Безнадёга | Кащей

Мой страх — поцелуй, а в груди двенадцать пуль.

***

Сегодня Геля в кои-то веки выползла из четырёхстенной тюрьмы не к вечеру, а в обеденное время.

Не сказать, конечно, что атмосфера внутри квартиры сильно изменилась, но Ковалёва вдруг поймала себя на мысли, что засыпать стало легче. Боль не утихла, не прошла, не испарилась — она всё так же продолжала мерзким жуком грызть внутренности, однако у насекомого будто бы начал пропадать аппетит. Приелась ему Гелькина горечь. Посему, ощутив небольшой прилив сил, Ковалёва привела себя в порядок, надела сшитое матерью летнее платьице и, капнув на запястье подаренные духи, которые всё это время использовала очень бережно, вышагнула за пределы квартиры. Спускаясь по лестнице, она мысленно ругалась на Кирилла Вадимовича, так как утром отыскала таки денежную подкладку на тумбочке, но именно сейчас это было её спасением — нужно купить немного еды и заколку заместо той, что трагически поломалась под её пяткой несколько дней назад.

Выплыв из подъезда прямиком в бурлящий летний зной, Геля зачем-то отметила, что машины Бессмертных, которая обычно стоит возле угла дома, на горизонте не наблюдалось. Августовское солнышко жарило безжалостно, нагревая асфальт и чернявую макушку торопящейся на встречу Ковалёвой. Так уж посчастливилось, что знакомая матери, давеча признав девушку в одном из магазинов на районе, предложила той работу младшим воспитателем — дескать, увольняется у них женщина, и хорошее место схватят быстрее, чем бывшая работница успеет переступить порог.

Геля, пусть морально и не особо горевшая желанием даже вставать с кровати, ухватилась за предложение, как за спасательный круг посреди бушующего океана. Быть на позиции содержанки у четы Суворовых ей осточертело. К тому же девушка, до глубины души разочарованная тем, что ей поведал сосед с третьего этажа, уже порядка десяти дней жила с мыслью, что ни о каких серьёзных отношениях с Володей и речи идти не может. Она даже подумывала написать парню письмо и попросить родителей его отправить, так как Суворов-старший при их последней встрече обмолвился, что Вовка и его сослуживцы сменили место дислокации. Но её держал тот факт, что тогда на вокзале Геля никакого конкретного ответа Вове не дала, а он ещё и решил-постановил:

— Я буду расценивать это как «да».

Тоже мне, молодец какой.

Под напором размышлений и злобного бубнежа под орлиный нос, Ковалёва, топая каблучками, быстро добралась до садика. Заведующая, Виктория Валерьевна, встретила кандидатку на должность приветливо. По её словам, она как раз хотела найти для работы молодую девушку, так как взаимодействовать предстоит с ясельной группой — чтобы малыши были более расположены и заряжались позитивом от их новой воспитательницы. Конечно, отсутствие образования женщину смутило, но, благодаря рекомендации материной знакомой, она согласилась дать Геле месяц испытательного срока. Справится — будет работать дальше.

Ковалёву подобный расклад устраивал.

Пройдясь с Викторией Валерьевной по садику в качестве ознакомительной экскурсии, Геля условилась, что выйдет через неделю — когда у той, кто собралась увольняться, закончится отработка. Заведующая пообещала, что больше собеседовать никого не будет, раз уж девушка так заинтересовала в получении работы. Ковалёва, улыбнувшись, искренне поблагодарила понимающую начальницу и, оставив свои контакты на случай, если выйти нужно будет раньше, выпорхнула из здания садика, как птица из клетки.

Настроение немного выровнялось, появилась некая уверенность в пусть и недалёком, но будущем. Да, оказаться можно в разных ситуациях, однако, когда есть стабильная работа, строить стратегию выхода из бедственного положения намного проще, нежели жить в неведении и просить подачки у тех, кому тоже деньги достаются не просто так.

