Часть 3
Его мозг, долгое время пребывавший в спячке, начал лихорадочно работать, выстраивая хрупкую, но столь желанную конструкцию. План. План, который мог разрушить все, но принести ему то, чего он так страстно желал.
— Нам нужна аккуратность, — прозвучал голос Хэнка, словно читая его мысли. — Никакой лишней суеты. Идеальное окно. Машина, которая не привлечет внимания. А еще... — Хэнк замялся, подбирая слова, но в его глазах читалась решимость. — Кто-то должен ее отвлечь. Не дать ей заметить, что происходит. Постучать в окно, задать вопрос, любое, что угодно, лишь бы ее взгляд был направлен в другую сторону. Гена, ты справишься?
Гена, до этого молчавший, кивнул. Его лицо было бледным, но в глазах горел опасный блеск. Мел же, наоборот, казался напряженным, пытался отстраниться от происходящего, но его тело выдавало внутреннюю борьбу.
— Мы сделаем это так, — продолжил Хэнк, уже более уверенно. — Гена, ты подойдешь к окну со стороны улицы, как раз тогда, когда Ваня будет внутри. Создашь шум. Отвлечешь ее на пару минут. Ваня, я и Мел – внутри. Максимально быстро.
Следующие дни прошли в лихорадочном, почти осязаемом напряжении. Ваня чувствовал себя ужасно. Он оправдывал себя. Это было не похищение, это было возвращение. Возвращение того, что принадлежит ему по праву.
Наконец, настал вечер. Тяжелое, промозглое небо готовилось пролиться дождем, заливая улицы тусклым, рассеянным светом. Неприметный темный седан, который они припарковали в нескольких кварталах от дома, казался невидимкой в этом сумеречном мире. Хэнк, Гена и Ваня, облаченные в темное скользнули по мокрому асфальту.
—Сюда, — прошептал Хэнк, указывая на узкий, плохо освещенный переулок, ведущий к заднему двору.
Шаги Вани по мокрому асфальту отдавались в его ушах, как удары молота. Сердце билось в груди. Он представлял себе ее лицо, ее шок, ее отчаяние. И где-то глубоко внутри, под слоем амбиций и обид, он знал – это неправильно. Но останавливаться уже было поздно.
Дверь, как и предсказывал Хэнк, оказалась не заперта. Дом встретил их звенящей тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов. Ваня почувствовал, как ноги подкашиваются. Он здесь. Они действительно это делают.
— Детская, — прошептал Хэнк, указывая на дверь в конце коридора. — Гена, ты готов?
Гена кивнул, его взгляд был прикован к окну кухни.
Ваня сделал глубокий вдох и толкнул дверь. Комната была залита мягким, призрачным светом ночника. На кроватке, укрытый одеялом, спал Лёва. Такой маленький. Такой беззащитный. Ваня подошел к кроватке, его взгляд замер на личике сына. Розовые щеки, приоткрытые губы, тихое, мерное дыхание.
На мгновение все остальное исчезло. Исчезли Хэнк, Гена, весь этот безумный план. Остался только он, Ваня, и его сын. Сын, которого он ни разу не держал на руках, которого он не знал. И тут его взгляд упал на небольшую игрушку, сжимаемую в руке малыша. Плюшевый медведь. Мелочь, но для Вани она стала ярким напоминанием. Напоминанием о том, что рядом с ребенком есть кто-то другой. Кто-то, кто любит его.
— Сейчас, — прошептал Хэнк.
В этот момент извне послышался громкий стук по стеклу. Гена. Ваня, застыв на месте, услышал приглушенный возглас девушки из кухни. Она шла к окну.
— Быстрее! — подтолкнул его Хэнк.
Ваня осторожно, стараясь не разбудить сына, поднял его на руки. Лёва лишь что-то невнятно пробормотал во сне и прижался к нему. Ваня почувствовал, как его сердце сжалось от неожиданной нежности. Он был таким маленьким, таким слабым. И вот он, его родной отец, крадет его.
— Нам нужно уходить, — сказал Хэнк, уже направляясь к выходу. — Вы успели.
Ваня, крепко прижимая к себе сына, кивнул. Он вышел из комнаты, чувствуя, как каждая клеточка его тела кричит от осознания того, что он делает. Но он шел вперед. Он должен был вернуть ее. И ради этого он был готов на все. Даже на то, чтобы украсть собственного сына, оставив ее в смятении и отчаянии.
