Часть 13
Спустя месяц размеренной, почти идиллической жизни, отмеченной четким распорядком и ровным, безмятежным состоянием духа, Мариамм и Трой получили приглашение от одной из самых влиятельных пар города — Джейн и Джека Бофортов. Супруги отмечали годовщину своей свадьбы скромным, но изысканным званым ужином в кругу избранных. Для Мариамм это стало еще одним подтверждением ее нового, правильного статуса.
Трой облачился в безупречно сидящий строгий белый костюм, подчеркивавший его мощную фигуру и смуглую кожу. Мариамм надела короткое воздушное платье из белого шифона, которое игриво колыхалось вокруг ее колен при каждом движении. Ее темные волосы были гладко зачесаны назад и закреплены на затылке большим шелковым бантом того же ослепительно белого цвета, что и платье. В зеркале на нее смотрела элегантная, ухоженная женщина, воплощение спокойствия и благополучия.
Вечер в особняке Бофортов протекал безупречно. Стол ломился от изысканных блюд, в бокалах искрилось дорогое шампанское. Мужчины, включая Троя, сгруппировались у камина, их низкие голоса гудели о сделках, политике и рынках. Дамы, сияя драгоценностями, легким облаком кружились вокруг Джейн, сыпля комплиментами и поздравлениями. Несколько раз кто-то из гостей, с участливой снисходительностью, обращался к Мариамм с вопросом о ее здоровье. Она неизменно отвечала сияющей, беззаботной улыбкой: «О, все прекрасно! Мне несравненно лучше, спасибо!» И это была чистая правда. Она чувствовала себя замечательно. Легко. Просто.
Затем хозяева дома объявили о небольшом сюрпризе. Джек с нежностью взял Джейн за руку.
— Мы хотим станцевать тот самый танец, под который танцевали в день нашей свадьбы, — гости одобрительно зааплодировали.
Джейн с кокетливой улыбкой подошла к массивному патефону из красного дерева, бережно поставила тяжелую черную пластинку и опустила иглу. Из раструба полились первые, томные и узнаваемые до боли ноты старого вальса. Улыбка на лице Мариамм не исчезла сразу, она медленно таяла, как лед под нежданным лучом солнца. Музыка обволакивала ее, проникая под кожу, в самые потаенные уголки памяти, которую она считала надежно запертой. Ее губы беззвучно зашевелились, подстраиваясь под мелодию, и она сама не заметила, как начала тихо, почти беззвучно подпевать знакомым словам, которые, казалось, всплывали из ниоткуда.
И тогда видение нахлынуло, яркое и четкое, как кадр из фильма. Не кошмар, а сладкое и горькое одновременно. Она увидела их спальню. Трой спит, его обычно напряженное лицо разглажено, безмятежно. Она сидит на краю кровати, держит его большую руку в своих маленьких ладонях и нежно, едва слышно напевает именно эту песню. Затем она наклоняется и касается губами его виска в самом нежном, полном обожания поцелуе.
Картина исчезла так же внезапно, как и появилась.
Осознание ударило с силой физического толчка. Искусственный покой, в котором она пребывала все это время, треснул и разлетелся на осколки. Память хлынула обратно ледяным, сокрушительным потоком. Не просто песня. Все. Больничные палаты, полные мертвых тел. Руки в крови. Истерика на улице. Его жестокость. Ее ненависть. Ее страх. Ее любовь. Таблетки, которые стерли все это, превратив ее в умиротворенную, послушную куклу.
Ужас, настоящий и всепоглощающий, сковал ее. Комната с ее нарядным блеском, смехом и музыкой внезапно стала чужой, враждебной, невыносимой. Она чувствовала, как на нее смотрят, но не могла встретить ничьих глаз. Не говоря ни слова, не извиняясь, она медленно, как лунатик, отодвинула свой стул и вышла из гостиной. Ее движения были механическими, ноги сами понесли ее через холл к распахнутой двери на балкон.
Там ее встретил слепящий огонь заката. Багровое солнце висело низко над горизонтом, заливая мир алым, тревожным светом. Этот свет бил ей прямо в лицо, но она не чувствовала его тепла, только ледяной холод внутри. Она опустила голову, схватившись за холодные перила балкона пальцами, в которых не было ни капли силы. Шум вечера доносился сюда приглушенно, как отзвук другого, ненужного ей мира. Она стояла, совершенно одна в этом алом зареве, не в силах пошевелиться, не зная, что делать дальше, с этой обрушившейся на нее правдой, которая была страшнее любых кошмаров.