По пути Геля, как и планировала, наведалась в магазин. Взяла всего по мелочи, а после закупки отправилась за заколкой. Каково было разочарование Ковалёвой, когда она обнаружила, что денег ей не хватает. А заколка-то как хороша — с красными бусинами, напоминающими гроздья рябины! Любая девочка, невзирая на положение страны и опасную обстановку вокруг, хотела выглядеть красиво — и Геля не исключение. Она готова была сдать часть еды обратно, лишь бы приобрести столь диковинную вещицу, но уже ничего не сделаешь. Расстроенной Ковалёва покинула комиссионку, услышав от продавщицы:

— Да ладно вам, может, не заберёт никто, да купите.

Ага, месяца эдак через два, когда получит полную зарплату. К тому моменту заколки и след простынет.

Выйдя с магазина, Геля попала под летний дождик. Примечательно, что одновременно с дождём светило солнце, отчего небо над Казанью пересёк радужный полукруг. Красиво, конечно, но ситцевое платье промокло до нитки. И когда Ковалёва, еле удерживая авоську с продуктами, бежала по тротуару до ближайшей крыши, рядом остановилась так называемая копейка. Дверь щёлкнула, и под морось высунулась светловолосая голова Никиты Музко. Парень улыбался во все тридцать два, узнав одноклассницу:

— Ковалёва, привет! Падай давай, довезу, а то совсем вымокнешь.

Насколько она не переваривала Никиту ещё со школьной скамьи, в теперешней ситуации все обиды враз позабылись — столько времени прошло. Тем более, на удивление Гели, одноклассник вёл себя вполне приветливо. На его лице не играла та самая язвительная ухмылочка, с которой он дёргал косы Ковалёвой так, что голова оттягивалась назад. Девушка, не тратя время на смущение, оббежала автомобиль и, дёрнув за ручку, упала на переднее сиденье. Тряхнув влажной копной и в очередной раз вспомнив о несбывшейся мечте в виде заколки, Геля водрузила авоську с продуктами на колени и повернулась лицом к Никите.

— Привет! — приподняла она уголки губ. — А ты чего, машину, что ль, купил?

— Как видишь, — пожал плечами Музко, наглаживая бежевый руль. И когда Ковалёва в удивлении выгнула губы, одобрительно покачав головой, громко прыснул: — Да ладно, шучу. На какие ж шиши я куплю машину, когда ещё в институте учусь? Дедушкина это. Отдал, потому что нет времени ей заниматься.

— Ну, тоже неплохо, — хмыкнула Геля, посетовав на то, что ехидный паренёк опять обвёл её вокруг пальца. — Хоть стоять без дела не будет. — Никита кивнул, добавив, что девушка абсолютно права. — Как дела у тебя? Как жизнь складывается после школы?

— Да неплохо, спасибо. Живу пока что с родителями, учусь аграрном, — поведал он, выворачивая на дорогу. — Ни разу не пожалел, что пошёл именно туда. — Музко мельком глянул на собеседницу. — А ты?

— Я пока нигде не учусь, — с сожалением призналась Ковалёва, наблюдая, как лопасти дворников собирают со стекла ползущие кверху капли. — Как выпустилась, заболела мама. Почти год за ней ухаживала, на что-то надеялась. А этой весной она умерла. — Каждое слово давалось с трудом, но уродилась Гелька той, кто на пустом месте врать не умел. Да и смысл в пустословии? Ну скажет она Никите, что учится в крутом университете, а потом выяснится, что её там никто и в глаза не видел. Мараться во лжи честная девушка не желала, потому рассказала всё как есть. — Не до учёбы было.

— Соболезную, Гель, — совершенно искренне сказал Музко, опрокинув на одноклассницу ещё один беглый взгляд. — Когда уходят родные — это тяжело.

— Спасибо, но я уже на пути к тому, чтобы принять этот факт. Было сложно первое время. Только вот до сих не могу спокойно заходить в её комнату — не по себе.

— Понимаю. Тебе, может, ремонт или перестановку какую затеять? Говорят, помогает.

