Безнадёга | Кащей

— И что мы теперь, до конца дней в этом подвале околачиваться будем? — закатывала голубые глаза Ларка. Возмущалась и дулась, однако с придирчивым любованием то так, то сяк надевала подаренный летний шарфик, смотрясь в пыльное зеркало, что висело в помещении с небольшим боксёрским рингом. — В прошлый раз здесь были, теперь снова.

— Тебе-то много ли разницы? Где я — там и ты.

Сегодня качалка пустовала. Турбо и Зима назначили группировке общий сбор в честь раздачи по фанере, а Иса и Демид ещё со вчерашнего вечера предупреждены о том, что каморка и диван на этот промежуток времени будут заняты. Раздетый по пояс Кащей, взмокший и пылающий, с наслаждением всасывал вторую сигарету подряд, краем глаза наблюдая за тем, как крутится у зеркала Бадретдинова. Он бы соврал, если бы сказал, что она ему не нравилась — нравилась, да так, что иногда умудрялась дважды довести Кащея до сладострастной разрядки, но сегодня, до побеления кожи удерживая в ладонях округлые бёдра, Бессмертных дошёл до финала со скрипом.

У него не имелось проблем в интиме — всему виной бесконечные размышления, что совершали безжалостные набеги на его черепную коробку. Из-за них сосредоточиться оказалось практически невыполнимой задачей. Кащей, то и дело, терял настрой, начиная думать о красивом изгибе Ларискиной спины и заканчивая мыслями о спине Гели, что отдалялась от подъезда. А в волосах заколка с красными бусинами, напоминающими гроздья рябины.

Он знал, что Ковалёва рано или поздно разродится, но разборка с нализавшимся до искр в глазах Жигулём оставила неприятный осадок.

И нет, дело не в Адидасе, честно несущем службу в Афгане — дело в Ларке, которая, навертевшись перед зеркалом, сейчас взбиралась к нему на колени. Кащей с зажатой в губах сигаретой, нахмурившись, взялся обеими руками за тонкую талию и отсадил девушку в сторону. Наклонился за пепельницей, смял окурок. Бадретдинова, поправив волосы, в непонимании спросила:

— Да что с тобой такое, Кость? — Подсела ближе. — Я прямо не узнаю тебя. Случилось что?

Интересно, решится ли Лара устроить скандал, если он скажет прямо, что во время секса думал о другой? Проверять не хотелось — Бессмертных не выносил бабских истерик. Если пацанские тёрки ещё можно было урегулировать путём дипломатии, то с женщинами ему никогда не удавалось достичь стопроцентного понимания в вопросах отношений. Его пытались загнать под каблук и эмоционально задавить, да и ни одна не разделяла его жизненные приоритеты. Потому Кащей решал конфликты с пассиями весьма просто: либо молчишь и слушаешь, либо закрываешь дверь с той стороны.

Он никого не держал возле себя.

Лариса не отличалась от других более сдержанным темпераментом, однако он бы не пробыл с ней столько лет. Она умела прогнуться под обстоятельства, под его слово. Только вот хозяйственностью бог обделил: дождаться от неё горячего обеда или ужина было достижением. Бадретдинова не рвалась наводить уют, не выказывала заинтересованности в создании семьи. Пусть и самому Кащею семейные узы не особо прельщали — с его-то родом деятельности, — однако базовые настройки в голове трубили, что время стремительно летит, и под старости лет Константин рискует остаться в полном одиночестве.

С Ларой он не видел столь стабильных перспектив. Возможно, при знакомстве что-то и промелькнуло в его душе, но спустя пять лет Бессмертных отчётливо понимал, что это лишь долгоиграющая интрижка: ей удобно с ним, а ему удобно с ней. При этом отношения носили излишне честный характер — без измен. Вертлявая Лариска, если и хотела, то боялась, а он просто-напросто был занят другим.

Да и не имел желания обхаживать ещё одну. Бабу на бабу менять — только время терять.

А сейчас ситуация заиграла иными красками. Да так ярко, что от перемен кости выворачивало до хруста хрящей и суставов. Молоденькая Гелька, что росла на его глазах с самого младенчества — ещё когда Кащей был не лидером группировки, а лишь дворовой шпаной, — теперь, крадучись, шагала по его сердцу. Шла аккуратно, однако следы от пяток запекались на качающем кровь поршне до болючих отметин. Бессмертных полностью отдавал себе отчёт о собственных ощущениях и чувствах: внутри него зажёгся интерес. И плевать он хотел, насколько неправильно это может выглядеть в глазах других, дескать, «ты же её сикилявкой помнишь — испытывать к ней влечение должно быть мерзко».

