже совершено.

Он говорит правду. Но Ким всё равно недовольно фыркает себе под нос, не желая признавать правоту парня. Чёрт. Да. Нет смысла, но они убили совершенно невинного человека. У него была семья? Друзья? Знакомые? Как они теперь? А всё из-за нелепой ошибки. Твою мать.

Чонгук делает шаги в сторону частного дома, довольно старого, с обваленным забором. И который находится на краю города, в лесу. Что ж. Он явно хорошо заныкался, потому что у этого здания даже номера своего нет. Чон поднимается по ступенькам к порогу, заметив, что звонок здесь отсутствует, поэтому стучит три раза костяшками пальцев по двери. Ждёт. Слышит за дверью кряхтение и копошение.

— Да? — приятный, но слегка грубоватый голос встречает Чонгука прямо с порога. Перед ним стоит мужчина с аккуратно подстриженной бородой, убранными волосами и во вполне себе приятной одежде. Чон доброжелательно улыбается, говоря:

— Простите, что прерываю Вас, но я бы хотел обсудить одно дело, — уклончиво говорит, и мужчина хмурится, не понимая, что этот парень имеет в виду. Только вот красноволосый ловко проскальзывает в дом, бросив: — Это по поводу совершённых Вами убийств, — без принуждения растягивает губы, медленными шагами идя вдоль коридора. Мужчина позади с ледяным спокойствием закрывает дверь, не поддаваясь панике.

— Не понимаю, о чём Вы говорите, — принимает правила игры. Он следует за Чонгуком, который пальцами толкает двери просторной гостиной, входя в неё и параллельно говоря:

— Меня не волнует то, что Вы сделали, и сдавать я Вас никому не собираюсь, — сразу оповещает Чон, хотя знает, что мужчина ему не поверит. — Мне это не выгодно, да и не интересно, — осматривает мебель и старинный антиквариат в помещении, кончиками пальцев порой затрагивая предметы. Мужчина не подаёт виду, всё ещё стоя на пороге гостиной:

— Тогда зачем пришли? — решает не отрицать свою причастность, довольно равнодушным взглядом врезаясь в спину Чонгука, который в этот момент осматривает фотографию в рамке.

— Обсудить причину, по которой Вы это делали, — спокойно говорит красноволосый, продолжая осматривать предметы, но останавливается у одной из полок в шкафу, слыша за спиной:

— Думаю, это надолго. Я заварю чай, — мужчина не дожидается ответа, направившись в сторону кухни. Слишком внезапный поворот событий. Такого он явно не ожидал, но не позволяет эмоциям взять верх. Он переступает порог светлой кухни, включая электрический чайник, а сам вытаскивает из ящика острый нож, положив его на столешницу. Одним человеком больше, одним человеком меньше. Не имеет значения. Особенно, когда этот человек знает о совершённых преступлениях. Как этот парень вообще догадался? Даже полиция не смогла выйти на него, потому что он никогда не оставлял улики на месте убийства. Сраный гадёныш.

Чайник кипит, поэтому мужчина наливает его в две кружки, кинув в них чайный пакетик. Нож прячет под манжет, поворачивая руку так, чтобы ничего не было заметно и берёт посуду, направившись в гостиную. Видит, что Чонгук всё ещё не сдвинулся с места, стоя спиной к проходу, поэтому мужчина присаживается на диван. Ставит кружки, а нож прячет под подушку рядом. С прежним равнодушием спрашивает:

— Вы хотите знать причину? — уточняет, но Чон отрицает это:

— Не совсем, — его пальцы сжимают стопку полароидных фотографий, которые он просматривает с равнодушием, после чего незаметно для мужчины забирает их с полки. Вновь улыбается, наконец поворачиваясь лицом к собеседнику. — Мне всего лишь надо знать имя того, кто стоит за этим, — поясняет Чонгук, но, видя хмурое лицо мужчины, продолжает: — Не думаю, что Вам было бы выгодно убивать людей за просто так.