Ваня, прижимая к себе теплый, сопящий комочек, вышел из подъезда. Холодный вечерний воздух коснулся его лица, но он почти не замечал этого. Его мир сузился до мерного дыхания сына, до запаха его детской кожи. Он не видел Лёву никогда. Не знал, как он выглядит, на кого похож. Просто знал – это его кровь, его продолжение. План казался безупречным, жестоким, но необходимым. Он должен был вернуть ее, напомнить ей о себе, о том, что он – отец.
—Быстрее, Ваня, садись! — Хэнк дернул его за рукав, указывая на машину.
Но Ваня замер. Он посмотрел на Лёву, чье личико было таким безмятежным в его руках. И в этот момент, в этой тишине, нарушаемой лишь отдаленными звуками ночного города, его осенило. Он сам бросил ее. Сам отказался от этого ребенка, от этой жизни. Он был не отцом, а призраком, вернувшимся, чтобы разрушить. И Лёва... Лёва был лишь пешкой в этой грязной игре.
— Нет, — выдохнул он, и в этом коротком слове было больше отчаяния, чем в самом громком крике. — Я не могу.
Не дожидаясь ответа, он резко развернулся. Не думая, не просчитывая, он бросился назад, к подъезду, крепко прижимая к себе спящего Лёву.
Я спала. Глубоким, тревожным сном, который редко оставлял меня даже ночью. И вдруг – резкий, оглушительный звук. Словно что-то разбилось. Звук был недалеко, где-то в квартире. Сон как рукой сняло. Сердце забилось тревожно. Я пошла на кухню, чтобы посмотреть, что это разбилось. Глаза еще не привыкли к темноте, но я уже видела – окно в кухне разбито. Осколки стекла разлетелись по полу, по подоконнику. Кто? Зачем? Страх сжал горло.
Я схватила щетку и совок, которые стояли у двери, и принялась быстро собирать осколки. Надо было убрать, чтобы Лёва не поранился. Я двигалась быстро, паника подстегивала. Стеклянные крошки сыпались в совок, я старалась не шуметь, чтобы не разбудить сына, который спал в своей комнате. Минута, две... Я уже почти закончила, когда меня охватило предчувствие. Что-то было не так. Очень не так.
Я бросила щетку и совок и побежала в комнату Лёвы. Сердце колотилось где-то в горле. Я ворвалась в комнату, мое дыхание сбилось.
Кроватка была пуста. Только смятое одеяло, словно ребенок никогда и не лежал там.
— Лёва! — вырвалось у меня, мой голос превратился в дрожащий шепот, а потом в пронзительный крик. — Лёва!
Я бросилась к двери, не замечая осколков под ногами. Мне нужно было найти его. Я выбежала в коридор, потом в гостиную, заглядывая во все углы. Пусто.
И тут я увидела его. Он стоял в дверном проеме, и в руках у него был Лёва. Ваня. Кислов. Мой бывший.
— Кислов! — вырвалось у меня шепотом, но в этом шепоте было столько злости, что, казалось, он мог разбудить ребенка, даже если бы он спал. — Какого...
Я не стала ждать. Не стала думать. Я выбежала из комнаты, стараясь не разбудить сына, которого он держал. Подошла к нему, как можно тише, и забрала Лёву из его рук. Он был таким маленьким, таким беззащитным. Я прижала его к себе, чувствуя, как мое сердце медленно возвращается на место, хоть и колотилось дико. Лёву осторожно уложила обратно в кроватку. Потом я грубо взяла Ваню за руку и отвела его на кухню.
— Ты... это твоих рук дело? Ты разбил окно? — спросила я, мой голос был тих, но полон холодной ярости.
Он сидел за столом, опустив голову, и просто смотрел вниз. В его глазах читалось такое опустошение, такое понимание того, какую глупость он совершил, что мне стало даже немного... жаль. Он явно не ожидал такого поворота.
Я села напротив него, тоже опустив взгляд. Тишина между нами была тяжелой, наполненной невысказанными претензиями и осознанием ошибки. Вдруг он поднял глаза. Его взгляд был полон боли, но в нем мелькнула иная, добрая просьба. Он осторожно протянул руку и положил ее поверх моей, лежащей на столе.
Я смотрела на него, на его руку, лежащую поверх моей. Впервые за долгое время в его глазах я увидела не эгоизм, а что-то другое. Уязвимость. И, возможно, искреннее желание исправить прошлое. Я не знала, что ответить. Но в тот момент, держа его руку, я почувствовала, как стены между нами начинают рушиться.