Часть 10
Мариамм и Трой шли сквозь шумную, пеструю толпу, и казалось, само море людей расступалось перед ними, образуя узкий, почти торжественный проход. Его ладонь была твердой и уверенной вокруг ее пальцев, якорем в этом бурлящем потоке лиц и голосов. Давящий гул голосов, музыка, смех — все это отступало на второй план, уступая место лишь ощущению его руки и ее собственному, едва слышному шепоту, сорвавшемуся с губ в порыве внезапной, инстинктивной тревоги: «Только не отпускай». Он даже не взглянул на нее, лишь пальцы его сжались еще крепче, а низкий, безраздельно уверенный голос произнес в ответ, заглушая весь окружающий шум: «Никогда не отпущу».
Они подошли к столику в затемненном углу заведения, тому самому, что Трой выкупил на весь вечер. Он был отделен от остального пространства едва уловимой аурой неприкосновенности. По его едва заметному кивку официант, почтительный и мгновенный, принес серебряное ведерко со бутылкой шампанского, конденсат уже стекал мелкими струйками по темному стеклу. Трой взял ее руку, ту самую, что только что сжимал так крепко, и поднес к своим губам. Его взгляд, обычно такой острый и оценивающий, сейчас был смягченным, полным бездонной нежности. Он смотрел на нее, словно видя что-то хрупкое и бесконечно дорогое, а его губы коснулись ее кожи не поцелуем страсти, а чем-то гораздо более глубоким — обетом, причастием, тихой молитвой.
И в этот миг все рассыпалось.
Мариамм проснулась. Резко, с судорожным вздохом, вырванным из самой глубины груди. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Комната была погружена в предрассветный полумрак, тишина звенела в ушах, такая оглушительная после гулкого сна. Она лежала неподвижно, пытаясь отдышаться, поймать ритм, заставить легкие работать ровно. Сладковатый привкус шампанского и тепло его руки были так реальны, что еще несколько секунд она не могла понять, где заканчивается сон и начинается явь. Давящее ощущение потери, чего-то безвозвратно ускользнувшего, заставило ее содрогнуться. Ей нужно было вырваться из этих четырех стен, из-под этого давящего потолка.
Не думая, почти на автомате, она надела первое, что попалось под руку — яркое, летящее платье, и простые босоножки. Город только просыпался, улицы были пустынны и чисты, наполнены свежим, прохладным воздухом. Она заставила себя улыбаться — продавцам в лавках, редким прохожим, собственному отражению в витринах. Она заходила в магазины тканей, погружая пальцы в груды прохладного шелка и мягкого бархата, в бутики, где примеряла шляпки, кружась перед зеркалом. Она «покупала» вещи, складывая их в пакеты, создавая иллюзию нормальности, наполненности дня, пытаясь обмануть саму себя, что эта прогулка — и есть та самая, настоящая жизнь.
Но тревога, коварная и цепкая, не отпускала. Она ползла по коже холодными мурашками, сжимала горло. И тогда видение нахлынуло внезапно, перекрыв собой солнце и яркие витрины. Не сон, а явившийся наяву кошмар. Перед глазами, наложившись на суету улицы, возникли мертвые, бледные лица. Они лежали вплотную друг к другу на бесконечных больничных койках, их глаза были закрыты, а кожа отливала восковой синевой. Запах смерти — сладковатый, химический — ударил в нос, хотя вокруг пахло лишь кофе и свежей выпечкой. Она посмотрела вниз на свои руки, и сердце ее остановилось. Они были по локоть в липкой, темной, уже запекающейся крови. Это была не метафора, не игра света — она видела ее, чувствовала ее тяжесть и ужасную теплоту.
Пронзительный, животный крик вырвался из ее горла, неконтролируемый и полный такого чистого ужаса, что несколько прохожих вздрогнули и обернулись. Пакеты выскользнули из ослабевших пальцев, их содержимое разбросалось по брусчатке. Мир закружился, поплыл. И прежде чем тьма окончательно поглотила сознание, краем глаза она заметила стремительное движение — к ней бежал кто-то в форме Хранителя. Его лицо было напряженным и безэмоциональным.
Что было дальше — она не помнила. Провал. Небытие.