— Думаешь, я наёмный убийца? — он резко переходит на неформальное общение, что не особо нравится Чону, который решает не уточнять:

— Если Вам так удобно.

— Ты ошибаешься, — отрицает мужчина, делая глоток чая. Вибрация. Чонгук спокойно вытаскивает телефон из кармана, читая присланное сообщение, и с фальшивым сожалением вздыхает:

— Похоже, у меня появились дела.

— Уже уходите? — с такой же наигранной вежливостью интересуется мужчина, но кончики губ начинают подрагивать, когда Чон делает шаги в его сторону, опасно улыбнувшись:

— Ну что Вы?..

…Бесконечная насмешка в походке Чонгука всегда пугала больше всего. Она предвещала неизбежную трагедию, от которой у тебя нет шансов скрыться. Чон выказывает своё превосходство, пока стоит рядом с лежащим мужчиной, крутя в руке стопку маленьких фотографий. Тишина в старом доме исчезает на каждые несколько секунд, когда из горла вырывается хриплый вздох. Мужчина давится кровью, не имея возможности встать. Он ранен не настолько, чтобы умереть сразу. Лишь конечности тела прикованы кинжалами к полу, принося нестерпимую боль каждой клетке организма. Мужчина старается делать как можно меньше движений, ведь каждое из них приносит боль.

— Все любят загадки, верно? — Чонгук мягко склоняется, наблюдая за текущей из уголка губ кровью. — Скажи… Сколько кинжалов в тебя попало? — плюёт на формальность. — Если отгадаешь, я отпущу тебя, — Чон медленно проводит ногтем по рукоятке острия, легонько надавив и вызвав гортанный стон из горла мужчины.

— С… Семь, — его голос дрожит от страха и боли, потому что ножи внутри, легонько пружиня, пилят изнутри. В ответе же он уверен — не так-то сложно сосчитать, когда каждая рана горит огнём и зудит.

— Хм… — Чон отклоняется и прикладывает палец к губам, он задумчиво склоняет голову и едва заметно мажет языком по ногтю, немного сгибая фалангу. Ещё один кинжал, повинуясь этому незначительному движению, быстро и резко бьёт мужчину точно в грудь, лишая сознания раз и навсегда. — Извини, их было восемь, — пожимает плечами красноволосый и улыбается, одним лёгким движением вскинув фотографии над телом мужчины. Они медленно оседают на ковёр, либо же прямо на него, являя взору изображения избитых голых женщин, каждая из которых подписана чёрным маркером. — Как жаль, — без доли сожаления роняет Чонгук, покидая пропитанную кровью гостиную. Он получил информацию, хоть и не совсем мирным путём, как планировал заранее.

По крайней мере сейчас, после увиденного, он уж точно об этом не жалеет.

***

Тихо. В коридоре стоит полумрак, и лишь изредка мимо может пройти медсестра, чтобы отнести какие-нибудь документы. Пациентов очень мало, на этом этаже всего лишь три человека. Чимин стоит у автомата с напитками, дожидаясь своего кофе, когда слышит до боли знакомый стук каблуков. Самовнушение — сильная вещь, поэтому Пак уверен, что боль в ране на шее лишь иллюзия. И это злит. Злит тот факт, что приход этого человека способен на такое. Чимин нервно скользит языком по губам, когда Чонгук опирается на стену, сложив руки на груди, и нарушает повисшую между ними тишину:

— Ты сказал, Хосок сломал себе ногу, — начинает чуть издалека. Пак не смотрит в сторону Чона, отчего-то не желает даже слегка глянуть на него, придавая голосу ровный тон:

— Не совсем, — наблюдает за тем, как струя кофе льётся в стаканчик. Чон изгибает бровь:

— Не совсем? — добивается ответа. Чимин с фальшивой простотой пожимает плечами, отвечая как ни в чём не бывало:

— Юнги вывихнул руку, — а после добавляет: — Я соврал.

