По швам

Ты всегда вызываешь в людях ненависть, чтобы они задумывались только о твоих мотивах и целях,
но не тебе самом.

Чимин чувствует себя по-настоящему омерзительно. Таблетки не помогают, точнее, та дозировка, которую ему подтвердил врач в последний приём. Возможно, Паку стоит снова обратиться к нему, чтобы… Увеличили дозу. От одной этой мысли бросает в жар. Озноб бьёт по организму. Половину ночи, а то и меньше, (учитывая, во сколько он вернулся) Чимин провалялся без сна, вздрагивая от каждого шороха и шума за окном. Паранойя. Тревожность. Всё в купе вызывает дичайший стресс, особенно после того ночного звонка.

И в данный момент ему не удаётся контролировать ни собственные мысли, ни движения. Тело отказывается слушаться. Тремор рук сводит с ума. Что-то явно не так. То есть… В последнее время состояние Пака ухудшается и ухудшается, о чем он так боится рассказать бабушке. Что с ней будет, если она узнает? Скорее всего, это паранойя, мнительность, ночные галлюцинации, но как Чимину справиться с нервозностью? Какая сейчас пара? Не знает. Сколько сейчас времени? Не имеет ни малейшего понятия. День недели?

Пак шатким шагом входит в коридор третьего этажа колледжа. В кабинетах ведут занятия. Слышен негромкий гул голосов, ругань преподавателей, смех. Приглушённо. Чимин медленно, словно в замедленной съёмке, моргает, и он вроде как осознаёт, где находится и что делает, но при этом… Отсутствует. Дыхание спирает, жар образуется в лёгких и вырывается через приоткрытые сухие губы. Грудная клетка активно раздувается в попытке проглотить больше кислорода, на коже образуется изводящий зуд.

Чимин останавливается прямо посередине пустующего коридора, хмурясь. Что у него сейчас? Парень разворачивается и идёт к стенду, обвешанному всякими напоминалками, событиями и расписаниями. Пытается вспомнить, какой сегодня день. Давление в висках вызывает головную боль и сильный приступ тошноты. Накрывает влажной от пота ладонью губы, чуть вскинув голову. Веки прикрывает. Даже в темноте чувствует, как помещение кружится. Ладонь медленно скользит ниже, к шее и на этом моменте резко замирает, когда натыкается на ватку, удерживаемую пластырем…

…Сверкающие глаза напротив, слегка прикрытые мокрой красной чёлкой, бешеный поток падающих с неба капель, холод стали на шее…

…Но, несмотря на общее отвратительное состояние, Чимин фантастическим образом чувствует его приближение. Стук небольших каблуков по кафелю может принадлежать лишь одной персоне. Пак судорожно выдыхает, ругая себя за невозможность контролировать собственное состояние. Но он хотя бы может уберечь себя от ранней седины, которую даровали бы внезапные явления Чон Чонгука.

— Утро доброе, — парень становится сбоку и какое-то время молча стоит, пока Чимин пытается привести голову в порядок, но тошнота не пропадает, а дезориентация усиливается. Головная боль сводит с ума, в глазах темнеет, когда мысли о событиях прошлой ночи бьются о стенки черепа, напоминая о своём существовании…

…Резкое, в прямом смысле молниеносное движение остриём. Первое: он быстро отводит руку назад, подбросив кинжал в воздух, а ловит уже карту козырного туза. Второе: боль в шее Пак чувствует не сразу, а, если быть точнее, то понимает, что на коже образовался довольно глубокий порез лишь тогда, когда приподнял руку и цвет ладони окрасился в тёмный бордовый оттенок, падающий вместе с каплями на асфальт…

…Чимин громко втягивает воздух носом, медленно разжав влажные веки, и всего на секунду пересекается взглядом с Чоном, проронив хриплым шёпотом:

— Привет.

И сразу же отводит зрачки в сторону, якобы всматриваясь во всякие бумажки на стенде. Буквы расплываются, поэтому Пак активно моргает, понимая, что забывает, зачем вообще к нему подошёл, но не может макнуть лицом в грязь в очередной раз. И без того слишком часто проявляет слабину перед этим человеком. Чимин боится, он воспользуется слабостями Пака в нужный момент.

