Часть 5
Я сунула цепочку в карман, ощущая холод металла на кончиках пальцев. Это ощущение было единственным, что связывало меня с реальностью после того, что произошло. В голове крутились обрывки событий, неясные тени, навязчивые запахи. Я чувствовала себя выжатой до последней капли, но при этом каждый нерв был натянут до предела, готовый оборваться. Тело болело от напряжения, а в душе царила полная опустошенность, смешанная с нарастающей тревогой, которая ни на секунду не отпускала. У меня не было ни сил, ни желания что-либо анализировать, что-то делать, просто стоять на ногах было подвигом. Единственным спасением казалась темнота и забвение. Я просто рухнула на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза, отчаянно надеясь, что сон смоет с меня всю эту грязь и боль, хотя бы на несколько часов даст передышку.
Но сон не принес облегчения. Он был поверхностным, беспокойным, полным обрывков каких-то тревожных диалогов, теней, которые скользили по стенам, и ощущения невыносимой тяжести на груди. Я то проваливалась в короткое забытье, то вновь выныривала, прислушиваясь к каждому шороху за окном, к дыханию Льва в соседней комнате. Казалось, что воздух в квартире был густым от невысказанных слов и несбывшихся надежд, от предчувствия чего-то неминуемого. Я была вымотана до предела, но расслабиться не могла, моё тело оставалось в постоянной боевой готовности, ожидая новой угрозы, которая вот-вот должна была нависнуть. Каждая клеточка моего существа кричала об усталости, но разум отказывался отключиться.
Лёва дал о себе знать. Его внутренние часы были точны, и он нетерпеливо ждал своей порции молока. Вздохнув, я тихонько поднялась с кровати, стараясь двигаться бесшумно, чтобы не разбудить Айзека, если он уже вернулся. Я помнила, что он говорил о поздней смене, и мне казалось, что я слышала, как входная дверь щелкнула, когда я дремала, но в полудреме эти звуки часто сливаются в один неразличимый фон. Я надеялась, что он уже спит и не заметит моего ночного блуждания.
Я тихонько пробиралась по темному коридору в детскую, когда заметила тонкую полоску света, пробивающуюся из-под кухонной двери. Это было странно. Айзек обычно был очень аккуратен, выключая за собой свет, если не собирался возвращаться в это помещение. Моё сердце екнуло, когда я поняла, что это не просто свет. Постепенно, с каждым шагом, я улавливала новый, едкий, незнакомый запах. Запах сигаретного дыма. Моё сердце сжалось в тревожном предчувствии. Нет, этого не могло быть. Айзек никогда не курил. Это было одно из его принципиальных убеждений, и я знала, как сильно он не переносил даже запаха табака. Мозг отказывался верить.
Я осторожно заглянула на кухню, держа Лёву на руках, прижимая его к себе. Мои худшие опасения подтвердились. Айзек сидел за столом, ссутулившись, спиной ко мне. Его широкие плечи выглядели тяжелыми, опущенными, под грузом какой-то невидимой, но непосильной ноши. Перед ним на столешнице темнела старая, видавшая виды пепельница, полная окурков. Она принадлежала моему отцу, и мы собирались ее выкинуть за ненадобностью. А в его пальцах, между указательным и средним, тлела еще одна сигарета, её огонек пульсировал в полумраке, освещая его бледное лицо. Дым медленно выплывал изо рта, растворяясь в воздухе, обволакивая его фигуру какой-то чужой, отстраненной аурой. Он выглядел незнакомцем.
– Айзек? – прошептала я, и собственный голос прозвучал как-то слишком громко в этой тягучей, пропитанной дымом тишине, нарушая её. – Что ты здесь делаешь?
Он медленно повернул голову. Его глаза были красными, не от усталости, а от чего-то другого – раздражения, боли, разочарования. Лицо было напряженным, жестким, высеченным из камня, с резкими морщинами, которых я раньше не замечала. По моей спине пробежал холодок. В его взгляде читалось что-то, что заставило меня съежиться. Не страх, нет. Скорее, глубокая, леденящая душу ярость, смешанная с обидой, болью и какой-то тоскливой пустотой.
– Здесь кто-то был, – его голос был низким, почти беззвучным, но в нём чувствовалась стальная твёрдость и боль, от которых у меня по коже пробежали мурашки. – Он был здесь, да?
Слова застряли в горле. Я сжалась, чувствуя, как ледяной страх сжимает моё сердце, обволакивая его, не давая дышать. Все то, от чего я пыталась отмахнуться, игнорировать, спрятать глубоко внутри, стало явью, вырвавшись наружу в этой темной кухне, под пристальным взглядом Айзека. Айзек медленно поднялся. Его движения были тяжелыми, скованными. Он подошел к окну, за которым чернела ночь.
– Внутри... – он кивнул в сторону двери в детскую. – Следы. Чужих ботинок. На ковре. Чьи-то чужие следы.
Его взгляд снова метнулся ко мне, полный боли и недоумения, которые разрывали мне сердце. Он смотрел на меня, как на человека, которого он не узнаёт, или, что ещё хуже, как на человека, который его предал.
