Часть 9
Мариамм лежала навзничь на белоснежном покрывале, руки раскинуты в стороны, взгляд уставлен в потолок, где замысловатые позолоченные узоры сливались в гипнотический, бессмысленный орнамент. Она не спала. Она просто существовала, погруженная в тягучее молчание, нарушаемое лишь мерным тиканьем напольных часов да собственными навязчивыми мыслями, которые кружились по одному и тому же замкнутому кругу: тень, абрикосы, его взгляд.
Тихий, почти робкий стук в дверь вырвал ее из оцепенения. Она не ответила. Стук повторился чуть громче.
— Миссис Эванс? — донесся из-за двери голос миссис Бэрд. — Это врач. Можно?
Мариамм медленно повернула голову к двери. Ей не хотелось никого видеть. Не хотелось, чтобы ее покой, пусть и горький, нарушали. Но сопротивление было бесполезно. Это был ритуал, такой же неотъемлемый, как полировка мебели.
— Входите, — выдавила она, голос прозвучал хрипло от долгого молчания.
Дверь открылась, пропуская врача — того самого, с бесстрастным лицом и холодными пальцами. Он вошел с привычной деловитостью, поставил свой черный кожаный саквояж на стул.
— Добрый день, миссис Эванс. Как самочувствие? Мистер Эванс проявил беспокойство.
Он не ждал ответа. Его осмотр был таким же, как всегда: быстрым, профессиональным. Холодная диафрагма стетоскопа скользнула по ее спине, фонарик мелькнул перед глазами, заставив ее зажмуриться.
— Дышите глубже. Неглубоко. Теперь задержите.
Она механически выполняла команды, чувствуя себя лабораторным образцом. Его пальцы легонько нажали на лимфоузлы на шее, проверили реакцию зрачков. Все заняло не больше получаса. Он отступил, удовлетворенно кивнув.
— Все в полном порядке. Сердцебиение ровное, давление в норме. Нервное истощение, судя по всему, позади. Поздравляю. Вы полностью здоровы и можете вернуться к своим обычным обязанностям. Продолжайте отдыхать, но уже без изоляции. Свежий воздух и социальная активность пойдут на пользу.
Он произнес это с той же интонацией, с какой можно было бы зачитать инструкцию к бытовому прибору. Он просто констатировал факт: экспонат снова в рабочем состоянии. Собрав свои инструменты, он кивнул ей и вышел, оставив дверь приоткрытой.
Мариамм осталась лежать, глядя в потолок.
«Здоровая».
Слово звучало как насмешка. Какое здоровье может быть в мире, где тени падают не туда, а фрукты пусты внутри?
Примерно через час шаги в коридоре снова приблизились к ее комнате. На этот раз это была мисс Клэр. Она постучала уже смелее.
— Миссис Эванс? Прекрасные новости! Мистер Эванс только что распорядился. В честь вашего прекрасного выздоровления он устраивает званый ужин завтра вечером. Только для самой элиты города! Не правда ли, чудесно?
Голос служанки звенел подобранным, почти восторженным энтузиазмом. Мариамм медленно села на кровати. Она смотрела на распахнутую дверь, но не видела сияющего лица мисс Клэр.
Она видела другое.
Она видела длинный полированный стол, уставленный «вечными» яствами. Видела тех же самых мужчин в безупречных смокингах, с теми же заученными улыбками. Видела, как Трой будет восседать во главе стола, излучая холодное величие. И видела себя — идеальную куклу в идеальном платье, молчаливую и улыбающуюся, часть декораций. Этот ужин не был для нее. Это был очередной тактический ход.
Демонстрация силы и контроля.
Посмотрите, говорил этот вечер, моя жена здорова, мой дом безупречен, мой проект процветает, а моя власть незыблема. Это была ловкая манипуляция: использовать ее «выздоровление» как предлог для собрания своих сообщников, для обсуждения планов по «расширению» их маленького ада, одновременно создавая для всех остальных иллюзию идеального, заботливого мужа, который так радуется возвращению своей супруги в светскую жизнь.
Она кивнула мисс Клэр, натянув на лицо слабый, ничего не значащий призрак улыбки.