Чонгук продолжает стоять сбоку, держа руки сложенными на груди и испытующе наблюдая за жалкими попытками Чимина казаться занятым и собранным. Только Чон не улыбается, а, значит, состояние Пака ему вряд ли приходится по душе, причём это явно не вызвано событиями прошлой ночи. Если бы она действительно имела вес, то Чимин избегал и остерегался Чонгука всё оставшееся время.

— Что? — не выдерживает Пак, прекратив бесцельно пялиться на стенд, и поворачивает голову, руками рухнув вниз. Прямым измотанным взглядом врезается в лицо Чона, стараясь не отводить взгляда. Красноволосый со всей внимательностью пялится на Чимина, сощурив веки:

— Как твои дела? — странно слышать от него такой… Обыденный, что ли, вопрос. Но Пак правильно делает, что с подозрением косится на Чонгука, хоть моральных сил не хватает на большее. Плевать. Чон прекрасно видит, насколько у Чимина «хорошие» дела и всё равно спрашивает.

— Нормально, — Пак даёт примитивный ответ, надеясь, что этого будет достаточно, и быстро отводит взгляд, ощущая, как порез на шее начинает зудеть. Скорее, не по-настоящему, а просто от мыслей Чимина, напоминая о вчерашнем инциденте. Только сейчас Пак понимает, что ему нужно узнать расписание на сегодня.

Блять. Похер.

— Смею предположить, ты переборщил с таблетками, — Чонгук спиной прислоняется к стенду, на указательном пальце крутя карту. Не смотрит на Чимина, который, наоборот, уставился на Чона. Чёрт. А что он ожидал? По одному виду Пака понятно, что он принимает таблетки. Хотя бы банально снотворное или валерьянку.

— Жаль, а ведь ты надеялся меня увидеть без бледности и синяков под глазами, — но от сарказма Чимин не воздерживается. На эту фразу уходит много сил — на поддержание секундной ухмылки, после которой уголки губ опускаются, а лицо приобретает опустошение и усталость. Красноволосый не поднимает взгляда, перекатывая карту между пальцами:

— Ты знал, что выглядишь не очень привлекательно?

Чонгук говорит это не с целью задеть Чимина, если судить по тону голоса, просто… Просто Пак и вправду выглядит больным. Его руки каждый день перебинтованы, сегодня его лицо бледное, губы сухие, а в глазах полопались сосуды и они слезятся каждые три минуты. Залёгшие мешки и тени, так ещё и большой пластырь на шее. Чимин и правда выглядит, как человек, сошедший с ума.

Какое-то время они молчат. Пак не знает, чего Чонгук привязался… Он уже ничего не знает. Какая сейчас по счёту пара? Или хотя бы предмет? Как ни старайся, Чимин не может отыскать информацию. В сознании туманно. Ощущает себя никаким. Но почему всё равно в голове сохраняется этот режущий дискомфорт, словно что-то нагнетает, пульсацией усиливая давление на стенки черепа.

— Чего ты этим добиваешься? — устало выдыхает Пак, терпя боль. Он сейчас абсолютно не хочет открывать рот, но есть вопрос, действительно волнующий его. Хотя нет, их море. — Почему ты сейчас не находишься с Хосоком, которому тоже дерьмово? Он же твой, вроде как, друг, — под конец голос становится более сиплым.

— Думаешь, мне плевать на него? — Чонгук приподнимает уголок губы, отвечая вопросом на вопрос. Чимин, уже порядком привыкший к этому, передёргивает плечами:

— Не знаю, ты мне скажи, — некоторое время наблюдает за тем, как Чон «играется с картой», что, по сути, вообще не даёт никакого ответа, и после этого с твёрдым намерением решает разобраться. — Если тебе плевать, — начинает рвано, не совсем собрав мысли воедино, — если для тебя Хосок не является другом, — смотрит на Чонгука, с непониманием наклонив голову, — то зачем таскался с ним всё время? Зачем в принципе заводил общение? О том, что ты многое скрываешь от него, я думаю, он прекрасно знает, — Чимин произносит это не с укором, а лишь констатирует факт. — Ты хочешь остаться один?

— Не думаю, что тебе стоит пугать меня одиночеством, — Чонгук продолжает растягивать губы, своими словами давая понять, что перспектива быть одному кажется Чону очень даже привлекательной.