— Да как я это сделаю? — горько хмыкнула Ковалёва. За окном проплыл знакомый ларёк, где все малолетки закупались сигаретами, и девушка поймала себя на мысли, что зря согласилась сесть в машину к Никите — транспорт слишком быстро домчал её до родного района. Музко по-простецки качнул головой:

— Ну, зови — помогу, коль надумаешь. Номерок только оставлю, когда приедем. — Ждать долго не пришлось. Спустя пару минут авто остановилось возле подъезда. На углу дома обозначился кащеевский ИЖак — в народе называемый «Каблук». Геля неопределённо поджала губы, глядя на оранжевый автомобиль. Отчего-то размышления о том, куда же уезжал сосед с третьего этажа, стали расцарапывать подкорку головы. — ...слышишь, Гель?

— А? — вынырнула из наваждения Ковалёва, повернув голову на зов. — Прости, задумалась. Что ты говорил?

— Держи мой номер, говорю, — обворожительно улыбнулся Никита, протягивая однокласснице вырванный из записной книги разлинованный листочек. — Звони, если помочь надо будет.

— Хорошо, спасибо тебе, — пряча свёрток в кармашек на платье, кивнула Геля. Затем, задумавшись, добавила: — И спасибо, что довёз. Быстро доехали.

— Это ещё не быстро, — вновь заулыбался парень. — Вот как-нибудь прокатимся ещё раз — покажу, что она не на такое способна.

— Я верю, — коротко отозвалась Ковалёва и дёрнула за ручку. — Пока, Никит.

— Пока, зубрилка.

Спросите Гелю — и она бы поклялась, что челюсти с противным скрежетом наехали друг на друга, стоило ей только услышать пресловутое школьное прозвище. Зубрилка, отличница, медалистка — и единственная из класса, кто не поступил. Троечник-второгодник Никитка выучится и пристроится на хорошую должность, а она, довольствуясь лишь медалью в замшевом футлярчике, будет сидеть в детском садике на птичьих правах. И вот где то светлое будущее, что пророчили ей учителя?

Ковалёва и подумать не могла, что она, оказывается, ещё совсем несамостоятельная.

Нани Айратовна умерла — всё пошло под откос. Понятное дело, что сепарироваться от родительницы Гельке было просто-напросто некогда: сначала экзамены, потом недуг матери и болезненный уход Вовки в армию, а после — выбитая из-под ног почва. Как минимум две недели после трагедии девушка, утопая в горечи по самую макушку, не верила, что когда-то сможет хотя бы по шею выбраться из навалившегося гнёта. Но последний месяц запомнился Геле отнюдь не выкрутасами Маратки и заменой старой плиты — из её головы всё никак не выходил мужчина с зелёными глазами.

Константин, коего оба Суворовых и районные обитатели кликали Кащеем, разбавил ту серость, что неумолимо поедала Ковалёву с каждым днём.

Он не делал ничего необычного — если не сказать, что и вовсе не выходил из зоны своего комфорта, — но при этом умудрялся западать в мысли Гели всё прочнее. Нет, Геля не влюблялась — вздор, ведь он старше неё, да и вращается в тех кругах, куда ей вход заказан! Она старалась чётко разграничить букет испытываемых к Кащею чувств. Получалось паршиво, однако девушке удалось прийти к выводу, что сейчас в её жизни отсутствует какое-либо тепло. Вокруг всё унылое и холодное, как лёд, затягивающий лужи в период ранней зимы. И Бессмертных, казалось бы, обладая стужей гораздо большей, чем её окружала, неизвестным образом ослаблял Гелькины стенания. Потому-то внутри и наклюнулся крошечный уголёк притяжения, отчего Ковалёва ощущала себя...

Зависимой.

Кащей пугал её до чёртиков. Пугал лукавым прищуром, щербатой ухмылкой, вкрадчиво-сиплым голосом. Пугал всем, до чего умудрялся дотянуться взгляд карих омутов. Но Ковалёвой, прежде не любившей участие в сомнительных авантюрах, вдруг стало интересно приблизиться к тому, что ранее казалось запретным. Получить ещё один заряд добрых, поддерживающих слов, скоротать время за душевной беседой. Прикоснуться к абсолютному злу хотя бы кончиком пальца. И вдруг поговорка, что у страха глаза велики, неожиданно сбудется?