На какое-то время между ними вновь воцаряет тишина. Красноволосый анализирует состояние и поведение Пака, приходя к выводу, что тот чем-то недоволен. Из него ответы приходится тащить клещами.

— Как так случилось? — задаёт вопрос Чонгук, получая в обратную следующее:

— Тебе разве интересно? — воу, видимо, Чимин и правда сегодня довольно агрессивно настроен. Это он так с самого утра или просто с появлением Чона в мозгу перемкнуло? Тогда почему позвал?

— Не то чтобы, — красноволосый не скрывает своего равнодушного отношения, но Пак заранее знал это, поэтому он всё равно говорит:

— Он решил мне показать площадку для скейтборда. Мы там впервые встретились, — и опять недоговаривает, поэтому Чонгуку приходится вновь шевелить языком:

— Для чего?

— Я забыл, как мы познакомились, — отвечает Чимин без какого-то подтекста или скрытого смысла, не видя в этом ничего странного, но Чон, наоборот, делает жирную заметку у себя в голове по поводу этого.

— И зачем ты меня позвал? — какой это по счёту вопрос со стороны Чонгука?

— Не знаю, — Пак отвечает без каких-либо эмоций. Не забирает стаканчик кофе, хотя уже всё готово.

— Почему соврал? — продолжает Чон, но отдачи никакой не получает.

— Не знаю.

— Что, хотел меня увидеть? — красноволосый бы в иной ситуации привычно улыбнулся, но только не когда в ответ слышит:

— Не знаю, — и, хвала Богам, Пак продолжает, хоть и с большим количеством яда в голосе: — Не знаю, кем нужно быть, чтобы хотеть тебя увидеть, — наконец, забирает стаканчик кофе, грея об него руки.

— Тобой, — коротко отвечает Чонгук, растянув губы в улыбку, и продолжает наблюдать за Чимином, который на зрительный контакт не отвечает, но видно, как его брови нервно дёргаются.

— Беру свои вчерашние слова обратно — ты отвратительный человек и невероятно самовлюблённый манипулятор, — Пак слегка повышает голос, не сдержавшись и посмотрев на Чона. Последний остаётся чересчур довольным, когда уточняет:

— Ты мне это сейчас в достоинства приписал или в недостатки?

— В диагноз, — фыркает Чимин, открыто смотря в глаза Чонгуку. — Ты ведь хотел убить меня.

Резко. Слишком резко меняет тему, не заботясь о том, что их может кто-то услышать. Паку сейчас абсолютно наплевать, ведь рана на шее жжётся, а причина её появления сейчас стоит рядом, приподняв один уголок выше второго:

— Ты напуган? Тогда ты таким не казался, — напоминает, но Чимин отвечает довольно уверенно:

— Я не боюсь, — хочет продолжить, только вот Чонгук перебивает:

— Что уже ненормальная реакция для человека, которому лезвием по коже шеи прошлись, — открыто давит на Пака. Тот хмурит брови, игнорируя слова парня:

— Ты хотел убить меня? — эта мысль не давала покоя длительное время. Чимин засыпал с ней и просыпался, ища логическое объяснение поступку Чонгука. Зачем. Он. Порезал. Чимина? В чём причина? Просто так, ради развлечения? Хотел заставить Пака бояться? Хорошо, в колледже у Чимина состояние было дерьмовое, он не хотел даже думать об этом, но сейчас, на трезвую голову и доводов больше.

— Чего? Я не хочу тебя убивать, — спокойно отвечает Чонгук сначала без намёка на улыбку, но и та не заставляет себя ждать. Чон отрывается от стены, сделав шаг в сторону Чимина. Тот наоборот — отходит назад. — Что я без тебя буду делать? Уеду из этого города, потреплю нервы старым знакомым? — делает акцент на последнем слове. — Вернусь в цирк? Не-ет, — плавно тянет, слегка наклоняясь и упираясь руками в стену по обе стороны от головы Чимина. — Боюсь, такие планы у меня на ближайшее время точно отсутствуют.

