Часть 4
Монотонный голос радио все еще звучал в ушах, повторяя мантры о «послушании», «гармонии» и «радости женского предназначения в служении очагу». Мариамм поставила тряпку в ведро, глядя на безупречно отполированную поверхность консоли. В голове девушки созрело решение.
— Миссис Бэрд, — обратилась она к одной из домохозяек, аккуратно складывающей пыльные тряпочки. — Я сама схожу в магазин сегодня. Мне нужно... подышать воздухом.
Миссис Бэрд, женщина с вечно опущенными глазами и безупречно накрахмаленным фартуком, подняла на нее удивленный взгляд.
— Миссис Эванс, но это же моя обязанность. Не стоит вас утруждать. Я быстро схожу, список-то готов, — проговорила работница.
— Благодарю вас, — мягко, но твердо прервала ее Мариамм, улыбаясь той самой вежливой, безупречной улыбкой, которой требовал от нее мир, — но я действительно хочу пройтись. Свежий воздух, знаете ли. Пожалуйста, просто дайте мне список.
Миссис Бэрд замешкалась, но в итоге согласилась.
— Конечно, миссис Эванс. Как пожелаете, — она протянула аккуратно сложенный листок. — Яблоки, свежий хлеб, сливки, яйца, и... вишни для пирога, если будут хорошие.
Дверь закрылась за ней. Солнце ударило в глаза — очень яркое, без единого облачка. Мариамм глубоко вдохнула. Воздух был теплым, сухим. Она направилась по широкой, безупречно чистой улице. За ее спиной находился их дом с Троем, дом Марка, дома других высших чинов.
Огромные, белоснежные, с колоннами, панорамными окнами, террасами и роскошными садами. Каждый как маленький дворец, заявляющий о статусе хозяина. Дальше шли ряды домов попроще, но все равно красивых, ухоженных, выдержанных в едином стиле. Все безукоризненно белые. Ни намека на другой цвет. Одинаковые крыши, одинаковые ставни, одинаковые почтовые ящики. Размер был меньше, бассейны скромнее, но каждая деталь кричала о достатке и порядке. Повсюду буйствовала зелень: идеальные газоны без единого сорняка, аккуратно подстриженные кусты, цветущие клумбы с розами, пионами, лавандой невероятно ярких оттенков. Деревья с пышными кронами давали тень на тротуарах. И каждый раз, глядя на эту неестественную роскошь, Мариамм ловила себя на мысли: «Как?».
Она остановилась у края тротуара, глядя за невысокий, но четкий забор, обозначавший границу города. Там начиналась реальность: выжженные солнцем склоны, покрытые серо-бурой пылью и колючками, редкие чахлые кустики, сухая, потрескавшаяся земля.
Пустыня. Абсолютная засуха.
«Как здесь, в этом кольце пыли, может существовать вся эта зелень? Почему растения здесь выглядят такими живыми, а там — мертвыми?» — мысль была как заноза.
На улицах было привычно тихо. Изредка попадались женщины, безупречно одетые домохозяйки, идущие с аналогичными корзинками или поливающие цветы. Они обменивались вежливыми улыбками и кивками. И Хранители. Они стояли на углах, у входа в парк, возле магазина. Мужчины в униформе песочного цвета, безупречно выбритые, с непроницаемыми лицами. Холодные глаза сканировали окружение. Они жили в небольших, тоже белых домиках без признаков женского присутствия — чистых, функциональных казармах. Они здесь на службе, пока остальные мужчины работают с утра до вечера над проектом Троя за городом.
Продуктовый магазин был стерилен и тих. Полки ломились от идеальных овощей и фруктов, глянцевых консервов, свежеиспеченного хлеба под колпаками. Никаких ценников. Никаких касс. Мариамм собрала в корзину все по списку: яблоки без единого пятнышка, теплый хлеб с хрустящей корочкой, бутылку сливок, идеальные белые яйца в картонной упаковке, коробку с глянцевыми вишнями. Она подошла к стойке, где сидела пожилая женщина в белом халате.
— Добрый день, миссис Эванс, — улыбнулась она, узнавая ее. — Ваши покупки?
— Да, пожалуйста, — ответила Мариамм.
Она лишь кивнула, взяла блокнот, записала что-то аккуратным почерком: «Счет: Трой. 15 июня. Яблоки, хлеб, сливки, яйца, вишня». Никакой передачи денег. Никакого подсчета. Просто запись: «На счёт мужа». Все в этом городе удобно и бесплатно. «Но откуда? — мысль снова закралась, настойчивее. — Откуда берутся эти продукты?».
Она никогда не видела грузовиков, подъезжающих к магазину. Ни складов. Ни ферм за пределами города. Как будто еда просто материализовывалась на полках.
С тяжелой сумкой в руке она вышла из магазина. Один из Хранителей, стоявший у входа, молодой мужчина с каменным лицом, сделал шаг вперед.
— Миссис Эванс, позволите помочь с сумкой? — его голос был вежливым.
Мариамм улыбнулась той же безупречной улыбкой.
— Спасибо, но я справлюсь. Хотела пройтись в одиночестве, — ответила девушка.
Хранитель кивнул, не настаивая.
— Конечно. Хорошего дня, — его взгляд проводил ее.
Все в городе знали Мариамм и уважали. Или просто делали вид, что уважали.
Она пошла обратно, неся тяжесть не только сумки, но и нарастающей бури вопросов. Шаги по тротуару отдавались в такт мыслям. Ранее ее мозг просто отключал все вопросы, натыкаясь на невидимую стену тревоги. Сегодня стена дала трещину. Вопросы лезли в голову, настойчивые, как осы. Она шла быстрее, почти бежала к своему белому дворцу, где хотя бы стены были знакомыми. Она вбежала в холл, поставила сумку на мраморный пол. Сердце колотилось. Она закрыла глаза, делая глубокий вдох.