— Тогда почему ты всё ещё общаешься с Хосоком? — Чимин не собирался этого делать, твердил о том, что ему не до их отношений, но всё равно стоит здесь и пытается разъяснить всё. Правда, лично для себя. — Поэтому ты меня напрягаешь, — плевать, Пак всё выскажет. — С самого начала, с того грёбаного момента, когда я увидел тебя в коридоре, ты показался мне странным. Вчерашняя ночь это подтвердила, — нервно скользит языком по сухим губам, и видит, что эмоции Чонгука не меняются. Он нисколько не паникует, даже, вроде как, ещё сильнее улыбается, когда, наконец, смотрит Чимину в глаза, говоря:

— Ты не выглядел напуганным тогда, — Чон мастерски выискивает слабые места, самые малейшие, самые незаметные, и со всей силы бьёт в них. Это нечестная победа, но и ответить на подобное заявление Паку нечего, поэтому он проявляет слабость, когда не даёт ответа на эти слова, проигнорировав:

— Ты явно многое скрываешь, — незаметно кладёт ладонь на стену, помогая себе удерживать равновесие. А, по-хорошему, ему стоит отлучиться в кабинет медсестры.

— Считаешь меня лицемером? — предполагает Чонгук, зажимая уголок карты между большим и указательным пальцами. Чимин слегка хмурит брови, потому что… Он ещё полностью не разобрался, но навряд ли Чон такой. Здесь скорее всего другое. Чон прекрасно видит, что даже в таком состоянии Пак яро пытается прорваться сквозь дебри ловушек, оттого его глаза в буквальном смысле загораются и слегка сощуриваются в удовольствии:

— Мне так нравится, когда ты пытаешься прорваться сквозь тщательно спланированный процесс, — открыто признаётся, свободной правой рукой обхватив левое плечо, чтобы не сорваться на смех.

Чимин сначала уверенно открывает рот, чтобы ответить, но теперь, наоборот, неуверенно закрывает его, несколько раз моргнув. И опять не отвечает, переводя стрелки:

— Я ничего не расскажу Хосоку, — принимает решение для себя. Тем более в большей степени Паку плевать на их взаимоотношения. — Думаю, он не идиот — прекрасно знает о том, что у тебя есть секреты, — чуть отводит взгляд в сторону, нахмурившись. — Они у всех есть, — недолго молчит и переводит внимание на красноволосого, почувствовав себя некомфортно от осознания, что он продолжает неотрывно наблюдать за Паком. — Но, надеюсь, вы с ним когда-нибудь это обсудите. Меня это не касается, но ты для него вроде как друг.

Неудобно оценивать тех, кого понять тяжело. Возможно, всё это надумано Чимином, и Чонгук вовсе не так глубок, как Пак его позиционирует. Просто не верится, что такой человек, как он, будет неподдельным кретином. Чимин не верит в маски. Пак моргает, слегка царапнув стену ногтём, пока старается унять дыхание и проговорить спокойно, но выходит скованно:

— Ты не плохой человек, — заставляет себя смотреть Чонгуку в глаза и видит, как улыбка красноволосого спадает, а эмоции выражают лёгкое удивление. — Ты очень непонятный, возможно, даже скрывающий литры крови под кроватью, но… Я не думаю, что ты плохой, — пытается правильно выразиться. — Ты бы не стал помогать мне, причём во многих смыслах или Хосоку. Да, может, ты совершал ужасные поступки, избивал или когда-то убил человека, — пытается говорить невозмутимо, хоть и даётся это с трудом. — Но… Чёрт, вот такие люди, как мистер Ан, в моём понимании плохие. Люди, которые прожигают свою жизнь за алкоголем, любят портить существование другим и не задумываются о чувствах других или последствиях, желая взять человека силой, — кривит губы. — Вот плохие люди. Да, возможно, тебе действительно плевать на Хосока, и ты просто преследуешь какие-то свои цели, не задумываясь о другом. Может, тебе вообще никто не нужен, — передёргивает плечами. — Но это не делает тебя прямо-таки ужасным, ты просто такой человек, — рассуждает вслух, пытаясь игнорировать странный взгляд Чонгука. Ему не нравится то, о чём Чимин пытается говорить? Ему неприятно слышать о себе хорошее? Или просто непривычно? В любом случае, он никак не реагирует. Вроде не злится, но ведь и не улыбается. — Я, честно, не знаю, чего ты пытаешься добиться, что у тебя на уме, да и в принципе… — несмотря на усталость, шутливо выставляет перед собой ладони в знак защиты. — Но я понял: ты недоступный и вообще опасный, — наконец Чонгук проявляет эмоции, приподняв уголок губы и прикрыв веки. — Хорошо. Замётано, — Пак опускает ладони. — То, что ты сделал вчера, — начинает Чимин, напрягаясь. — Какую цель ты преследовал? Ты хотел напугать меня? Вызвать ужас? — хочет понять. — Я ведь прав, точнее, думаю так. Думаю, что ты всегда вызываешь в людях ненависть, чтобы они задумывались только о твоих мотивах и целях, но не тебе самом, — добавляет насмешливо Чимин, поражаясь, откуда у него такие насмешливые интонации. Не иначе, как влияние Чонгука. Или остаточная истерика от безумия.