Улыбка.

Красные волосы при столь тёмном освещении кажутся бордовыми, они слегка падают на глаза, но сверкающие радужки от чужого взгляда всё равно не прячут. Серьги чуть поблёскивают на свету, а кончик языка выглядывает из одного уголка рта, плывя к другому, и вновь скрывается за улыбкой. Чонгук слишком близко. Недостаточно для более тесного контакта, но достаточно для того, чтобы Чимин невольно задержал дыхание, самовольно перекрыл путь к воздуху и теперь держит взгляд опущенным, не решаясь поднимать его выше шеи Чона. Не даёт ситуации манипулировать эмоциями, поэтому открывает рот, выдавливая из себя:

— Ты всегда бросаешься словами. Ты лжец, — пробует это слово на языке, смакует его, чувствуя неприятный привкус. Это вызывает горечь. Лжец. Чонгук лжец.

Красноволосый наблюдает за эмоциями Чимина, за тем, как тот держит взгляд опущенным, плавно, с открытой насмешкой утверждая:

— Чимин-и, что ты, я бросаюсь исключительно ножами. К словам у меня куда более бережное отношение, — эти предложения не вызывают в душе Пака ужас, но вынуждают отложить их на отдельную полочку в голове. Ужас-то вызывает абсолютно другое. Ужас вызывает то, что Чимин ощущает, как ноги сводит, а кончики пальцев покалывает, словно от слабых ударов тока. Пак сжимает губы, сейчас больше походя на трупа, чем на здорового прямоходящего. Но он знает, что Чонгук не сводит с него взгляда, цепляя каждое движение невидимыми длинными когтями. Он похож на кошку. Ты можешь гладить и ласкать её сколько угодно, но не забывай, что лишь она позволяет тебе это делать.

— Это тоже ложь, — бросает Чимин в тон красноволосому. — Ты пропитан ею, — Пак лишь констатирует факт, сам понятия не имея, что испытывает от собственных слов. Он бесцельно пялится в шею парня, который пускает смешок, опустив руки и встав прямо.

— Как глупо и до странности забавно, — Чонгук продолжает улыбаться, с наигранной задумчивостью отведя взгляд: — Ты называешь меня лжецом, хотя сам являешься таковым, — плавно тянет Чон, будто бы всего лишь напоминает об этом незначительном факте. Чимин шире раскрывает глаза, уставившись на скрытые под одеждой ключицы Чонгука:

— Что?

— Лишь недавно ты так яро утверждал, что я «не плохой человек», — пускает смешок, больше похожий на насмешку. — Но стоит мне сделать что-либо неправильное по мнению людей или ужасное, ты тут же поменяешь своё мнение, не так ли? Твой уверенный взгляд сменит гримаса ужаса, разве не в этом вся суть?

Чимин скользит взглядом выше, порезавшись об острую улыбку на лице Чонгука. Половина его лица скрыта в темноте, поэтому лишь глаза чуть сверкают.

— В душе любого из нас идёт вечная борьба с тёмными сущностями. Вот, что такое человек, — то ли серьёзно, то ли с иронией говорит Чон. — Мы отличаемся от обычных животных хотя бы тем, что не следуем своей природе. В отличие от них, мы просто лжём и после всего этого жаждем обрести рай за холмами, — Чонгук вновь переводит взгляд на Чимина, теперь уже встречаясь с его глазами. И видит, как внимательно Пак слушает, словно… Словно он поражён этими словами. Даже не столько словами, сколько тем, что услышал их.

Чон видит свечу. И эта свеча сгорает, пытаясь сохранить огонь, но любой огонь, сколь бы мал он ни был, раздутый ветром, может превратиться в пламя.