– Почему ты не сказала? – его голос дрогнул, в нем слышались нотки горького разочарования. – Почему не позвонила мне? Не сообщила? Я вернулся домой, а тут... это. И ты... молчишь.
Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Мозг лихорадочно искал правильные слова, пытался найти способ донести до него произошедшее так, чтобы не разрушить всё окончательно. Но как рассказать такое? Как объяснить необъяснимое? У меня в голове всё ещё стоял крик Лёвы, его маленькие ручки, цепляющиеся за мою шею.
В этот момент Айзек, казалось, пришёл к каким-то своим, ужасным выводам, которые были гораздо хуже правды. Его глаза, до этого суженные от подозрения, внезапно расширились, округлились от шока, который медленно, но верно расползался по его лицу, вытесняя прежнее выражение. Сигарета, которую он держал между пальцами, дрогнула и выпала, упав на чистый деревянный пол кухни, оставляя на нём крошечный, тлеющий след.
Он не сразу заметил этого. Его взгляд был прикован ко мне, к моему лицу, на котором, я уверена, читался весь пережитый мною ужас. Я видела, как в его глазах проносились догадки, предположения, и каждое из них, я чувствовала, было гораздо страшнее предыдущего. Потом, очнувшись от наваждения, он опустил взгляд на пол, увидел тлеющую сигарету. С неожиданной поспешностью, резко присев, он поднял её, а затем, достав из кармана носовой платок, тщательно вытер маленький пепельный след, который остался на полу.
Я воспользовалась этой короткой, спасительной паузой. Посадила Лёву в высокое кресло для кормления, которое стояло у стены. Малыш всё ещё хныкал, но уже не так отчаянно, и я знала, что ему нужно молоко, чтобы полностью успокоиться и забыть о ночном кошмаре. Механически достала бутылочку из холодильника, поставила греться в микроволновку. Звук работающей микроволновки наполнил кухню, создавая какой-то неестественный фон для того разговора, который должен был состояться и который я так отчаянно боялась начать. Каждый звук казался мне невыносимо громким, пронзительным, нарушающим хрупкую тишину.
– Да, это был Кислов, – выдохнула я, и это имя, произнесённое вслух, обожгло мне губы. – Он приходил вместе со своими друзьями. Они пытались украсть Лёву.
Айзек замер. Он медленно поднял голову. Его взгляд стал острым, пронзительным, в нём читалось полное недоверие и нарастающий ужас.
– Кто-то из низ разбил окно, – продолжила я, чувствуя, как голос дрожит, но заставляя себя говорить, каждое слово давалось мне с неимоверным трудом. – Я спала... Я проснулась от грохота, пошла на кухню. Увидела разбитое окно, потом пошла к Льву, а его там не было. Я начала бегать по дому, пока не увидела, как он зашел в квартиру с Левой на руках.
В этот момент Айзек резко повернулся к окну, через которое я только что смотрела. Окно, выходившее на террасу, которое он уже осматривал ранее. Он шагнул к нему, его глаза пробежали по раме, по стеклу. Я знала, что он ищет. И он нашёл. Правая створка была разбита. Не полностью, но по центру стекла шла глубокая трещина, а в нижней части зияла аккуратная, но очень явная дыра, откуда и был выбит кусок стекла.
Он приложил ладонь к стеклу, его пальцы осторожно ощупали острые края. А потом медленно обернулся ко мне, его лицо было пепельно-серым, лишенным всякого цвета.
– Осколки, – прошептал он, его голос был глухим и недоверчивым. – Где осколки?
– Я убрала их сразу же, как только увидела, – ответила я, голос всё ещё дрожал, но я старалась говорить как можно чётче. –И... и я не знала, что делать. Я просто... просто хотела, чтобы этого не было, чтобы это всё оказалось страшным сном.
Я подошла к Лёве, достала тёплую бутылочку из микроволновки, проверила температуру молока на запястье. Он жадно прильнул к бутылочке, и это зрелище немного успокоило меня. Я закончила, и в кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь сопением Лёвы, который, наконец, успокоился и теперь дремал, посасывая бутылочку. Айзек повернулся ко мне. Его лицо было бледным, но в глазах больше не было разочарования. Там была ярость. Холодная, стальная ярость, но направленная не на меня. На Кислова. Он подошел ко мне, обнял одной рукой меня, а другой – Лёву, крепко прижимая нас обоих к себе. Я почувствовала его тепло, его силу, его надёжность, и на мгновение мне стало немного легче.
Он отстранился, его глаза были полны решимости.
– Этого больше не повторится, – сказал он твёрдо, его голос звучал как приговор. – Никогда. Мы уедем. Из этого города. От него.
Я подняла на него глаза, полные сомнений и надежды.
– Но куда? Как? Мы же это уже обсуждали.
– Я возьму дополнительную работу, – его голос был хриплым, но звучал уверенно и непоколебимо. – Сколько потребуется. Буду работать без выходных, сколько смогу. Накопим денег. Продадим дом, если понадобится.