И Пак не хочет получать ответа от красноволосого, у него просто не хватит на это грёбаных сил, поэтому он глубоко втягивает воздух, говоря:

— А сейчас я покину Вашу аудиенцию, — пытается удержаться на вялых ногах и уйти с гордо поднятой головой. — Мне нужно к медсестре, — обходит Чона, спустившись обратно на первый этаж. Чимин выходит в просторный коридор, ладонью схватившись за лоб, и сжимает веко одного глаза, еле разбирая дорогу. Правда, мысли о несостоятельной беседе не хотят покидать его разум. Он не знает, что и думать. Тревога в груди усиливается, сердце неспокойно, а ноги в прямом смысле желают подвести хозяина. Чёрт. Думать об этом не хочется, но вчерашняя ночь отказывается выходить из головы…

…Чимин не успевает среагировать. Абсолютно. Ноги подкашиваются, а корпус слегка отводит назад, когда Чон резко хватает Пака за горло, пронзая кожу холодом. Чонгук держит Чимина на расстоянии вытянутой руки, не сгибая её, и на лицо ползёт улыбка. Тихое «какое прекрасное выражение» тонет в шуме проливного дождя, когда Пак морщится, схватив красноволосого за запястье. Воздуха катастрофически не хватает и Чон понимает это сразу же. Уголки губ падают, и он резко разжимает пальцы, позволив Чимину рухнуть на асфальт. Тот принимается кашлять, терпя жжение в горле от заливающейся в ноздри воды…

***

Паку никогда не нравилось рисовать складки. Было ли это от длительности их штриховки, либо же ему просто не нравилась эта однотипность, он так до конца и не разобрался, но факт оставался фактом. Правда, для удачной сдачи экзамена, ему приходится набивать руку. Люди, которые достаточно хорошо рисуют, так наивно полагают, что поступят на раз два, а за натюрморт получат пять с плюсом. Чёрт, это просто вздор. Ты хоть знаешь правильное построение, симметрию, рефлекс, да и впринципе, как рисовать долбанные фигуры? Если нет, то можешь помахать дальнейшему обучению ручкой.

Чимину этого не нужно, и именно по этой причине он сейчас третий час стирает грифель карандаша. Та старушка, с которой Чонгук его познакомил, дала Паку задание и срок уже подходит к концу.

Стук в дверь.

— Кукушка? — бабушка с довольно озорным тоном приоткрывает дверь, проходя в комнату к внуку. Последний вопросительно мычит, пока старушка медленно движется в его сторону, обходя кровать. — Рисуешь? — задаёт риторический вопрос. Она останавливается позади него, щурится, наблюдая за движениями внука. — Никогда не понимала, как люди так рисуют. Честно, — она говорит это каждый раз, без исключения. Чимин едва заметно ведёт плечами, продолжая штриховать полотно. Часто смахивает чёлку с лица. Обычно он чувствует напряжение, когда кто-то стоит рядом, над душой, но если это бабушка, то Паку всё равно. Он всё ещё чувствует себя нехорошо, хотя лекарства дали свои плоды.

— Как ты это делаешь? — тихо интересуется старушка, продолжая со стороны следить за внуком. Тот замедляет движения карандашом, взгляд становится пространным, когда он говорит:

— Не знаю.

Он правда сам не понимает. Он лишь берёт в руки ручку, кисточку, не важно что, и просто рисует. Есть люди, которые идут к этому упорным трудом и стёртыми в кровь мозолями, а есть же те, кому это просто дано. Но талант ещё не значит успех. Его надо полировать, чтобы из обычного камня родился кристалл, а для этого нужен не менее малый труд и терпение.