Ему не становилось мерзко. По Ковалёвой с самого детства было ясно, что вырастет в порядочную и умную девушку. И Константин прекрасно понимал Володьку Суворова, что так отчаянно сражался за сердце строптивой Гели: такую девчонку упускать — равно что иметь возможность отойти в сторону, но всё равно стоять на железнодорожных путях и смотреть в круглую фару приближающегося поезда. Но Адидас просрал все дарованные судьбой возможности.

— Кость, — с нотками нетерпения позвала его Лариса. Кащей и забыл, что она что-то спросила.

— Да ничего не случилось, Лар. Кончай дёргать с бессмысленными вопросами.

— Я вижу, что ты какой-то не такой, — продолжала упрямиться Бадретдинова, наглаживая его голую грудь. — Расскажи мне. Ты же знаешь, что я могу поддержать тебя.

Бессмертных фыркнул: женщина и поддержка? Появилось желание сипло рассмеяться прямо Ларке в лицо. Она не умела поддерживать. Её моральная помощь ограничивалась ласковыми словами и топорными фразами в духе: «ты же мужик — у тебя всё получится». Спасибо, блять, родная. Видимо, когда эту истину доносили до остальных мужиков на планете Земля, Кащей стоял в очереди за пряниками. Легкомысленной Лариске и невдомёк было, что не решаются проблемы принадлежностью к определённому полу. Чтобы справиться с передрягами иногда приходилось рвать жопу на британский флаг, лишь бы сохранить группировку и репутацию внутри неё, а тут, оказывается, всё так легко и просто.

— Зачем твою красивую головку забивать всякой мутью, м? — погладил он Бадретдинову по волосам. Та, расплывшись, начисто позабыла о своих порывах. Вот и хорошо — ему только того и надо. — Ты иди лучше, вон, с подругой своей встреться. Ты ж хотела, вроде как.

— А ты? — не отставала Ларка.

— У меня ещё дела есть. Тебе участвовать в них необязательно.

Лариса прикусила язык. Кащей в первые же месяцы приучил её не задавать вопросов, что хоть как-то касались того, чем он занимался. Деньги есть, подарки есть, секс есть — остальное не твоя забота. Сочно расцеловавшись с любимым мужчиной, Бадретдинова упорхнула, а Константин, вытерев губы тыльной стороной ладони, завалился на диван. Хотелось поспать, но физическое состояние характеризовалось, скорее, как приятная вымотанность, чем уваливающая с ног усталость. Поэтому, продавив харю час-полтора, Бессмертных оделся, мазнул шею выедающим глаза одеколоном и покинул качалку.

Действительно ли у него имелись дела? Да, но одно и мелкое дельце: посетить гадёныша, который условился вернуть должок с процентами. А дальше видно будет. Честно говоря, он был рад провести время и в компании самого себя.

***

Следующую неделю после выхода в свет с новой заколкой Геля прожила так, словно в подвале под её квартирой открыли цех по производству взрывчатых веществ.

Работа отвлекала от наваждения по поводу принятого ей решения, но дома включался режим самоедства: Ковалёва без устали корила себя за малодушие. И ладно бы Бессмертных принял её негласное приглашение в тот же вечер — она бы не погружалась в состояние эмоциональных качелей, — но мужчина исчез с радаров на несколько дней. Периодически Геля видела, как оранжевый ИЖ покидает двор, а к вечеру паркуется назад. Видела, как Константин идёт до подъезда то с пустыми руками, то с гремящими чётками, но каждый раз проходит мимо её квартиры. Видела и гадала, что же происходит.

Субботнее утро Ковалёва встретила по обыкновению в компании беспокойства. Кусок в горло не лез, домашние дела не делались. А потому, сидя в кресле за книгой про воспитание детей, но ни черта не понимая, о чём читает, Геля отложила литературу и, поднявшись на ноги, подплыла к шифоньеру. Перебрав плечики, она отыскала ситцевое платье и залезла в карман. Ладонь нащупала записку, где размашистым почерком были нацарапаны цифры. Девушка, глядя на листочек, в раздумьях прикусила сгиб указательного пальца.

Ей настолько надоело размышлять о соседе с третьего этажа, что она готова была провести время в компании надоеды Никиты Музко, лишь бы выбросить из головы все домыслы и прочую ерунду, но когда Ковалёва занесла палец над циферблатом стационарного телефона, на весь коридор раздалась трель звонка. От неожиданности девушка дёрнулась, едва не обронив парочку неприличных слов.

Подложив бумажку с номером под телефонную ножку, Геля в надежде припала к дверному глазку, но это оказался не тот, кого она ждала.

