Часть 7
Солнечные лучи, сменяющиеся лунным светом, мерно скользили по позолоченным узорам стен, по холодному мрамору камина, по большой стеклянной люстре, превращая дни в безликий поток. Мариамм не покидала свою кровать. Простыни сбились, подушки потеряли форму. Воздух был спертым, пахнущим немытой кожей, слезами и пылью, которую служанки не смели смахнуть.
Наутро после того поцелуя она открыла глаза в аду осознания. Его губы, его руки, его ярость, его ледяное презрение — все было осязаемо, как ожог на коже. Голова раскалывалась на части, боль пульсировала в висках. Каждое движение вызывало тошноту. Они роились, ядовитые и неотвязные.
Он хотел поиздеваться над ней. Посмеяться.
Это было единственным логичным объяснением его поступка. Трой хотел доказать, что она — его вещь, которую можно схватить, разорвать, бросить. Насладиться ее беспомощностью, ее шоком, а затем плюнуть в лицо: «Жалкая».
Цель достигнута. Он посмеялся. Он победил. Трой — источник всех ее бед. Ключи от клетки находятся у него. Это его проект, его безумная утопия. Он архитектор ее ада.
Ненависть росла с каждым часом, с каждым болезненным воспоминанием о его прикосновениях. Горячий, тяжелый, удушающий ком ненависти стоял в горле, сжимал грудь, не давая дышать. Он наполнял ее целиком, вытесняя страх, оставляя только яростное, немое желание... Мести? Смерти? Бегства? Мысли путались, но ненависть оставалась единственной твердой точкой в ее рушащемся мире.
Пар еще клубился над остывающей водой, запотевшее зеркало скрывало отражение. Мариамм стояла под горячими струями душа уже целую вечность. Кожа горела. Девушка яростно терла каждое место, которого он касался. Плечи, где его пальцы впивались. Шею, куда падали его сдавленные, яростные слова. Губы... особенно губы. Она скребла их жесткой мочалкой до красноты, до боли, пытаясь стереть ощущение его жесткого, требовательного рта, его вкус, смесь холодного металла и отчаяния. Вода смешивалась с солеными слезами гнева и унижения.
Смыть. Смыть его. Смыть позор. Смыть слабость.
Каждое движение было битвой, каждое прикосновение губки к коже — напоминанием о его насилии. Она хотела стереть с себя слой кожи, добраться до чего-то чистого, незапятнанного им.
Когда вода наконец стала леденящей, а кожа онемевшей, она выключила душ. Дрожащими руками схватила большое, мягкое полотенце. Вытиралась машинально, резко, словно продолжая очищение. Пар на зеркале начал рассеиваться, открывая контуры ее тела. Она подошла ближе, чтобы вытереть лицо... и замерла. В проясняющемся зеркале, сквозь красноту от трения, проступило нечто иное. Не синяки от его вчерашней хватки, а другие отметины.
Старые. Знакомые и чужие одновременно.
Она втянула воздух и замерла с полотенцем, прижатым к груди. Глаза широко распахнулись, сканируя отражение. Когда? Откуда? Мариамм провела пальцами по шраму на ребрах. Никакой боли, только память кожи. Царапины на бедре... она не помнила ни падений, ни острых кустов в идеальных садах города. Паника начала подниматься, смешиваясь с остатками ненависти к Трою.
Нет. Не может быть.
Девушка прижала ладони к вискам, чувствуя пульсацию головной боли, которая никогда не уходила полностью.
— Вероятно, я просто забыла, — прошептала она хрипло в тишине ванной. — Из-за... из-за всего. Из-за стресса. Из-за этого места. Из-за него.
Это было единственным логичным объяснением ее шрамам и синякам на теле, о происхождении которых она ничего не помнила. Случайно ударилась о камин? Поскользнулась в саду? Упала с лестницы во время одного из головокружений?
Да, конечно.
В этом мире Троя ее тело и разум дали сбой. Забыли мелкие бытовые травмы. Это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме того, что он сделал вчера.
Она опустила полотенце. Полностью обнаженная, все еще дрожащая от холода и внутренней бури, она подошла вплотную к зеркалу. Не для того, чтобы увидеть себя, а чтобы изучить карту своих ран. Минута за минутой проходила, пока она внимательно рассматривала каждый шрам, каждый след, каждое изменение пигментации на своей коже. Ее пальцы осторожно скользили по ним, как археолог по древним руинам, пытаясь извлечь утерянную память.
Но ответов не было.
Только глухая стена в сознании и нарастающее чувство отчуждения от собственного тела. Это тело хранило секреты, которые ее разум отказывался признать. Оно было чужой территорией, покрытой следами битв, о которых она ничего не знала.
Наконец, содрогаясь от холода и эмоционального истощения, она отвернулась от зеркала. Отражение с его немыми вопросами стало невыносимым. Она натянула чистую, мягкую ночную рубашку — самую простую, без изысков. Ткань прикрыла шрамы, синяки, красноту от трения. Мариамм вышла из ванной обратно в свою комнату, чувствуя себя не чище, а еще более запачканной не только его прикосновениями, но и тайнами своего собственного тела. И тиканье часов на камине снова начало отсчитывать медленные тягучие секунды ее заточения.
Дни сливались. Аппетит исчез. Подносы с едой, которые тихо оставляла у двери миссис Бэрд, оставались нетронутыми. Она пила только воду, да и то мало. Силы покидали тело. Встать в туалет было подвигом, требующим невероятных усилий и заканчивающимся головокружением у раковины. Она худела, кожа становилась прозрачной, тени под глазами — фиолетовыми. Каждый день, как по расписанию, появлялся врач. Его осмотр был механическим, но не лишенным эмпатии. Он каждый раз напоминал девушке о том, что она сильная особа и подбадривал. Он уходил так же тихо, как приходил, доложив «наверх», что миссис Эванс нездорова, но угрозы жизни нет.
Сам Трой вел себя так, словно той ночи не существовало. Он не пытался войти. Его шаги в холле, его голос, отдающий приказы служанкам, его запах холодного одеколона, доносившийся из-под двери — все это было напоминанием о его присутствии, о его власти, о его абсолютном игнорировании ее страданий. Его молчание было громче любых слов. Оно кричало: «Ты — ничто. Твое состояние — ничто. Ты — пыль под моими ногами».
И это молчание лишь подливали масла в огонь ее ненависти.
После визита врача на второй день, Мариамм нашла в себе силы подойти к двери, открыть ее и тихо, но твердо сказать миссис Бэрд, стоявшей в коридоре с новым подносом:
— Никого. Ни врача, ни гостей. Никого не пускать. Я хочу побыть одна. Передайте мистеру Эвансу.
Голос звучал хрипло, но в нем была сталь отчаяния. Миссис Бэрд лишь кивнула, глаза полные непонятной жалости или страха. Запрет был соблюден. Даже Эйми, которая, наверное, звонила или приходила, не была допущена. Мариамм возвела стену из тишины и одиночества. Внутри нее были только боль, ненависть и бесконечный, мучительный вопрос: Зачем? Зачем он это сделал? Ответа не было. Только ком в горле, раскалывающаяся голова и холодная пустота ее роскошной, ненавистной комнаты. Она лежала, уставившись в потолок, слушая, как тикают часы на камине, отсчитывая секунды ее плена, и чувствовала, как ненависть к Трою становится единственной живой частью ее умирающего мира.