Чонгук делает плавный перекат назад, опираясь на каблук, а потом чуть наклоняется, чтобы Чимин отдал всё своё внимание тонкой улыбке и опасному прищуру, обладатель которого приближает лицо практически вплотную:

— Видишь ли, людские сердца способны охладеть. В отличие от плоти, сердце невозможно увидеть или потрогать, и ни Бог, ни Дьявол не в силах привязать чужое сердце в истинном значении этого слова, — загадочно отводит взгляд в сторону на долю секунды, наконец окончательно отодвигаясь от Чимина, тем самым позволив тому вдохнуть полной грудью. Чонгук усмехается, когда замечает дрожь его пальцев, и сгибает руку, непонятно откуда выудив карту. Крутит её между двумя пальцами, разворачиваясь в сторону выхода. Первый стук каблуков сопровождается звуком разрезающегося воздуха от резкого движения карты и следующими словами:

— Чем больше эмоций подавлять, тем больше они разгораются. Такова людская природа, ты так не считаешь?

***

В палате царит иная атмосфера. Кажется, настроение этих двоих не подвластно серой погоде. Она не испортит улыбку Мин Юнги, не заставит Чон Хосока прекратить смотреть на этого парня так, будто он чёртово чудо света. Хосок, не забывай дышать, ладно?

Юнги сидит на кровати, его ноги накрыты одеялом, как и рука, на которой повязка. Не хочется, чтобы Чон смотрел на него, как на калеку. Правда, о чем Хосок может думать в данный момент? Только о том, как приятно наблюдать за тем, что Мин кушает, а сам сидит на краю кровати, нервно проверяя телефон. Нет звонков от Чонгука. Ничего. Это хорошо?

— Надо бы потом Чимину позвонить, чтобы он пришёл. Не хочу, чтобы он сидел дома один, — Юнги закрывает крышкой йогурт, немного задержав на нем свой задумчивый взгляд.

— С чего вдруг? — Хосок тянет руку, забирая у парня бутылочку, и Мин переводит на него свои карие глаза, нервно и обеспокоенно улыбаясь:

— Чимину в принципе нежелательно быть одному, с ним что-то не так в последнее время, — задумчиво хмурит брови, кусая внутреннюю сторону щеки. — А может, с ним всегда было что-то не в порядке, просто я не замечал, — жмёт плечами. — Он ведь довольно часто общается с Чонгуком, разве нет? — интересуется, взглянув на Хосока. Тот некоторое время смотрит парню в глаза, после чего опускает взгляд. Юнги строит теории: — Думаешь, они подружились?

Чон невольно пускает тихий смешок, коротко качнув головой:

— Не думаю, что это вообще возможно.

— Но ведь с тобой он дружит, — Мин не понимает. Тогда Хосок с тяжестью вздыхает, пытаясь собрать мысли хотя бы в кучу:

— Нет, не дружит. Да он никогда не считал меня другом, наверное, — поднимает руку, начав слегка нервно растирать шею. — Он… Сложный человек, понимаешь?

Юнги наигранно закатывает глаза, усмехнувшись:

— О, да нет, ты что, я совсем не заметил, — бросается сарказмом, и в ответ Хосок выдавливает улыбку, но слишком напряжённую. Тогда Мин становится серьёзным, понимая, что это тема довольно сильно волнует Чона. Некоторое время они молчат, а Юнги лишь дожидается слов Хосока, который в итоге бросает следующее:

— Если Чонгук и Чимин сблизились, и если Пак, не знаю, пытается понять этого красноволосого идиота, его поступки, мысли, то… — замолкает, с тяжестью выдохнув. — Я к тому, что Чимин не из тех, кто сможет справиться с таким парнем, — жмёт плечами, не зная, что ещё сказать. Разговор об этих двоих заходит в полнейший тупик за неимением фактов и полной картины, если таковая вообще существует.

Хосок немного мнётся, продолжая вертеть в руках питьевой йогурт, и откашливается, задав волнующий вопрос:

— Твоя мать всё ещё злится?