— Зачем пришёл? — скрестив руки на груди, строго спросила Ковалёва, не открывая дверь. — Если пацаны не извиняются, то и лавочка с помощью по школьным предметам закрыта.

— Я и не заниматься, — послышалось из подъезда. Голос Суворова-младшего эхом умчался вверх по лестничным пролётам.

— Тогда тем более не понимаю цель твоего визита. — Она прислонилась боком к косяку. — Снова, по наводке брата, плести мне о том, с кем я могу контактировать, а с кем — нет?

— Да не буду я ничё такого говорить, — дёргал ручку Марат, прислушиваясь к тому, что творилось внутри квартиры. — Открой, блин, дверь, Геля. Чё мы, как какие-то идиоты орём на весь падик? Соседи счас ментов вызовут ещё.

— Ничего страшного, — сопротивлялась Ковалёва, все дни до этой встречи вынашивая в себе обиду на Суворова-младшего, — тебе полезно. Прокатишься с дяденьками в форме до участка — там тебе хоть расскажут, чем чревато состоять в группировке. — Марат, не уступающий хозяйке квартиры во вредности и дотошности, принялся остервенело нажимать на клавишу дверного звонка. — Прекрати сейчас же!

— Не прекращу, если не откроешь, — проговорил паренёк и продолжил измываться над Гелькиными ушами. — Формазоны приедут — к тебе в квартиру заявятся с вопросами.

— Извинишься — открою! — рявкнула Ковалёва, морщась от надрывающегося над чернявой макушкой звонка. Пресловутая трель прекратилась, однако, судя по шуршанию подошвы о затёртый пол, Марат всё ещё стоял за дверью. — Иначе дорогу сюда можешь забыть, — добавила девушка, с превеликой осторожностью прислонившись к глазку.

Младший брат Володи стоял со сгорбленной спиной, играя желваками на выделяющейся челюсти. Словно почувствовав, что находится под наблюдением, он перекрыл Геле возможность следить за его эмоциями и забубнил почти у самой замочной скважины:

— Не могу я, говорил же.

— Тогда и я дверь открыть не могу, — упёрлась Геля, чувствуя, как Маратка даёт слабину.

Тот, всё ещё держа ладонь на линзе дверного глазка, стукнул свободной рукой по входной двери. Девушка вздрогнула, но не издала и звука. Однако Суворов-младший предусмотрительно огляделся по сторонам и, помявшись, шепнул:

— Хорошо... Извини меня.

Торжествующая Ковалёва могла бы заставить сказать эту фразу громче, чтобы малолетний сорванец больше не доводил до того, что приходится скулить в подъезде, но не стала нагнетать и без того натянутые отношения. Вздохнула, щёлкнула замком. Марат стоял с таким недовольным видом, что на секунду ей подумалось о зажатом в кармане спортивных штанов перочинном ножике, но нежданный гость, ещё раз с опаской глянув по сторонам, торопливо пересёк порог её квартиры. Захлопнул дверь.

— Ну? — требовательно спросила Геля, видя, что Суворов-младший действительно был без школьной сумки.

— Покормишь? — натянуто улыбнулся Марат.

По мальчишке заметно, что ссориться с Ковалёвой он тогда не хотел, и сейчас всеми правдами-неправдами готов был вернуть их взаимодействие на круги своя, однако сама Ковалёва отвечать на порыв Маратки желанием не горела, ибо неизвестно, как сложатся их с Володей отношения после его возвращения из армии. А так уж повелось, что младший Адидас всегда и во всём следовал за старшим, посему если дать Маратику ложную надежду, то потом будет больно по старой ране разрывать налаженное общение.

Но оставить сорванца голодным сердобольная Геля не могла. На столе перед Суворовым-младшим выросла тарелка настоявшихся со вчерашнего дня щей и кусок хлеба. Парень с наслаждением напал на горячий суп, пока Ковалёва, усевшаяся напротив, изучала на лице новоиспечённого группировщика новые ссадины. Каждая отметина дублировалась на её сердце. Каков же дурачок, а! Добровольно согласиться жить по таким порядкам — это с какой силой нужно приложиться головой, дабы инстинкт самосохранения напрочь исчез? И вот как его теперь вытянуть из системы так, чтобы он не пострадал? Геля почувствовала, что глаза начинает щипать.

— А перец чёрный есть? — выдернул из размышлений голос Марата.

