Часть 11
Однажды, сквозь густой туман апатии и лекарственного забытья, в Мариамм зародилось смутное, но настойчивое желание — привести себя в порядок. Не для кого-то, а для самой себя. Просто почувствовать хоть тень контроля над тем, что еще осталось от ее тела. Мысль о ванне показалась ей единственным якорем в этом море бессилия.
Она медленно поднялась с кровати, ноги были ватными и непослушными. Подошла к большому зеркалу в ванной комнате, и ее взгляд упал на отражение. То, что она увидела, заставило ее внутренне содрогнуться, хотя внешне она осталась неподвижной. Это было лицо незнакомки, изможденное и бледное. Синяки под глазами были такими темными и глубокими, словно их нарисовали фиолетовой тушью. Они резко контрастировали с мертвенной белизной кожи. Скулы, всегда изящные, теперь выпирали слишком остро, обтянутые прозрачной, почти бумажной кожей. А глаза... Глаза были пустыми и невероятно уставшими. В них не было ни света, ни мысли, лишь глубокая, бездонная усталость, прошитая тонкими алыми ниточками лопнувших сосудов. Она долго и бесстрастно разглядывала себя, словно изучая документ о собственной немоте и истощении.
Не отводя взгляда от этого печального доказательства своего существования, она mechanicamente повернула краны, набирая ванну. Пар медленно наполнил пространство, запотело зеркало, скрыв ее лицо. Она опустилась в горячую воду, и тепло обволокло ее, но не смогло проникнуть внутрь, к вечному холоду, поселившемуся в груди.
И тогда, впервые за долгое-долгое время, сквозь оцепенение прорвались слезы. Они потекли молча, без рыданий, без судорожных всхлипов. Просто густые, соленые капли, одна за другой, смешиваясь с водой на ее щеках. Она не пыталась их остановить, позволив им течь свободно, как будто это был последний ручей чувств, который еще мог истощить ее иссохшая душа. От плача голова начала раскалываться, тупая, давящая боль сжала виски стальным обручем, но она почти не обращала на это внимания. Физическая боль была лишь слабым эхом боли внутренней.
Она не вылезала из ванны, застыв в оцепенении, пока вода вокруг не остыла окончательно, не стала ледяной, почти обжигающей кожу своим холодом. Мурашки побежали по ее рукам, зубы едва слышно застучали, но это ощущение было хоть каким-то, реальным, подтверждающим, что она еще здесь, в этом теле.
Она вышла, вся продрогшая, и снова посмотрела в зеркало, уже протертое рукой. Глаза были не просто уставшими — они были заплывшими, красными и абсолютно опустошенными. Не было сил даже на то, чтобы одеться. Она накинула на себя большое мягкое полотенце, как саван, и, волоча мокрые следы по полу, дошла до кровати. Влажные волосы раскинулись по подушке темным пятном. Она рухнула на постель, и тяжелый, беспросветный сон накрыл ее с головой почти мгновенно, прямо в полотенце, единственной защите от мира и самой себя.