Сознание вернулось к ней уже здесь, в собственной постели. Вернулось вместе с чудовищной, раскалывающей головной болью, которая пульсировала за глазами и отдавалась в каждом виске. Веки были тяжелыми, тело — ватным и разбитым. Сквозь туман в сознании она уловила приглушенные голоса у двери. Голос врача, спокойный и профессиональный: «...сильное нервное истощение на фоне посттравматического синдрома... необходим полный покой... препараты помогут уснуть...». Потом низкий, сдавленный голос Троя, в котором звучала невысказанная ярость и беспомощность: «Сделайте все, что нужно».
Дверь приоткрылась и тихо закрылась. Шаги затихли в коридоре — Трой пошел провожать врача. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь собственным прерывистым дыханием Мариамм. Она попыталась было открыть глаза, понять, где она, но волна истощения и действие лекарств оказались сильнее. Сознание снова поплыло, на этот раз не в бездну паники, а в глубокий, беспробудный и неестественно тяжелый сон, который поглотил ее на долгих тринадцать часов.
Сознание возвращалось медленно, тягуче, как будто продираясь сквозь толстый слой ваты. Веки были свинцовыми, и Мариамм с трудом разлепила их. Комната тонула в непривычных сумерках. За окном разливался не бледный утренний свет, а густой, бархатисто-синий вечер, уже усеянный первыми, яркими точками фонарей. Эта неправильность во времени вызвала смутную, мгновенную тревогу, тут же погашенную всепоглощающей слабостью. Голова была тяжелой и пустой одновременно, тело ватным и чужим.
Дверь в спальню отворилась беззвучно, пропуская в полумрак высокую, знакомую фигуру. Трой остановился на пороге, его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по ней, словно проверяя уровень заряда в неисправном приборе. Убедившись, что она проснулась, он вошел, его шаги по ковру были бесшумными, но ощутимыми. На его лице не было ни тени нежности, ни следа вчерашней ярости — только гладкая, непроницаемая маска холодной отстраненности.
Он подошел к кровати, его тень накрыла ее. Не говоря ни слова, он достал из кармана пиджака маленький блистер с таблетками и положил его на прикроватный столик с тихим, но отчетливым щелчком. Звук прозвучал невероятно громко в вечерней тишине.
— Ты должна пить их, — его голос был ровным, металлическим, лишенным каких-либо интонаций. — Два раза в день. Утром и вечером. Во время еды. — Он сделал микроскопическую паузу, давая словам упасть, как камням. — Отказы я слушать не собираюсь.
Он наклонился чуть ближе, и в его гладах, наконец, промелькнула искра — не тепла, а ледяного, безжалостного огня.
— Либо придется силой их в тебя впихивать, — произнес он, и уголки его губ на мгновение исказила короткая, саркастическая улыбка, лишенная всякой теплоты, лишь подчеркивающая абсолютную серьезность угрозы. Затем он выпрямился, развернулся и вышел из комнаты так же тихо, как и появился, оставив после себя лишь запах дорогого парфюма и тяжелое, давящее чувство приказа.
Прошло, возможно, полтора часа. Мариамм лежала неподвижно, уставившись в потолок, ее мысли медленно и вяло перебирали произошедшее, не находя сил ни на возмущение, ни на страх. Дверь снова открылась, и в комнату вошла служанка с большим подносом. На нем дымилась тарелка с легким куриным бульоном, лежала половинка свежего багета и стоял стакан воды.
— Мистер Эванс велел подать вам ужин в постель, мисс, — девушка поставила поднос на колени Мариамм, ее голос был почтительным, но безличным. — И проследить, чтобы вы выпили свои таблетки.
Мариамм молча кивнула. У нее не было сил думать, что это за таблетки, для чего они, какие у них последствия. Не было сил на сопротивление, на вопросы, даже на простую попытку понять. Была только густая, апатичная усталость, заполнившая каждую клеточку. Она механически сделала несколько глотков бульона, отломила кусочек хлеба. Еда была безвкусной. Затем она взяла стакан, выдавила из блистера одну таблетку, положила ее на язык и запила большим глотком воды. Действо было совершено без эмоций, как рутинная, давно надоевшая процедура.
Служанка, внимательно наблюдавшая за этим, молча кивнула, забрала поднос и так же тихо удалилась, оставив Мариамм наедине с наступающей ночью и химической тишиной, которая медленно наполняла ее тело, обещая забвение, которое было теперь единственной желанной реальностью.