— Был, вроде. — Ковалёва, с трудом поднявшись на ноги, кое-как отыскала в кухонных ящиках стеклянную перечницу с остатками пряного порошка. — Мне, конечно, не жалко, но не поверю, что ты пришёл поесть. — Это неоспоримая правда: у Суворовых дома всегда водилась вкусная еда. И чтобы Маратка вышагнул за порог семейного пристанища голодный — Диляра за сердце схватится. Паренёк, пережёвывая горбушку, как-то хитро улыбнулся, чем только подтвердил её догадки, но Геля не понимала, чему он так несказанно рад.

— Ща, доем, — подмигнул Марат, вычерпывая из тарелки щи ложка за ложкой.

Сгорающая от нетерпения Ковалёва, неотрывно следящая за тем, как суп убывает, под конец начала считать, сколько примерно остаётся до полного его исчезновения. Но время тянулось медленно, а посудина всё никак не могла опустеть. Да что ж за суп такой она наварила — бесконечный, что ли?! Но вот Марат берёт тарелку в руки и опрокидывает в себя остатки желтоватой жидкости с наваром, а затем блаженно складывает руки в области живота.

— Излагай, — потребовала Геля, отправляя посуду в раковину.

— А чай? — плутовато дёрнул бровью Суворов-младший.

— Я тебе сейчас такой чай покажу, — зашипела Ковалёва, точно облитая водой кошка. В карих глазах блеснули недобрые искры. Марат, помня, какую обжигающую энергетику Геля может источать, находясь в стадии гнева, поднял ладони в знак капитуляции и запустил руку в карман олимпийки. На столе оказался вскрытый почтовый конверт, а Суворов-младший расплылся в такой довольной улыбке, словно положил перед Гелей свой собственный красный диплом. — Это мне? — машинально показав на себя пальцем, в лёгком сомнении осведомилась девушка.

— Нет, у соседей из ящика платёжку вытащил.

Геля закатила глаза. Появилось желание взять этот конверт и отхлестать подозрительно озорного сорванца по ушам, чтобы прекращал устраивать ей такие эмоциональные аттракционы. Пообещав исполнить секундный замысел, если это действительно соседская платёжка, Ковалёва протянула руку за помятым свёртком. Им оказалось письмо, шедшее, судя по всему, через огонь, воду и медные трубы, либо же Маратка тащил его столь неаккуратно. Прочитав имя и фамилию отправителя, Геля ощутила такой удар сердца, что тело тут же бросило в жар, а волосы на затылке встали дыбом.

Владимир Суворов.

Пальцы сжали конверт до побеления кожи на кончиках подушечек. Внутри заскребло всё, что копилось с самого ухода Володи в армию, и заскребло настолько больно, что из-под полозьев рёбер вот-вот выступят струйки крови. Марат, похоже, ожидавший другой реакции, стянул с лица широкую улыбку, уставился на Ковалёву серьёзно:

— Ты чего? Я думал, ты обрадуешься.

Ковалёва прикрыла рот рукой, неотрывно смотря на бумажный свёрток. Суворов-младший нахмурился — он и правда представлял всё совершенно по-иному. Родители аж расплакались, когда среди извещений отрыли заветный конверт. Вестей от Вовы не было долго, посему вся чета Суворовых, склонившись над исписанным тетрадным листком, впитывала каждую строчку, каждую неаккуратно начёрканную букву. Марат полагал, что и Геля, про которую, к слову, брат тоже писал, прочитает весточку от Вовки, расчувствуется, и настрой её поменяется в лучшую сторону.

Но та лишь дрожала, как подкошенная.

— Эу, Гель, ну ты чё? — не на шутку запереживал Маратка, подскакивая к девушке. Он обнял её как прежде — когда всё было хорошо, и мир, казалось, обладал более насыщенными красками. Геля, сквозь приступ внутренних стенаний и обжигающей боли, отметила, что Суворов-младший удивительно сильно вытянулся, став с ней одного роста. — Ты посмотри письмо-то. Там прям отдельный листочек Вовка тебе написал, мы его не читали, честно.

— Я знаю, Маратик, — прижимаясь подбородком к плечу Суворова-младшего, шмыгнула Геля. — Обязательно прочитаю.

— Нет, ты счас прочти, — беря девушку за плечи и заглядывая в глаза, не унимался Марат. Он искренне верил, что это сработает, и наотрез отказывался принимать домыслы, что Вова и Геля разойдутся. Даже находясь наедине с собой, парень старался абстрагироваться от беспокойства и думал о том, как бы быстрее пролетели оставшиеся полтора года. Вовка вернётся — и всё разрулит: и на улице, и в отношениях своих. А Гельке лишь надо дождаться. — Он по-любому что-то важное написал.