— Да, чудесно. Передайте мистеру Эвансу, что я очень тронута.
Служанка, сияя, удалилась. Мариамм снова осталась одна. Тишина в комнате сгустилась, но теперь она была иной. Ее наполнял не страх и не растерянность, а тяжелое, холодное понимание. Понимание того, что ее роль в этом спектакле была предписана заранее, и завтрашний вечер станет лишь еще одним актом бесконечной пьесы под названием «Идеальная жизнь миссис Эванс».
И ей снова предстояло выйти на сцену.
Мариамм стояла перед зеркалом, последние штрихи к образу были завершены. Длинное белое платье мягко шелестело при каждом движении, послушно огибая каждый изгиб ее фигуры, подчеркивая тонкую талию и мягкие линии бедер. Глубокий вырез лодочкой элегантно открывал хрупкие ключицы и стройные плечи, а короткие лямки оставляли руки совершенно открытыми, делая ее вид одновременно уязвимым и невероятно изящным. Каждое движение отдавалось едва уловимым шепотом ткани. Ее волосы, уложенные в сложную, но воздушную укладку, были убраны от лица, открывая тонкую шею и серьезные, большие глаза.
Она спустилась вниз, где уже хлопотали служанки с огромными подносами, наполненными яствами. Ее появление вызвало у них одобрительные улыбки, и Мариамм, не раздумывая, взяла один из серебряных подносов с изысканными десертами, чтобы помочь донести его в столовую. В этот момент тяжелая входная дверь распахнулась, впустив в дом поток вечернего воздуха и гостей.
Первым вошел Трой. Его мощная фигура в идеально сидящем темном костюме мгновенно заполнила пространство холла. За ним, словно вереница ярких птиц, впорхнули остальные пары — самые влиятельные и знатные люди города. Воздух сразу же наполнился гулом приветствий, звонким смехом и ароматом дорогих духов. Едва переступив порог, Эйми, сияющая в платье цвета спелой вишни, бросилась через комнату, забыв о светских приличиях, и крепко, по-девичьи, обняла Мариамм, едва не задев поднос.
— Мариамм, родная! Я так по тебе скучала! — воскликнула она, и ее голос прозвучал так искренне, что у Мариамм на глаза навернулись предательские слезы радости.
— И я по тебе, — тихо, но с той же искренностью ответила Мариамм, освобождаясь от объятий, но не отпуская руки подруги.
К ним сразу же подтянулись и другие женщины. Их лица светились неподдельной радостью. Они наперебой говорили о том, как счастливы видеть Мариамм на ногах, сияющей и здоровой. В руках у них были изящные корзинки, наполненные идеально подобранными фруктами, словно сошедшими с полотен старых мастеров, бутылки шампанского в сверкающих серебряных ведерках и небольшие, но явно дорогие коробочки — подарки к ее выздоровлению. Мужчины тем временем образовали тесный круг вокруг Троя, обмениваясь крепкими рукопожатиями и улыбками, обсуждая последние новости с оживленными, но сдержанными жестами.
Когда все собрались, Мариамм жестом пригласила общество пройти к столу, который ломился от угощений. Она и Трой, как хозяева, заняли места во главе длинного стола, оказавшись друг напротив друга. Пока гости, оживленно беседуя, начали накладывать себе еду, наполняя тарелки яркими пятнами салатов и соусов, Мариамм на мгновение замерла. Ее вилка застыла в воздухе. На нее нахлынуло странное, почти физическое ощущение.
Ощущение дежавю.
Теплый свет свечей, отражающийся в хрустале, смех Эйми, доносящийся справа, даже запах запеченного мяса с розмарином — все это было до боли знакомо. Каждая деталь, каждый звук складывались в картину, которую она уже видела, но не могла вспомнить, когда и где. Это было похоже на попытку разглядеть сквозь густой туман очертания чего-то важного, что вот-вот должно было случиться, или уже случилось когда-то давно. Ее взгляд, растерянный и ищущий, самопроизвольно поднялся и встретился со взглядом Троя. Он уже смотрел на нее, отвлекаясь от разговора с соседом. Он не улыбался. Его выражение было серьезным и глубоким, в его глазах читалась не угроза, а какая-то напряженная, почти болезненная надежда, словно он тоже чувствовал это странное эхо прошедшего вечера и ждал, поймет ли она что-то.