Natalie Taylor — Surrender

Чимин прекращает свои движения, острый грифель, отточенный канцелярским ножом, замирает над бумагой, когда Пак задаёт старушке вопрос:

— Если твоё желание сильнее, чем твоя вера, — слегка хмурит брови, — ты ему поддашься? — ему с трудом удается выразить свою мысль, поэтому слегка запинается на полуслове. Бабушка за спиной некоторое время хранит молчание, явно раздумывая над ответом. Чимин чувствует, как она опирается одной рукой о спинку стула, произнося:

— Да, думаю да, — кивает, сжав бледные губы в тонкую полоску. — Потому что в тот момент, когда я пойму, что желание сильнее веры, она не будет иметь какой-либо ценности, — пожимает плечами, а после упирается взглядом в макушку внука, интересуясь: — А чего спрашиваешь?

— Просто, — говорит, коротко качнув головой. Значит, у него нет желания поднимать данную тему.

— Ладно, пошли, я чай заварила, — улыбается, игриво толкнув парня. Тот едва улыбается. Бабушка не была бы собой, если бы стала задавать больше вопросов. Она всегда понимала, что придёт время и Чимин сам всё расскажет, если захочет. Не стоит выпытывать из человека слова насильно.

Пак выходит за бабушкой в гостиную, слыша со стороны пронзительное мяуканье, поэтому поворачивает голову, уткнувшись взглядом в Тушь, которая громко спрыгивает с подголовника дивана, поспешив к парню. Перебирает лапками, хвостиком идя за ним, пока Чимин проходит на кухню, открывая створки ящика в поисках того, с чем можно попить чай. Взгляд цепляет небольшую шоколадку, поэтому Пак достаёт её. Он не любитель сладкого, но обожает эту фирму, правда… Она очень дорогая. Чимин хмурится, желая задать вопрос:

— Когда ты… — замолкает, когда видит приближающуюся старушку. Она улыбается, являя на глаза глубокие морщинки и останавливается рядом, протягивая внуку пакет. Тот ещё сильнее сводит брови на переносице, ставит его на столешницу и раскрывает, сначала не понимая. Доходит. Медленно доходит. Он открывает рот, но так ничего и не произносит, бегая взглядом по восьми таким же шоколадкам с разными вкусами, пока бабушка уходит с кухни, бурча что-то о чайном сервизе.

— Ты с сахаром будешь? — будничным голосом интересуется женщина, вновь проходя на светлую кухню, пока Чимин чувствует, как в глазах мутнеет. Окружающая его обстановка расплывается в мутных пятнах, а нос неприятно начинает колоть, забиваясь. Грудь сдавливает, когда Пак как можно тише втягивает воздух в лёгкие, стараясь сказать без надрыва:

— Без, — кивает, сквозь бледную чёлку смотря на старушку. Та глядит прямо в лицо Чимина, так же кивая и говоря «хорошо». Не зацикливается на ситуации абсолютно, словно ничего не произошло, и нет причин вести себя не по-обычному. Она принимается хлопотать с чаем, пока Пак смотрит перед собой, чувствуя, как предательские слёзы медленно катятся по щекам, и Чимин опускает голову, скрываясь за волосами.

Она этого не увидела из-за очень плохого зрения.

***

Остановить психологический поток ненависти, направленный исключительно на себя, непросто. Ощущению злости удаётся проникать под кожу пальцев, начать щипать именно в ладонях. И ты расчесываешь их, надеясь, что изводящее жжение прекратится, но в итоге оно усиливается. Одно желание — содрать кожу, найти источник раздражения и уничтожить. Проблема в том, что этот самый «источник» является душой. Да, мужчина убеждается в наличии души, когда начинает бороться с ней. Меньше эмоций, но те уверенно берут верх. Особенно от осознания, что ты бессилен.

Стоит у стола в кабинете. Косяк пальцами держит у рта. Слишком уж задумчиво для человека, потерявшего здравый смысл, смотрит немного вниз. Он должен временно приостановить мыслительную деятельность, но не делает этого. Продолжает думать, оценивать ситуацию. Ему надо оторваться от личных переживаний, поэтому он полностью углубляется в мысли о работе. На стенде висит бесчисленное количество фотографий с разными преступлениями, и многие из них уже давным-давно раскрыты. Их город затерян в горах, лесу, но это не значит, что он маленький настолько, насколько многие думают. Он довольно-таки большой, просто людей здесь маловато.

