Часть 4
Это было опасно. Это было неправильно. Но в эту секунду, глядя в его глаза, я увидела не того Ваню, который бросил меня, а того, кто, возможно, был готов начать всё заново.
Но затем вспыхнула память. Вспыхнула, как яркая, жгучая звезда, озаряя всё вокруг леденящим светом истины. Утренняя сцена. Искалеченное лицо Айзека. Его попытки скрыть боль, его молчание, которое говорило больше любых слов. Я резко выдернула свою руку. Резко, почти с отвращением. Хрупкое подобие доверия, зародившееся лишь мгновение назад, мгновенно испарилось, оставив после себя лишь горечь и праведный гнев.
— Это ты, — мой голос прозвучал ровно, но в нём уже не было прежней дрожи. В нём была сталь, выкованная за годы ожидания, за годы боли, за годы предательства. Я смотрела прямо ему в глаза, не позволяя себе отвести взгляд. — Это ты избил Айзека.
В его глазах мелькнуло что-то – удивление? Осознание? Я не хотела разбираться. Я видела Айзека утром. Он вышел из ванны, и я едва узнала его. Лицо распухло, под глазом начинал проступать синяк, губа была рассечена. Он пытался это скрыть, пытался пройти мимо, но я остановила его. Я спросила. Я настаивала. И он... он промолчал. Он отвёл взгляд, сказал, что всё в порядке, что это какая-то глупая драка, что он сам виноват. Он не сказал, кто. Но я знала. Я знала, кто тогда ему позвонил, и причинил боль человеку, которого я люблю. Кто мог позволить себе такую жестокость, такую отвратительную агрессию.
— Ты думал, я поверю в твою игру? В то, что ты вдруг стал другим? Ты вернул мне сына, и я... я почти поверила. Почти позволила себе надеяться, что ты действительно изменился. Но ты не изменился, Кислов. Ты просто стал ещё более изощрённым в своей жестокости.
Я смотрела на него, и в моей памяти проносились картины. Его холодное равнодушие, когда я говорила ему о беременности. Его резкий, безжалостный уход. Годы, которые я провела, пытаясь забыть его, пытаясь построить новую жизнь. И вот он вернулся. Вернулся, чтобы снова всё разрушить.
— Ты не имеешь права здесь находиться, — я сказала это твёрдо, чувствуя, как энергия кипения поднимается из глубины моего существа. —Ты не имеешь права вторгаться в мою жизнь, в жизнь моего сына. Ты бросил меня, Ваня. Ты предал меня. Ты причинил мне столько боли, что я никогда не смогу этого забыть.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Истерика не поможет. Нынешняя я не та девочка, которую он мог сломать одним своим появлением. Я – мать. Я – женщина, которая прошла через многое.
В этот момент, когда я произносила эти слова, его тело внезапно напряглось. Он резко, молниеносно поднялся со стула, его глаза, которые ещё секунду назад выражали что-то похожее на отчаяние, теперь горели дикой, необузданной страстью. Не успела я опомниться, как он оказался вплотную ко мне. Я почувствовала его дыхание на своём лице, его запах – смесь чего-то резкого и знакомого, вызывающего одновременно отвращение и далёкое, почти забытое воспоминание.
А потом он поцеловал меня. Резко, грубо, без тени сомнения или уважения. Его губы накрыли мои, пытаясь принудить, подчинить. Я застыла на мгновение, ошеломлённая такой наглостью, такой абсолютной наплевательскостью к моим словам, к моей воле. Это был не поцелуй. Это был акт захвата.
Инстинкт самосохранения, дремавший до этого, моментально взял верх. С внезапной силой, откуда я её взяла, я оттолкнула его. Руки мои, казалось, обрели собственную жизнь, врезавшись в его грудь с такой яростью, что он пошатнулся. А затем, не задумываясь, я подняла руку и с силой, на которую была способна, дала ему пощечину.
Звук удара эхом разнёсся по комнате, казалось, заглушив даже биение моего собственного сердца. Я почувствовала жжение на своей ладони, но это было ничто по сравнению с бушующим внутри меня гневом. На его щеке, ещё мгновение назад казавшейся гладкой, выступила краснота. Его глаза расширились от шока, а затем в них вспыхнула ярость, но уже иная – загнанная, отступившая.
—Уходи! — мой голос был хриплым, пронзительным, как крик раненой птицы.
Я стояла, тяжело дыша, глядя на него, словно он был каким-то мерзким насекомым, которое мне пришлось от себя оттолкнуть. Он не ответил. Только посмотрел на меня долгим, каким-то обречённым взглядом, и я поняла, что он принял мой отказ. Принял, что эта дверь для него закрыта.
Он медленно повернулся, и когда уже собирался выйти, обернулся через плечо.
—Ты всё равно будешь моей, — прозвучал его голос, низкий, полный угрозы, оставляя после себя неприятный осадок.