— Марат, — Ковалёва прижала ладонь к коротко стриженой макушке, сожалея о том, что больше не может потрепать мальчишку за вихрастые волосы, — такие личные моменты человек должен проживать либо один, либо с тем, с кем эти моменты связаны.

— Ну так я ж брат его, — в непонимании изогнул кустистую бровь. — Считай, как он — только поменьше.

— А если он мне там в любви признаётся в письме?

— Я и без его признаний это знаю.

Девушка как-то горестно усмехнулась. И всё-таки какой же он ещё ребёнок. Ему бы мяч во дворе гонять да девчонкам сумки носить до дома, а не крутиться в кругах ожесточённых и озлобленных парней, готовых насмерть друг друга отпинать за то, что ступили на чужую территорию. Да и, честно сказать, к женщинам пацаны относятся хуже, чем к домашним животным: бабы, как они их называют, фактически не имеют права голоса и находятся под защитой до того момента, пока их избранник не решит, что отношениям баста.

Геля наблюдала подобное своими глазами.

В школе у неё имелась подруга, Пискунова Лизонька. Именно такой формой имени её кликали мать и учителя — уж слишком правильной и исполнительной она была. Без фанатизма, конечно: никогда не стучала, не подлизывалась к преподавателям, но отчего-то одноклассники издевательски называли девочку Пискунихой. Лиза и Геля сидели за одной партой с восьмого по десятый класс, посему и общались довольно-таки близко, вплоть до частых визитов друг к другу в гости. Геле нравилась Лизавета — как человек, без всяких там непотребств, но, в отличие от более бойкой подруги, Пискуновой не хватало внутреннего стержня для того, чтобы отстоять своё место под солнцем.

Тогда-то и появился в её размеренной жизни он — группировщик из Разъезда с кличкой Стольник. Потому что фамилия Сотников.

Познакомились в троллейбусе, когда стая гиен-одноклассников измывались над Пискуновой: дёргали за ремешок школьной сумки, трепали вязаный шарфик, натягивали шапку на глаза. Стольник в компании нескольких свойских пацанов зашёл на остановке «Гагарина». Они не сразу обратили внимание на акт травли беззащитной девушки — у них было принято не вмешиваться в чужие разборки. Однако громкая возня и девичьи возмущения на грани слёз таки привлекли группировщиков.

Надо ли говорить, что мучителей выбросили из троллейбуса за шкирку, точно нашкодивших котят? В довесок каждый из них получил по хлёсткому удару прямо в челюсть. Стольник, подняв с пола опрокинутую школьную сумку, вручил её Лизоньке и улыбнулся — та смотрела на него широко раскрытыми глазами, где плясали искры. Влюбилась с первого взгляда.

Отношения у них начались с того момента, как Сотников ввёл обычай встречать её после школы. Сам он школу окончил три года назад и с тех пор нигде не учился. Геля всё чаще стала ходить домой одна, так как окрылённая Лиза не могла думать ни о чём, кроме покорившего сердце группировщика, который, к слову, Ковалёвой не понравился сразу. Прослеживалось в его лице что-то настораживающе-отталкивающее. Конечно, ей ли сейчас об этом рассуждать — Геля сама не могла выпустить из фокуса мужчину, что был вдвое старше неё и наводил такой панический ужас, что кровь стыла в жилах. Но на тот момент девушка сердцем чуяла надвигающуюся бурю.

Сама же Пискунова на опасения подруги отвечала так:

— Гель, ты ничего о нас не знаешь.

Да, Ковалёва действительно ничего не знала, а когда правда всплыла — от потрясения побелела, как снег. Стольник благополучно раскрутил невинную Лизу на секс ещё в первые пару недель их отношений. Брал грубо и без подготовки, отчего здоровье Пискуновой в какой-то момент ухудшилось. Мать впала в переживания и повела дочь в больницу, где выяснилось, что её девочка уже совсем не девочка. Понимая, что не вынесет позора, если вдруг все узнают о её похождениях, родительница приняла решение перевезти Лизоньку в другой город, где жили бабушка и дед. Та заартачилась и ночью сбежала из дома к Сотникову, наивно полагая, что тот примет её порыв быть вместе и навсегда.

Только вот гадостного подонка проблемы Пискуновой не растрогали.

Он велел ей проваливать, и когда Лиза, разочаровавшись до глубины души, уходила с разбитым сердцем, подло крикнул девушке в спину, что она теперь пользованная. Само собой, на следующий день об этом знал весь район. Пискунова боялась на улицу выйти, видя во дворе парней в спортивных костюмах. К сожалению, участь той, кого группировщик окрестил потаскухой, была предрешена: ей мог воспользоваться любой, кому только взбредёт в голову. И это не шутка.