Стук в дверь прерывает мыслительный процесс, но полицейский так и не отрывается от окна, когда подчинённый входит в кабинет, с привычными запинками говоря:

— П-простите, мистер Чон, к Вам пришли.

Мужчина не смотрит на него, спрашивая:

— Кто?

— Н-не знаю, он отказывался… — начинает говорить парень, но его бесцеремонно перебивает до боли знакомый голос, звучавший совсем рядом с подопечным полицейского:

— Прошу прощения за беспокойство.

Серьги с небольшой цепочкой и золотистым сердечком на конце, три чёрные портупеи, едко красные волосы, морозный аромат и слегка подведённые тёмно-коричневыми тенями глаза, под нижними веками которых стоят небольшие чёрные точки.

Мужчина, наконец, отрывает взгляд от окна, сведя брови на переносице и смотрит в сторону двери, кивком головы приказывая подчиненному скрыться с глаз долой. Тот послушно разворачивается, чуть ли не утыкаясь в грудь парня, который с привычной улыбкой переступает порог кабинета, утонувшего в потёмках:

— Так и испортить зрение не долго, — практически прямым текстом говорит о том, насколько дерьмовое здесь освещение. Полицейский в ответ недовольно фыркает, затягивая дым в лёгкие:

— Как-нибудь разберусь без тебя, — косым взглядом наблюдает за тем, как Чонгук осматривает помещение, очень медленно делая обход. — Че ты хотел? — голос грубый, прокуренный. Хриплый до невозможности.

— Я не могу навестить хорошего знакомого? — Чон, как оно всегда и бывает, издевается. Не скрывает этого.

— Ты — последний знакомый в моём списке, которого я хотел бы видеть, — с неприязнью фыркает мужчина, на что Чонгук пускает смешок, кончиком пальца ведя вдоль пыльной тумбочки:

— Может быть, я пришёл просто так? Хосок в последнее время довольно подавлен, возможно, ему бы пригодилась поддержка от родного отца, — медленно произносит, немного растягивая слова, но полицейский уже начинает злиться, сдерживая желание просто вытолкнуть этого парня из кабинета. Чонгук умело давит на уязвимые места, именно по этой причине никогда не стоит проявлять слабость перед ним или упомянать информацию о личной жизни. Иначе кончится это не очень хорошо.

— Как ты ещё не задохнулся в этой пыли? — продолжает Чон, как ни в чём не бывало, и мужчина, наконец, срывается:

— За каким хером ты припёрся? — голос жёсткий, требующий нормального ответа и красноволосый, видимо, желает дать его, если судить по тому, как он опирается копчиком о тумбочку, сложив руки на груди:

— Если ты не возражаешь, я бы хотел получить информацию об убийствах в городе.

Смешок. Полицейский пускает неприятный смешок, выдыхая никотин:

— Неужели тебя это волнует? — ему не верится. — Мне кажется, быстрее город этот вымрет, чем тебя заинтересуют чьи-то смерти, — мужчина не знает ничего о поступках Чонгука, но, судя по его поведению в клубе, полицейский может с уверенностью заявить, что этот человек опасен. Просто пока доказательств нет, помимо того, что Чон ничего не отрицает, а то уже непрямое признание.

Красноволосый сдержанно смеётся, с неким превосходством, после чего из ниоткуда достаёт карту, смотря на её лицевую сторону с улыбкой:

— Впрочем, ты прав. Меня редко подобное волнует, — кидает взгляд на мужчину. — Но «редко» не обозначает «никогда».

— Зачем тебе в это лезть? Боишься, что кто-то из твоих близких пострадает? — спрашивает мужчина, понятия не имея, как сейчас Чонгуку смешно от его слов, только вот в ответ красноволосый кидает:

— Можно и так сказать.

Полицейский не выдерживает, пуская нервные смешки. Опускает голову, неверующе покачивая головой. Тушит сигарету о пепельницу, решая поставить на разговоре точку:

— Проваливай, больной ублюдок, — последнее, чего мужчине хочется, так это тратить свои моральные силы на Чонгука. Грёбаный энергетический вампир. Но, ко всеобщему удивлению, красноволосый реагирует вполне нормально:

— Прошу прощения? Ты за кого меня принимаешь? — пальцами подцепляет стаканчик с остывшим кофе и уголки губ падают. Чёрный. Крепкий. Чон равнодушно смотрит на холодный эспрессо. Какая безвкусица. Всё же красноволосому по душе более сладкие напитки.