Этот зрительный контакт длился всего секунду.
Эйми, сидевшая рядом, ласково коснулась ее руки, нарушив мгновение.
— Ты выглядишь просто восхитительно, — сказала она тепло, и ее слова словно сняли заклятие.
Все остальные гости тут же подхватили, наперебой осыпая Мариамм комплиментами и вновь выражая свою радость по поводу ее возвращения к жизни. Шум голосов вернул ее в настоящее, и странное чувство отступило, оставив после себя лишь легкое, непонятное беспокойство на душе.
Спустя пару часов, когда основная трапеза подошла к концу и гости разбились на небольшие группы, в гостиной воцарилась более расслабленная, шумная атмосфера. Воздух гудел от переплетающихся разговоров, смеха, звона стекла. Мариамм, с изящным серебряным подносом в руках, плавно двигалась между гостями. На подносе покачивались в такт ее шагам несколько узких бокалов с прозрачным мартини, украшенные лишь тонкой долькой лайма или оливкой на шпажке. Ее белое платье мягко шуршало, а лицо сохраняло любезное, слегка отстраненное выражение хозяйки дома. Рядом с ней с другим подносом сновала одна из служанок, ее движения были выверенными и профессиональными. Неожиданно к ним присоединилась Эйми, с радостной готовностью взяв еще один поднос, полный бокалов. Она с улыбкой обменивалась короткими репликами с гостями, ее вишневое платье мелькало ярким пятном среди темных костюмов.
Закончив обход, Мариамм и Эйми, словно по сговору, отошли подальше от самого оживленного центра комнаты и опустились в угловой диван, скрытый пологом тяжелого занавеса и высокой спинкой. Эйми, удобно устроившись, сделала небольшой глоток из своего бокала и тут же пустилась в оживленные рассуждения — то о нарядах присутствующих дам, то о последней светской сплетне, то о достоинствах мартини, который оказался на удивление хорош. Но для Мариамм ее голос вскоре превратился в далекий, неразборчивый гул, словно кто-то вывернул регулятор громкости мира на ноль. Внешний шум — смех, музыка, обрывки фраз — отплыл куда-то, за плотную, невидимую стену. Внутри же у нее все затихло и напряглось одновременно. Внезапно, без всякой причины, сердце резко и гулко забилось где-то в горле, словно пытаясь вырваться наружу. Дыхание перехватило, стало поверхностным и частым, будто в комнате вдруг закончился кислород. Ладони стали холодными и влажными. Ее охватило острое, почти физическое ощущение чудовищной ошибки.
Явственное, неоспоримое знание, что ее место — не здесь.
Не в этом роскошном, прокуренном дымом сигар и духами доме, не в этом городе, закованном в условности, не среди этих улыбающихся масок, и уж точно не рядом с Троем, чей взгляд она все еще чувствовала на себе сквозь толпу. Она должна быть где-то далеко, в совершенно иной жизни, которой у нее никогда не было, но которую она смутно, как забытый сон, вдруг узнала и захотела.
Чтобы заглушить накатывающую волну беспричинного ужаса, она машинально потянулась к своему бокалу, сделала глубокий, почти жадный глоток. Холодная, обжигающая горло жидкость на секунду притупила остроту ощущений. Не давая себе опомниться, она поставила пустой бокал на низкий столик и взяла следующий, полный, с ближайшего подноса, проходящего мимо служанки. Пальцы ее сжали тонкую ножку бокала чуть слишком крепко.
Еще один глоток.
Потом еще.
Она не чувствовала вкуса, только холод и легкое жжение, за которым следовала пустота, чуть менее пронзительная, чем та, что разверзалась у нее внутри. Мариамм пила не для веселья, а как лекарство от внезапно нахлынувшей, невыносимой реальности, от которой девушка бежала в оцепенении, прячась за прозрачной стеной алкоголя и натянутой улыбки.