— Она больше рада, что я нашёлся, но… Всё равно это дерьмо из неё не убрать, — Юнги пускает смешок, вскинув голову, и двигается ближе к Чону, заметив его перемену в лице. Мину не хочется, чтобы он забивал свою голову тем, что думает мать. Юнги плевать. Сейчас он видит только человека, который спасает его от морального разложения. Большего для уважения и не нужно. — Ты в порядке? — Юнги задаёт вопрос, и от него Хосок хмурит брови, немного озадаченно:

— Я?

— Понятия не имею, просто мне кажется, никто особо не спрашивал о твоём состоянии, — Юнги наклоняет голову набок, внимательно изучая старые шрамы на запястье парня, который слишком часто забывает о них, поэтому спокойно снимает куртку. Мин понимает, что не должен спрашивать об этом. Не сейчас. — Так… — вновь смотрит ему в глаза, улыбаясь. — Как ты?

Хосок смотрит в ответ, немного щурясь, ведь правда думает над ответом, полагая, что нельзя говорить первое, что приходит на ум. Он чувствует себя… Отвратительно и так хорошо одновременно. Кажется, Чон надолго уходит в себя, так как даже его взгляд немного опускается. Юнги моргает, с тревогой сглатывая, и двигается ещё ближе, пытаясь перехватить пустой взгляд парня. Может, он и заявляет, что, наконец, высыпается, но его лицо говорит обратное. Мин терпит молчание. Но глаз не отводит. Правда, время идет, а реакции со стороны Хосока никакой. Он слишком часто так «уходит» в себя, и один Бог знает, что творится в этот момент в его голове. Мать Юнги заявляет, что такие, как Чон, не способны мыслить серьёзно, но женщина ошибается. Ей не доводилось видеть такое выражение лица. Юнги не понимает, почему улыбается. Он хочет удобнее сесть, поэтому ставит здоровую руку на кровать, случайно задевая пальцы парня, который резко приходит в себя от прикосновения. Он дёргает лицом, взглянув на Мина, и тут же растягивает губы в улыбку, ожидая, что Юнги уберёт ладонь. Но нет. Он продолжает пальцами гладить разбитые костяшки Хосока. Уголки губ того опускаются, улыбка пропадает, ведь Мин хмуро рассматривает его раны, которые покрылись тонкой корочкой, что можно подковырнуть и спокойно выпустить кровь наружу. Юнги боится допустить это. Он не любит кровь. Поэтому гладит. Спокойно, осторожно, не надавливая. Мельком смотрит на Чона, тут же опустив взгляд.

Хосок сам начинает растягивать губы, постоянно отворачивая голову, чтобы прекратить смотреть на парня, но в итоге сдаётся, решая не противостоять своему желанию. Он подаётся вперёд, не просит Юнги поднять лицо выше, ведь желает оставить поцелуй вовсе не на губах. Этот жест интимнее. Чон касается губами его лба, невольно глотнув аромат кожи. Мин прикрывает веки, сам немного поднимает голову, будто даёт понять, что хочет немного иначе, поэтому носом скользит по его щеке, замирая, когда выдохом обжигает его губы. Положение рук меняется. Теперь Хосок накрывает его ладонь, сжимая, а сам стискивает зубы, когда понимает, что с желанием поцеловать Юнги появляется тяжесть в груди. Парень остаётся в напряженном отстранении, пока Мин мягко чмокает его в губы, мило улыбнувшись, ведь не отстраняется. Чон не может игнорировать. Он улыбается в ответ, накрывая его губы своими. Целует. Осторожно. Чувствует, как Юнги цепляется за его футболку, слабо сжимая пальцами тёмную ткань. Вторую руку продолжает сдерживать парень. Он сжимает плечо Мина, слегка углубляя поцелуй, ведь постепенно желание возрастает.

Конец.
Всему теперь конец.