Часть 8
После дней добровольного заточения в своей комнате, где стены, казалось, впитывали ее смятение, Мариамм решила вернуть себе хоть крупицу реальности. Она надела простой, но элегантный купальник и вышла к бассейну. Вода оказалась идеальной температуры. Девушка погрузилась в нее с закрытыми глазами, позволяя телу потерять вес, а сознанию — на мгновение отключиться. Она плавала медленно, почти лениво, стараясь не думать ни о чем. Потом выбралась, завернулась в мягкое полотенце и прилегла на шезлонг. Солнце било в глаза. Мариамм нахлобучила на лицо широкополую соломенную шляпу, создав свой маленький частный мирок. И в этой тишине, под аккомпанемент едва слышного жужжания системы фильтрации бассейна, из ее губ сам собой вырвался напев. Нежная, немного грустная мелодия. Она не могла вспомнить ни названия, ни слов — только обрывки фраз, смутный мотив, который казался до боли знакомым, как колыбельная из самого глубокого детства. Она напевала ее тихо, почти беззвучно, ритм отбивая пальцем по краю шезлонга. Это успокаивало. Она сняла шляпу, чтобы полюбоваться видом идеального сада, утопающего в зелени. Глаза скользили по безупречным газонам, по глади бассейна, по кронам деревьев...
И замерли.
Ее взгляд упал на раскидистое дерево у края террасы. Солнце стояло высоко в зените, отбрасывая короткие, компактные тени. Но тень от этого дерева... она была длинной, неестественно вытянутой и падала совершенно в другую сторону, нежели все остальные.
Не под тем углом. Против всех законов физики и логики.
Мариамм медленно поднялась.
«Показалось», — убеждала она себя, подходя ближе.
Она обошла дерево, встав между ним и солнцем. Ее собственная тень легла короткой черной кляксой у ног. А тень дерева по-прежнему тянулась в сторону, словно солнце светило с северо-запада, а не с юга. Она потянулась рукой, касаясь кончиками пальцев прохладной поверхности ствола. Дерево было реальным, твердым. А его тень — нет. Ледяная волна страха прокатилась по спине.
— Я схожу с ума, — прошептала она, отступая.
Мысль была почти утешительной. Сумасшествие было проще, чем альтернатива, что сходит с ума весь мир вокруг.
Вечером она, движимая внезапным порывом бросить себе вызов, надела длинное платье цвета фуксии — яркое, кричащее, совершенно не в пастельной палитре города. Вплела в темные волосы шелковый бант в тон. Она спустилась в столовую. Трой уже сидел за столом. Его взгляд, холодный и оценивающий, поднялся на нее и... задержался. Он не сказал ни слова, но прошелся глазами по всему ее образу, от банта до туфель, с таким пристальным вниманием, которого не проявлял никогда. Казалось, он сканировал ее на наличие повреждений, сбоев, как свой самый ценный и непредсказуемый актив. Позже, когда служанка унесла основное блюдо, он откашлялся. Его голос прозвучал ровно, но в нем слышалось легкое, едва уловимое напряжение:
— Вижу, тебе уже лучше.
Это была не забота. Это была констатация факта. Или вопрос, замаскированный под утверждение.
Мариамм лишь кивнула, не поднимая глаз от тарелки. Она чувствовала его взгляд на себе весь ужин. Он не просто смотрел — он наблюдал, анализировал. Каждое ее движение, каждый вздох, дрожь в руке, когда она подносила вилку ко рту. Ей казалось, что он пытается прочитать мысли, скрытые за ее напускным спокойствием. Ей стало жарко и неловко под этим рентгеновским вниманием. Она смущенно опустила взгляд, сосредоточившись на еде, вкус которой так и не почувствовала.
Поднявшись в комнату, она вышла на балкон. Воздух был теплым и сладким от цветущих растений. Рядом с балконом росло абрикосовое дерево, усыпанное идеальными, будто восковыми плодами. По старой привычке, доставшейся откуда-то из забытой жизни, она потянулась и сорвала один. Она повертела его в руках — тяжелый, бархатистый на ощупь. Мариамм разломила его на две части, чтобы было удобнее есть — плод поддался, обнажив... ничего. Внутри не было ни сочной мякоти, ни косточки. Только пустая, сухая, похожая на бумагу скорлупка, которая слегка смялась у нее в пальцах. Сердце екнуло. Она сорвала другой. То же самое. Третий, четвертый... В отчаянии она сорвала еще один абрикос, уже не глядя, и резко надкусила его. Кисло-сладкий сок брызнул на губы. Во рту оказалась сочная, настоящая мякоть, а на зубах уперлась твердая косточка. Она замерла, держа в одной руке пустую оболочку, а в другой — настоящий, сочный плод. Дыхание перехватило.
Это не было сумасшествием.
Ночью Мариамм не могла уснуть. Она лежала и смотрела в темноту, а в ушах стоял напев той забытой песни, и перед глазами стояли две картинки: тень, падающая не туда, и два абрикоса в ее руках — один пустой, один настоящий. И тяжелый, изучающий взгляд Троя. Клетка все еще была закрыта, но стены ее трещали по швам, и сквозь щели пробивался леденящий ветер реальности.