С того момента Лизоньки и след простыл. Мать выводила её из подъезда с платком на голове, чтобы, не дай того Бог, девушку не признали. Затем семейство Пискуновых захлопнулось в такси — и больше их никто никогда не видел. Потому-то Геля и держалась в стороне от группировок и их участников: свяжешься с системой один раз — больше из неё не выкарабкаешься. Но сейчас, какой-то частью своего сознания, Ковалёва понимала Лизавету.

И ей становилось страшно.

— Ладно, — вздохнул Марат, видя, что Геля не соглашается читать при нём. — Ты тогда прочитай, когда я уйду, лады? Я Вовку знаю, он так-то капец романтик — точно начеркал там что-нибудь эдакое, — парень повертел ладонью в воздухе, точно закручивает лампочку. Ковалёва покивала, а Суворов-младший вновь обвил её руками. — Не куксись только.

Она улыбнулась, всё-таки не справившись и обняв Марата в ответ. От него пахло домом семьи Суворовых. В голове одно за другим вспыхивали воспоминания их атмосферных вечеров. Тогда Маратка был ещё совсем маленьким, и Вова, деловито корча из себя старшего брата, поучал сорванца уму-разуму. Тот, надо понимать, не всегда пребывал в восторге от братского воспитания и прятался за Гелю. Дразнился: «А я вот вырасту — женюсь на Гельке», за что потом получал вдвойне.

Диляра звала всех к столу, а после они обосновывались в комнате Суворовых. Включали пластинки, строили шалаш из подушек и покрывал, и пока егозливый Марат отвлекался, Вова и Геля украдкой держались за руки. Столь тайное и совершенно непривычное взаимодействие будоражило нутро приятным трепетом. Гелька краснела, а Володя улыбался.

И сейчас этого не вернёшь.

***

И ждать на крылечке
уже бесполезно тебя,
Ох как далеко, далеко,
далеко от меня ты.

С Маратом Ковалёва провела весь день. Они даже умудрились сползать до хлебного — желание съесть чего-нибудь сладенького грянуло, как гром посреди ясного неба, и, что удивительно, сразу у обоих. На горизонте, где-то за Казанью, маячили тёмно-синие тучи, поэтому выдвигаться нужно было немедленно, ведь не ровен час — и может начаться гроза. Пока шли назад, попутно уминая булочки с повидлом, разговаривали обо всём. Геля, по большей части находящаяся в роли слушателя, подмечала, что мышление Суворова-младшего значительно изменилось, но не понимала, в какую сторону: то ли он поумнел, то ли голову забили совершенно не тем, чем нужно.

Хотя коли бы поумнел, то не сунулся бы в группировку.

Стоило подумать о пресловутых мотальщиках, на другом конце двора обозначились две фигуры. В опускающихся на город сумерках вкупе с пасмурным небом они выглядели угрожающе и пахли опасностью за версту. Марат, без конца и края разговаривавший с набитым ртом, словно радио, вдруг замолчал и весь подобрался, как по команде «Смирно!». Выпятил грудь, расправил плечи, всем своим видом говоря спутнице, чтобы та ничего не боялась.

Силуэты неумолимо приближались, и стоило им поравняться, Ковалёва узнала в них Вахида и Валеру — шерочку с машерочкой, что всегда таскались вдвоём и несли звание суперов в группировке Универсам. Что один, что другой вызывали в ней чувство отторжения, как и вся дворовая шушара, именующая себя королями казанских дворов. Супера остановились напротив Марата и Гели, преградив им путь. Суворов уверенно протянул смотрящим ладонь для рукопожатия, гавкнул дежурно:

— Здорова, пацаны. — Те поприветствовали Адидаса-младшего, даже не взглянув на Гелю. Она тоже не стала утруждать себя реверансами. Вот ещё, обойдутся, шпана.

Туркин, сплюнув, спросил:

— На сборы, смотрю, не торопишься, да?

— А чё, сегодня сбор? — растерялся Марат, переводя взгляд с одного на другого. Вахид, присасываясь к сигарете, скучающе протянул:

— Сейчас сбор. Мы туда и направляемся. Мухой собрался — и за нами.

— Можно я хоть Гельку провожу, а? — как-то виновато прозвучал Суворов-младший. — Брат вернётся — голову мне открутит, если узнает, что я её вот так посреди улицы кинул.