— Свали уже с глаз долой, — полицейский устало потирает веки, и улыбка вновь возвращается на лицо Чонгука. Он показательно поднимает карту в одной руке, одним плавным движением пальцев убирая её и отодвигается от тумбочки.

— Хорошего вечера, — желает парень, переворачивая стаканчик с кофе вверх тормашками, и ставя его на деревянную поверхность, но, что более поразительно, жидкость не проливается на пол. Она просто исчезла. Красноволосый переступает порог помещения, оставляя полицейского в своём персональном аду, дополненного непониманием того, куда подевался напиток. Чонгук пришёл в участок лишь за информацией, потому что ему крайне лень жертвовать мозгами для её получения. Правда, попытка успехом не увенчалась. Значит, визит вежливости сменится на визит жестокости. Чона второй вариант даже больше устраивает.

— Какая жалость, а я хотел утешить его, — без доли жалости тянет Чонгук с улыбкой на лице, пока спускается по ступенькам. Мрачная ночная улица встречает прохладой и небольшим ветром с севера.

— Как я понимаю, к компромиссу вы не пришли, — сразу же догадывается Намджун, прижимаясь спиной к стволу дерева. Руки спрятаны в карманах строгих брюк. Чон ответа не даёт. — Как я и думал, — разочарования в голосе Кима нет. Он предполагал, что так и случится.

Чон стоит со слегка повёрнутой головой, всматриваясь куда-то в темноту деревьев. Где-то сидящий ворон громко кричит, изредка разрушая тишину спящего города. На тёмно-синем небе сияют мириады звезд, близких и далеких, указывая путь к луне. Она никогда не меняется, всегда одна и та же, но каждый смотрит на неё по-разному. Чонгук не смотрит никак. Она его абсолютно не волнует.

— Как ты считаешь, — начинает Чон, всё ещё всматриваясь в пустоту, — плохой ли я человек? — слишком странный и неожиданный вопрос ставит Намджуна в тупик. Он сначала не понимает, серьёзен ли старый знакомый, но, поняв, что Чонгук и правда ждёт какого-нибудь ответа, Ким отрывается от дерева, фыркая:

— Ты сейчас говоришь это так, словно потерял рассудок и не можешь отличить нормальное от ненормального, — Ким некоторое время стоит на месте, смотря на Чона и всё же решает высказать своё настоящее мнение. — Твои поступки нельзя оправдать нестабильностью, ведь ты прекрасно осознаёшь, что у тебя психопатическая любовь к убийствам и что это разнится с общепринятыми рамками общества. Тебя просто-напросто это не волнует. Тебе плевать, — с некой небрежностью бросает Намджун. — Ты, конечно, не расчленяешь людей и не устраиваешь теракты, никого не насилуешь. Как я понимаю, всё это тебе не интересно и не доставляет удовольствия. Но это и не отменяет того факта, что ты всё равно в некой степени псих и хорошим я тебя точно не назову, — пожимает плечами. — Ты ведь специально задал этот вопрос, не так ли? — подозрительно сощуривается, но своё предположение решает не озвучивать.

Намджуну кажется, что Чонгуку нравится слышать от других слова ненависти в свой адрес. Нравится, когда его боятся? Это было бы неудивительно, учитывая факт симпатии к театральному поведению. Может звучать чертовски наивно, но Ким правда верит, что, где-то глубоко внутри, у любого жестокого человека спрятаны более светлые чувства. Жалость. Привязанность. Лёгкая, но симпатия. Сострадание. Сочувствие. Хоть что-нибудь из этого, хоть в самом малом количестве, но оно есть. Быть может, эти чувства быстро и резко кольнут в груди, и человек их сразу же подавит, но… Но ведь они всё равно были. Намджун искренне верит, что Чонгук на них способен.

Красноволосый улыбается так привычно лживо, с лёгким прищуром, наконец устанавливая с Кимом зрительный контакт. Они смотрят друг на друга несколько мгновений, в конце которых красноволосый прикрывает на секунду веки, с пониманием говоря:

— И правда.

Тёмно-янтарные глаза, чуть скрытые под чёлкой, сверкнули при тусклом свете фонаря, после чего Чонгук двинулся с места, покидая территорию полицейского участка. Намджун молча следует за фокусником, прежде не рассмотрев в его взгляде каких-либо положительных эмоций.

Как и всегда.