Неизвестно, кто подслушал её мысли и передал их прямиком в руки судьбе, но на следующий день, когда Геля уже сходила в ванную и готовилась ко сну, в коридоре раздался звонок. Девушка, накидывая домашний халат, гадала, кого ж нелёгкая принесла в столь поздний час? Неужто Марат свинтил из дома и пришёл проситься на ночлег? Она пообещала самой себе, что если это Суворов-младший, не пускать сорванца дальше порога. Будет знать, как кидаться в сторону неё едкими оскорблениями, а потом приползать как ни в чём не бывало.

Ковалёва прокралась в коридор, точно мышка, внимательно прислушалась. За последнее время её мнительность обострилась, потому даже приближаться к двери было страшно.

— Ну, посмотри в глазок-то, Гелёк, — послышалось из подъезда. — Хорош там у порога шкериться.

Девушка, облегчённо выдохнув, протянула руки к дверному замку. Пока она отщёлкивала цепочку и крутила железный вентиль, поймала себя на том, что губы тронула призрачная улыбка. Геля заскучала в одиночестве или действительно была рада, что он пришёл? Так и не разобравшись за столь короткое время, что обезвреживала замок, она отбросила лишние мысли. Дёрнув на себя дверь, Ковалёва вплотную столкнулась с привалившимся на косяк Кащеем. Он держал руки в карманах брюк, смотрел на неё пристально, чуть склонив голову набок.

— Здравствуйте, — с плохо сдерживаемой радостью проговорила Геля, обняв себя руками. Она и не заметила, как лишь подобие улыбки превратилось в полноценную, широкую, с ямочками на щеках. Кащей приподнял бровь, наклонил голову на другой бок. — Здравствуй, — поправилась Ковалёва, интуитивно поняв гостя без слов.

— Так-то лучше, — одобрительно кивнул мужчина, оглядев соседку сверху вниз. — Совсем уж ты что-то притихла: ни слуху, ни духу. Всё нормально?

— Дел невпроворот, — поведала Геля. Она с прискорбием ощущала, что ей необязательно было рассказывать всех подробностей — Бессмертных и так видит её насквозь, знает о ней всё, однако оставлять совсем без ответа было бы невежливо. — Плиту сменили, на собеседование ходила. Замоталась.

— Да видел, что приехала вчера с кем-то, — дёрнул плечом Кащей. Ковалёва только зябко поёжилась от столь колкой проницательности Константина. Она отчасти свыклась с тем, что сосед с третьего этажа хуже рентгена, только принять сей факт до конца никак не могла — это всё равно, что жить с чувством круглосуточного наблюдения. Шаг влево, шаг вправо — и он уже в курсе. — Ладно тебе менжеваться-то. Чё, я ж понимаю, молодая — хочется с пацанвой шашни крутить, глазками пострелять.

— Да я не стреляла, — замялась Геля, ковыряя указательным пальцем ложбинку между костяшками. Стало не по себе, словно она, будучи замужем, вдруг решила гульнуть от своего избранника. Прогнав странное наваждение, Ковалёва, отклонившись к стене, жестом пригласила войти: — Можем чай попить, если хотите... Если хочешь.

— Вынужден отказать, — пожал плечами Бессмертных. Затем, выдержав паузу и поймав сожаление во взгляде соседки, залихватски подмигнул: — Был бы. А то, когда тебе всё время выкают, чаи гонять не комильфо.

— Я по привычке, — хмыкнула Геля, пропуская мужчину за порог. — Можете проходить без тапочек, я мыла вчера. — В узком проходе коридора она опять встретила колкий холодный взгляд, впившийся по самый затылок. Кащей стоял напротив неё, не спуская глаз. Ковалёва, чувствуя, как к лицу приливает кровь, неразборчиво промямлила: — Можешь... Можешь проходить без тапочек.