Турбо и Зима, так их знали универсамовские, синхронно повернули головы на Гелю. Зималетдинов, философски сморщив лоб, задержал взгляд ровно на пару секунд и отвлёкся на чьи-то балконные разборки, что разгорелись прямо над их головами, а и без того раздражающий Ковалёву Турбо, изогнув губы так, словно девушка только что плюнула ему в чашку, небрежно отмахнулся:

— Кто её тут тронет — на нашем-то районе? До дома два шага. — Маратик попробовал что-то нерешительно возразить, однако договорить ему не дали: — Я не понял, ты пободаться со мной захотел? — нахмурился Валера, готовый в любой момент поставить непонятливую скорлупу на место. Какая разница, что старший брат Марата был ему лучшим другом? Порядки созданы для того, чтобы их соблюдать. Если звездюку сказали, то он обязан сделать. В ответ Турбо ничего не поступило. — Ну вот, тогда подружке «пока-пока» говори — и дёрнули.

Туркин и Зималетдинов, не попрощавшись, пошли вперёд, зная, что Суворов-младший бесспорно последует за ними. Отдалились на приличное расстояние, скрылись за углом дома. Марат, покусывая нижнюю губу, приблизился к Геле и молча пожал плечами, дескать: «Извини, я ничего не могу поделать». Ковалёва, скрестив руки на груди, презрительно выплюнула:

— Понятно. Беги за своими дружками.

И потопала прочь.

Суворов-младший не мог броситься за ней с объяснениями и попытками купировать конфликт — супера уходили в противоположную сторону, и если он сильно отстанет, могут возникнуть проблемы в виде получения по фанере за то, что не выполнил требование. Огребать и слыть на плохом счету у старших не хотелось, потому Марат, чиркнув взглядом спину Ковалёвой, с камнем на сердце припустил за Зимой и Турбо.

А Геля, раздосадованная и злая, торопливо шла в сторону подъезда, пока не грянула гроза. Чёртовы мотальщики, пусть вас затопит на чёртовом дворовом корте! Надо же было им нарисоваться так не вовремя. Марат настолько скрасил вечер, что она даже стала забывать об их недавней ссоре, но пресловутой шпане понадобилось любой ценой испоганить тёплое примирение. Самое абсурдное, что Суворов, не вступи он в группировку, мог на три буквы послать этих двух королевичей и не бегать за ними по команде, как собачонка, но парнишка выбрал путь полного подчинения чужой, несправедливой воле.

Отвлечься от праведного гнева, что сжирал нутро адовым огнём, Ковалёвой не помогли ни домашние дела, ни поход в ванную. Последнее, к слову, разозлило ещё больше — на квартире и так числился долг по коммуналке, а такими темпами накапает столько, что Геле в счёт уплаты придётся отстегнуть всю получку. Мечась из угла в угол, точно ужаленная, Ковалёва уронила взгляд на прямоугольную пачку, что так и лежала на тумбочке в коридоре после её первой и последней вылазки. Сигареты, как помнила девушка, не откликнулись в её душе панацеей от стресса, но сейчас, когда чувство апатии сменилось бушующей яростью, хотелось накуриться до таких фейерверков в голове, чтобы от остервенелого кашля вылетели лёгкие.

Схватив цигарки и коробок спичек, что мирно покоился у плиты, Геля, хлопнув входной дверью, вытекла в подъезд. Она помнила об обещании, данном соседу с третьего этажа, однако разволнованная девичья душа и пребывание в состоянии эмоциональных качелей в пух и прах разбили необходимость придерживаться собственных слов. В конце концов, и Константин этого не делал: пообещал зайти, если увидит её с заколкой, а по итогу вёл себя так, словно и не знал никогда Гелю Ковалёву из второй квартиры.

Глядишь, пока Геля гробит здоровье, сидя на перилах, словно на насесте, мужчина материализуется на горизонте — как отметила девушка, была у него такая способность.

Снизу послышались шаги, и мимо неё проплыла девушка. Уткнувшаяся в пустоту Ковалёва с сигаретой в губах даже и не обратила внимания на то, как выглядела сея особа и из этого ли вообще подъезда. Слышала лишь шлейф каких-то приторных духов, распространившийся по всей лестничной клетке, и что незнакомка, поднявшись на пролёт, настойчиво ломилась в чью-то дверь. Однако ей не открыли, и следом эхо подхватило возмущённый «цок» языком.

— Не поделишься сигареткой? — раздалось сбоку через какое-то время. Геля вздрогнула — рядом стояла та девушка.

— Держи, — пожала плечами Ковалёва, протягивая незнакомке помятую пачку.

Нарушительница покоя, ловко подцепив тонкими пальчиками цигарку, внаглую приблизилась к тлеющему концу Гелькиной сигареты и без помощи спичек подкурила свою. Не считая нужным обронить хотя бы сухое «спасибо», отошла к мутному окну, нервно постукивая каблучками по обшарпанному бетону. Геля, незаинтересованная в чужих дрязгах — в своих бы разобраться, — перевела скучающий взгляд на ржавый ковш мусоропровода. Затянулась, закашлялась.