Затем он вышел. Я слушала, как глухой стук закрывающейся двери прозвучал в тишине квартиры, и только тогда позволила себе расслабиться. Но облегчение было недолгим. Вместо него пришла пустота. И осознание того, что, даже отпустив его, я не могу избавиться от того, что он оставил после себя – шрамов, боли и страха.
Я шагнула на кухню, стремясь отвлечься от гнетущей атмосферы, оставшейся после ухода Кислова. Привычный свет лампы над столом казался теперь более приглушенным, словно поглощая остатки напряжения, витавшего в воздухе. И тут мой взгляд упал на неё. На гладкой поверхности кухонного стола покоилась тонкая серебристая цепочка. Сердце моё сжалось. Я узнала её. Это была его цепочка. Кислова. Он оставил её намеренно. В этом не было никаких сомнений.
Подойдя ближе, я почувствовала, как ноги сами несут меня к стулу. Я села, не отрывая взгляда от металлического украшения. Осторожно я протянула руку и взяла цепочку в пальцы. Её прохладная тяжесть легла на ладонь, и в тот же миг весь мир вокруг поплыл. Прошлое, которое я так упорно пыталась похоронить под слоями забвения, внезапно ожило.
Передо мной развернулся день, который теперь казался таким далёким, таким нереальным. Его день рождения, два года назад. Я помню, как долго мучилась над выбором подарка. Тогда, два года назад, всё было совершенно иначе. Тогда он казался иным. Или, возможно, я просто видела его через призму юношеской влюбленности, отказываясь замечать тревожные сигналы.
Его комната была небольшой, но удивительно уютной, пропитанной едва уловимым ароматом его одеколона, смешанным с чем-то неуловимо юношеским, дерзким, обещающим. Мы лежали на его кровати, прижавшись друг к другу так тесно, что казалось, наши тела стали одним целым. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь слегка приоткрытые шторы, рисовали на стенах причудливые, танцующие узоры. Я помню, как он улыбался, его глаза искрились, отражая блики света, и в этой улыбке было столько радости, столько безмятежности. Его руки обнимали меня, крепко, надёжно, и в тот момент я чувствовала себя совершенно защищённой, абсолютно любимой.
Я тогда подарила ему эту цепочку. Маленький серебряный кулон, простой, но, как мне тогда казалось, идеально отражающий его стиль. Он надел её тут же, и она красиво блестела на его шее, выгодно подчёркивая тёмную ткань его футболки. Он притянул меня ещё ближе, уткнулся мне в волосы, и его дыхание обжигало кожу.
— Лучший подарок, Маш, — шептал он, его голос звучал глухо, переполненный нежностью. — Ты – лучший подарок, который я мог получить.
Тогда он был таким... настоящим. Его смех был искренним, лишённым всякой фальши, его прикосновения – трепетными, наполненными восхищением. Мы могли часами лежать так, просто разговаривая обо всём на свете, или же погружаться в блаженное молчание, наслаждаясь той особой близостью, которая бывает лишь в начале отношений. Я чувствовала, как крепнет наша связь, как мы становимся неотъемлемой частью друг друга. Казалось, впереди нас ждёт бесконечная череда счастливых дней, наполненных любовью и взаимопониманием. Я помню, как он целовал меня, его губы были мягкими, но настойчивыми, он исследовал каждый уголок моего рта, каждое мгновение нашей близости. Я отвечала ему с той беззаботной открытостью, которую может позволить себе только человек, ещё не знающий, что такое настоящая боль и разочарование.
Его поцелуи были медленными, вдумчивыми, полными невысказанных обещаний. Я чувствовала, как его пальцы нежно касаются моей кожи, проводя по контуру моей спины, по линии моей талии. Каждый его прикосновение отзывалось сладким трепетом, волной тепла, разливающейся по всему телу. Я могла почувствовать, как его сердце бьётся в унисон с моим, создавая неповторимую мелодию нашей юности. Его дыхание становилось более частым, когда наши губы вновь находили друг друга, и я ощущала, как его тело напрягается от желания, но в то же время остаётся невероятно нежным. Он не спешил, словно хотел растянуть это мгновение, запомнить каждую деталь, каждый нюанс нашей близости. Я чувствовала аромат его кожи, смешанный с запахом его одеколона, и это сочетание казалось мне самым прекрасным в мире.
Мы лежали, и я чувствовала тепло его тела, слышала отчётливое, сильное биение его сердца. Его рука, большая и сильная, скользила по моей спине, вызывая лёгкую дрожь, и я невольно мурлыкала от удовольствия, прижимаясь к нему ещё сильнее. Он говорил мне о наших будущих планах, описывал, как мы будем жить, каким будет наш дом, как мы будем встречать рассветы и провожать закаты. И я верила ему. Я всей душой верила каждому его слову, каждому обещанию, которое он давал. Он был моей опорой, моей вселенной, моим единственным миром.
А сейчас, держа эту холодную, чужую цепочку в руке, я чувствовала, как по моим щекам текут слёзы. Это были слёзы не только от горечи и разочарования, но и от тоски по той наивной, счастливой девушке, которой я когда-то была.