Замуж в пятнадцать

День тёплым золотым светом проникал в просторный дом, наполняя его уютом и тишиной. Но эта тишина была обманчива — она витала только снаружи. Внутри же, под мягкими стенами гостиной, росло раздражение альфы, которое он всеми силами пытался удержать в себе.

Юнги вернулся домой раньше обычного — планировал вместе с омегой пообедать и провести день рядом. Но стоило ему шагнуть на кухню, как взгляд упал на нетронутый стол. На нём, так и не притронувшись к еде, стояла тарелка с остывшей кашей, аккуратно накрытая крышкой.

— Только не снова… — прошептал он, чувствуя, как внутри закипает злость.

Шестой месяц беременности шёл полным ходом. Животик Чимина заметно округлился, движения стали чуть медленнее, дыхание — глубже. Всё это делало его ещё более хрупким и уязвимым, чем прежде. Юнги каждый день следил за его рационом, составлял меню и сам готовил еду, чтобы омега и малыши получали всё необходимое. Но тот словно нарочно игнорировал все старания.

Не теряя времени, альфа направился наверх.

Дверь спальни была приоткрыта. На широкой кровати, укрывшись пледом, полулежал Чимин. Его ладонь привычно покоилась на округлившемся животике, а глаза были закрыты — будто он отдыхал или притворялся. Но Юнги знал его слишком хорошо.

— Мин Чимин. — Голос альфы прозвучал спокойно, но холодно.

Омега вздрогнул и тут же распахнул глаза. Формальное обращение всегда означало одно — разговор будет серьёзным.

— Юнги… ты уже пришёл… — тихо произнёс он, делая невинное лицо, будто не понимал, в чём дело.

— Уже, — коротко кивнул альфа, подходя ближе. — И знаешь, что я нашёл на кухне?

Чимин отвёл взгляд, губы его дрогнули.

— …Кашу? — едва слышно предположил он.

— Нет. — Юнги скрестил руки на груди. — Я нашёл там твой пропущенный завтрак. Второй раз за неделю, Чимин. Второй.

— Я… просто не хотел есть, — промямлил омега, уткнувшись взглядом в свои колени. — У меня не было аппетита…

— Не было аппетита? — голос альфы стал ниже, и в нём появилась сталь. — Ты вынашиваешь двух малышей. Твоё тело работает вдвое больше, чем раньше. Оно просит питание, а ты игнорируешь это. Ты не играешь в упрямство, Чимин. Ты рискуешь ими.

Омега вздрогнул от каждого слова. Сердце колотилось, слёзы предательски защипали глаза.

— Прости… — он тихо всхлипнул. — Я не хотел ничего плохого…

— Я знаю. Но это не оправдание.

Юнги сел на край кровати, посмотрел на любимого серьёзным, но тёплым взглядом.

— Ты знаешь, что я не люблю это делать. Но, похоже, разговоры не помогают.

Чимин мгновенно понял, что сейчас произойдёт. Щёки его вспыхнули, он прикусил губу.

— Юнги… пожалуйста… — он покосился на него глазами, полными мольбы.

— Мин Чимин, из-за живота я не буду наказывать тебя в постели, но твоя попка всё равно пострадает. Переворачивайся.

— Юнги… — всхлипнул омега.

— Переворачивайся.

Понимая, что сопротивление бессмысленно, Чимин медленно лег на бок, опираясь руками о кровать, чтобы не напрягать живот. Юнги мягко уложил его так, чтобы малыши были в безопасности, и снял с омеги домашние штаны вместе с бельём.

— Считай вслух. Десять. И не смей закрывать рот.

Первый шлёпок прозвучал отчётливо и звонко. Омега всхлипнул, тело его дрогнуло.

— О-один…

Второй, третий… слёзы потекли по его щекам, голос дрожал всё сильнее.

— Пять… шесть… семь…

— Ты не имеешь права забывать о себе, Чимин, — говорил альфа между ударами, строгим, но спокойным голосом. — Потому что теперь ты — не один. Ты — их дом. И если ты не ешь, они голодают.

— Девять… д-десять… — выдохнул омега, зарывшись лицом в подушку и тихо всхлипывая.

Юнги положил ладонь на пострадавшие и покрасневшие половинки, нежно поглаживая.

— Всё. Кончено.

Чимин тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в подушку. Щёки горели от слёз, а мягкое место всё ещё пульсировало от боли. Беременность сделала его слишком чувствительным — даже лёгкое прикосновение отзывалось дрожью по всему телу.

Юнги сидел рядом, глядя на него с тяжёлым сердцем. Всё внутри сжималось от вины. Он ненавидел наказывать его. Ненавидел доводить до слёз того, кого любил больше жизни. Но ещё сильнее он ненавидел ту мысль, что Чимин может навредить себе и детям.