«Хватит. Прекрати. Ты нагнетаешь. Все хорошо. Все идеально. Так и должно быть. Твой Предназначение — дом, уют, послушание. Не задавай вопросов. Не нарушай Гармонию», — она повторяла это про себя, как мантру, вытесняя тревожные мысли.
Взяла сумку и понесла на кухню, к миссис Бэрд. Надо было вернуться к ритуалу. К выпечке. К безупречности. К молчанию. Но зерно сомнения, крошечное и ядовитое, было посеяно и, возможно, уже пустило свои корни.
Воздух пропитан сладковатым запахом вишен и ванили. Радио тихо бубнит на заднем плане: «...истинная гармония семьи держится на послушании жены своему мужу, как цветок повинуется солнцу...».
Мариамм механически замешивает тесто для очередного вишневого пирога, ее руки работают уверенно, почти автоматически. Пыльца муки легким облачком поднимается в воздух.
И вдруг... запах. Не вишни, не ванили. Запах лондонской зимы. Резкий, влажный холод, смешанный с ароматом горячего чая с имбирем и корицей. Ее руки замерли в тесте.
Воспоминание вспыхивает ярко, как кинокадр: маленькая кухня в доме у реки. Большое окно запотело от пара. Мама, смеющаяся, с мукой на носу, учит ее раскатывать тесто для рождественского пирога:
— Нежно, Мари, нежно! Представь, что это облачко!
За окном огни набережной, отраженные в темной воде. Где-то в гостиной папа что-то читает вслух, его голос низкий, бархатистый.
— А потом мы пойдем смотреть огни на Оксфорд-стрит! — щебечет она, лепя корявый листик из теста.
Мама целует ее в макушку:
— Обязательно, солнышко! Всей семьей вместе!
Сердце Мариамм сжалось от острой боли.
Семья. Тепло. Смех.
Совместное ожидание чуда. Лондон, ее настоящий дом, пахнущий дождем, старыми книгами и мамиными духами.
Воспоминание меркнет, сменяясь другим. Кабинет отца. Год назад. Дубовая мебель, запах дорогого табака и холодной расчетливости. Она стоит перед его массивным столом, дрожа от гнева и неверия. Он не смотрит ей в глаза, его пальцы барабанят по столешнице.
— Это блестящий союз, Мариамм. Трой — восходящая звезда, его семья контролирует половину поставок. Наш бизнес... он на грани. Эта свадьба спасет нас всех, — доказывал ей отец.
Протесты и слезы Мариамм — все разбивается о ледяную стену его благоразумия.
— Твои чувства? Да это детские капризы. Ты будешь женой влиятельного человека. У тебя будет все! — его голос звучал так, будто он продавал акции, а не свою дочь.
Она вспомнила, как любила его, этого далекого, строгого человека, как жаждала его одобрения. И как эта любовь превратилась в горький осадок предательства. После той свадьбы, похожей на похороны ее мечтаний, она почти не звонила. Слова застревали в горле комом обиды. Он не звонил первым. Никогда.
Мариамм стояла у идеальной столешницы своей идеальной кухни. За окном — выжженная пустыня. Не огни Лондона, а безжизненные склоны. Ее родители...
«Где они? За тысячи миль? В безопасности? Знают ли, где я сейчас? Сколько еще?» — мысль пронзила ее, острая и беспомощная.
Проект Троя. Эта тайна, висящая над городом. Когда он закончится? Месяц? Год? Десять лет? Увидит ли она когда-нибудь снова мамины глаза, услышит ли ее смех? Она была отрезана. От прошлого. От семьи. От себя самой.
Она почувствовала, как что-то горячее и соленое катится по щеке. Одна-единственная слеза, сбежавшая из глубины души, где еще теплилась настоящая Мариамм, а не безупречная миссис Эванс. Она резко, почти грубо, смахнула ее тыльной стороной ладони.
Нет. Не сейчас. Не здесь.
Она с силой вдавила руки в эластичное тесто.
«Нежно, Мари, нежно! Представь, что это облачко!» — эхо маминого голоса прозвучало насмешкой.
Мариамм сжала тесто сильнее, замешивая его с почти яростной концентрацией.
Вишня. Сахар. Мука.
Движения стали резче, точнее. Она сосредоточилась на текстуре под пальцами. Мысли о прошлом, о родителях, о несправедливости были насильно отодвинуты, заперты в темный угол сознания.
Она стояла у ворот. Безупречное платье, безупречная поза. Черный лимузин. Он вышел. Трой. Холодный шлейф. Его взгляд — сканирующий, оценивающий. Она последовала за ним. Ужин. Звон приборов. Гробовая тишина, нарушаемая только его ровным дыханием и тиканьем часов. Она ковыряла еду, не чувствуя вкуса. Горечь прошлого и беспомощность настоящего висели в воздухе плотнее, чем запах пищи.
— Ты можешь идти, — четко сказал Трой.
— Спокойной ночи, — как обычно ответила Мариамм.
Она поднялась в свою комнату и просто сняла платье, смыла с лица следы невидимых слез в огромной ванне и упала на мягкую, огромную постель. Глаза закрылись. Но за веками все еще стояли огни Оксфорд-стрит и ледяные глаза отца, подписывающего ее жизнь чужому человеку. И одинокий огонек надежды увидеть маму еще теплился где-то очень глубоко.