— Что, первый раз куришь? — обернувшись на звук, как-то небрежно осведомилась девушка.

— Второй, — не уступая в язвительности, осклабилась Ковалёва. Злоба, что без конца и края изливалась из неё, как лава из жерла вулкана, сейчас рисковала обжечь совершенно случайную незнакомку — та просто не знала, с кем повстречалась. Геля мысленно попросила Бога, чтобы ей не взбрело в голову ответить что-нибудь колкое. Не хватало поцапаться перед сном.

— Тоже из-за мужика? — хмыкнула собеседница, устремляя взгляд сквозь подъездное окно.

— Вот ещё.

— Да ладно, — незнакомка отмахнулась и выдохнула тугую струйку дыма, — по нам видно, когда мы переживаем по любой другой причине, а когда из-за этих. Я вот тоже сегодня, как дура, надеялась на встречу, а он, — стряхнула пепел прямо на пол, таинственно замолчав.

— А он? — бесцветно осведомилась Ковалёва.

— А он черти знают где. — Когда Геля выдавила из себя топорное «понимаю», девушка обернулась на неё. Голубые глаза блеснули в свете тусклой подъездной лампочки. Кажется, несмотря на колючий настрой и грубые высказывания, она вот-вот заплачет. — И нахрена, спрашивается, они нужны, если обещают одно, а делают совсем другое? Мой постоянно так, сил больше нет — так бы и дала в лоб. И знаешь, вот ощущаю, что что-то не так, но он же, гад, ничего не скажет.

— Мужчины не любят говорить о своих трудностях, — глубокомысленно изрекла Ковалёва, набирая в щёки едкий дым. Несмотря на то, что опыта у неё так же навалом, как у бедняка золотых монет, она знала, о чём говорила: Вовка никогда не посвящал её в свои передряги, объясняя это тем, что разберётся самостоятельно, да и мама про отца рассказывала — тот тоже молчал, как партизан, если Нани Айратовна пыталась вмешаться в проблему. — Им проще оставить нас в неведении, чем показать себя слабыми.

— Дело не только в этом. — Сноп красных искр посыпался на пол — то девушка потушила окурок о стену. — Я пятой точкой чувствую, что он налево пошёл. Всё время, пока были вместе, даже поводов не давал, хоть я и знала, что крутились возле него шмары всякие, а сейчас как-то резко охладел, что ли.

— Извини, не сталкивалась — не могу ничего сказать, — пожала плечами.

— Да лучше и не сталкивайся, — желчно бросила незнакомка, роясь в небольшой сумке, висящей на локтевом сгибе. — А если столкнёшься — гони взашей. Не терпи, как приходится мне. — Выудив карманное зеркальце, она придирчиво осмотрела себя в отражении, поправила летний шарфик. — Я Лариса, кстати.

— Геля, — неохотно представилась в ответ Ковалёва. — А чего ж терпишь-то?

— Вот свяжешься со старшим группировки — узнаешь. Мне другого варианта не остаётся.

До Гели, не до конца вынырнувшей из размышлений и вполуха слушающей трёп неизвестной, что представилась Ларисой, не сразу дошёл смысл сказанных собеседницей слов. Только прокрутив их в голове несколько раз, она, чувствуя, как по позвоночнику побежали мурашки, подняла на девушку карие омуты до краёв наполненные немым шоком. Паззл складывался так больно, словно был сделан из раскалённого докрасна железа. Значит, вот как выглядит особа, которой Бессмертных выбирал подарок в комиссионке. Признаться честно, Ковалёва, прежде не страдавшая низкой самооценкой, окинула взглядом Ларису и невольно задумалась о том, на фоне её выглядит ничуть не лучше серой мыши.

Лариса и выше, и статнее, и лицо без крючковатого носа, да и возрастом явно ближе к Константину. А Геля что? Таджичка, как её обозвал ещё в семьдесят восьмом какой-то прихвостень Кащея.

— Ладно, — вздохнула девушка, сделав губами кокетливый «пуньк», — не ждать же мне его под дверьми, как Каштанка. Пойду я. — Повернулась к насупленной Ковалёвой. Та смотрела в ответ абсолютно пустым взглядом. — Может, увидимся ещё.

И, топая каблучками, отправилась прочь, а Гелька в попытках унять и без того надломленное нутро просидела на перилах ещё очень долго. Пока сигарета не истлела до самого фильтра.