— Малыш… — тихо позвал он, осторожно протягивая руку, чтобы обнять омегу. — Прости меня. Я не хочу быть строгим, честно… но ты сам заставляешь меня таким быть.

Чимин всхлипнул громче и резко отстранился, когда альфа попытался прижать его к себе.

— Не трогай меня… — голос его дрожал, но звучал обиженно. — Мне и так больно…

— Я знаю… — Юнги выдохнул, опуская взгляд. — Мне больно не меньше, поверь. Я не хотел причинять тебе слёзы. Но когда ты не ешь, я боюсь, что с вами что-то случится. Я не могу позволить себе рисковать вами.

Омега отвернулся, уткнувшись в подушку, и тихо шмыгнул носом.

— Ты мог просто поговорить… а не это… — он дёрнул плечом, отстраняясь от его руки, которая снова попыталась обнять. — Теперь я даже сидеть не могу нормально…

Сердце Юнги болезненно сжалось. Он видел, как дрожат плечи любимого, как слёзы вновь скатываются по его щекам, и хотел стереть их все. Но каждое его движение встречало холодное, обиженное «не надо».

— Я… просто хотел защитить вас, — прошептал альфа и замер, не решаясь больше тянуться к нему. — Ты — вся моя жизнь, Чимин. Вы — вся моя жизнь.

Омега молчал. Только тихие всхлипы наполняли комнату. Он понимал его… где-то глубоко внутри. Но сейчас обида была сильнее понимания. Он чувствовал себя уязвлённым, ранимым, и даже любовь не могла мгновенно заглушить эту боль.

Юнги опустил взгляд, не сводя его с любимого, и только сжал кулаки, чтобы не поддаться желанию снова обнять и успокоить. Он знал: пока Чимин не простит — прикосновения будут лишь больнее.

Комната наполнилась тягостным молчанием. Только дыхание и тихие рыдания омеги нарушали его. И в этом молчании пряталось то, что они оба чувствовали — любовь, боль, обиду и страх потерять друг друга.

---

Прошло минут пятнадцать. Комната всё так же оставалась тихой, только теперь слёзы на ресницах Чимина подсохли, оставив после себя лёгкую усталость и горькое послевкусие обиды. Он лежал на спине, подтянув колени чуть ближе к себе, стараясь не шевелиться — мягкое место всё ещё болезненно пульсировало. От этого и от собственной наготы щеки омеги вспыхивали всё сильнее.

Юнги всё это время сидел рядом, не отводя взгляда от своего сокровища. Он не решался прикоснуться первым, боясь снова наткнуться на холодное «не надо». Но молчание стало тяготить его сильнее, чем страх.

Он глубоко вдохнул, наклонился ближе и осторожно положил ладонь на округлившийся животик омеги. Большой, тёплый, живой. Там били свои маленькие сердечки те, ради кого он готов был на всё.

— Малыши… — тихо начал он, гладя живот круговыми движениями. — Ваш папа обиделся на меня. Что мне теперь делать, а? Как мне вернуть его улыбку?

Чимин вздрогнул, губы его дрогнули. Он закусил нижнюю губу, пряча смущённую улыбку — этот голос, эта мягкость… от них сердце таяло.

— Малыши, скажите папе, что я его очень люблю. Даже когда приходится быть строгим, я всё равно люблю его сильнее всего на свете, — продолжал Юнги, прижимаясь губами к животику. — И вас люблю. Больше жизни.

— Хватит… — прошептал Чимин, отворачивая взгляд и кусая губу. — Не говори так… мне стыдно…

— Почему? — мягко спросил альфа, снова целуя его живот. — Потому что ты без штанов?

Щёки омеги мгновенно загорелись алым.

— Юнги!.. — выдохнул он, прикрывая лицо ладонями.

— Что, любимый? — невинно спросил тот, продолжая гладить животик. — Я ведь говорил с детьми.

Чимин фыркнул сквозь остатки слёз, но уголки его губ дрогнули. Он не смог устоять перед этой теплотой, перед этим голосом, который умел растопить любую обиду.

Он глубоко вздохнул и тихо ответил, стараясь говорить спокойно:

— Если… отец наших малышей… поможет мне надеть штаны обратно… — он покосился на него из-под ресниц, всё ещё красный от смущения, — то я его прощу.

Юнги замер на мгновение, а потом тихо засмеялся — не насмешливо, а тепло, с облегчением и любовью. Он наклонился ближе, поцеловал Чимина в щёку и прошептал:

— Считай, что твой отец готов исполнить это желание прямо сейчас.

Он аккуратно потянулся к одежде, лежавшей на краю кровати, и, действуя с особой бережностью, начал помогать омеге надеть бельё и домашние штаны обратно, словно надевая не просто ткань, а обёртывая в заботу то, что для него дороже всего на свете.