Константин с усмешкой покачал головой, снимая начищенные туфли. Вот и не лень же ему каждый день облачаться в столь строгое одеяние. На улице жара, что даже худощавой Гельке в лёгком платьице становилось душно, а Бессмертных знай себе рубашки и брюки надевает. Всегда при параде, как говорится. Именно с этим убеждением Кащей и носил презентабельные, по его мнению, шмотки. Скорлупа и вся остальная иерархия возрастов должны отличать старших от себя, распиздяев в шапочках-фернандельках и спортивных костюмах. Да и если выглядишь путёво в своих глазах, то и другие начнут тебя уважать.

Проходя на кухню, Бессмертных сразу зацепил взглядом новую бытовую технику. Сел на кресло, сложил ногу на ногу, пока хозяйка набирала в чайник воды и рылась в полупустых кухонных ящиках в поисках того, чем можно подсластить чаепитие. Константин к сладкому был абсолютно равнодушен, если не сказать, что оно и вовсе вызывало в нём чувство подступающей к горлу тошноты, но ничего говорить не стал — занятно наблюдать за тем, как Геля суетится и крутится в домашнем халате то туда, то сюда.

— Я смотрю, старую плиту выселила? — всё-таки решил поинтересоваться Кащей. Он как жопой чуял, что здесь не обошлось без вмешательства Суворовых, ибо наскрести на новую плитку Ковалёвой, которая в своей жизни ни разу не работала, совершенно нереально. Догадки подтвердились.

— Да, отец Вовы помог, — вздохнула девушка, с раздражением откинув от лица ещё влажные после мытья волосы.

— Просил чего за свою помощь?

— Да вы что, — в полуобороте охнула Геля. — Ещё даже наоборот денег мне на тумбочку подсунул. Неловко, конечно, было брать, но ситуация вынудила. — Она в очередной раз отплюнулась от чернявых прядей. Кащей уточнил, что же за ситуация. — Продукты купила. Были ещё планы на эти деньги, но, к сожалению, не хватило. Подумала, что, видимо, не судьба. Отложила на чёрный день.

— А-а, — коротко протянул Бессмертных, изучая кончики откидываемых Ковалёвой волос, что елозили по завязанному на спине узелку от халата. — А что за планы-то?

Геля насупила орлиный нос, точно ей было зазорно поведать честно. Соседу с третьего этажа больно интересны её женские заморочки. Как пить дать, скажет, что деньги на безделушку не потратила — и то хорошо. Вздохнула, помявшись, и таки призналась:

— Заколку хотела купить, моя поломалась. Красивую такую, с красными бусинами. Люблю носить распущенные волосы, но дома с ними неудобно, поэтому забирала их в причёску. Да только вот не рассчитала немного, хотя старалась сэкономить.

— Трагедия мирового масштаба, не иначе, — без толики усмешки хмыкнул Константин. — А заколка с красными бусинами, говоришь? — Ковалёва, разливая кипяток по чашкам, грустно угукнула. Кащей поднялся с табурета и, подойдя к хозяйке дома со спины, что-то положил перед ней. — Вот такая?

Гелю словно молнией ударило. От неожиданности она плеснула кипятком мимо кружки. Вода разлилась по столешнице и попала прямо на девичьи пальцы. Ковалёва пронзительно взвизгнула, отставляя чайник на плиту и прижимая к груди обожжённую руку. Бессмертных, поражённый несвойственной девушке криворукостью, на секунду и сам потерял над ситуацией контроль. Однако жизнь в столь неспокойное время учила ориентироваться быстро. Собрав разлетевшиеся по черепной коробке мысли, Кащей пальцами обвил запястье Гели и, убедившись, что ожог оказался несильным, аккуратно накрыл пострадавшую руку своей ладонью.

Да, вручение подарка он представлял не так.

— Ну, как же ж ты умудрилась, шахерезада? — приговаривал Константин. — А в следующий раз что, весь чайник на себя опрокинешь?

— Какой следующий раз? — Геля подняла на мужчину омуты, что размером напоминали два отполированных блюдца. Если бы Кащея попросили охарактеризовать испытываемую девушкой эмоцию, он бы не сказал, что она ошеломлена — он бы сказал, что она в ахуе. Ковалёва не могла и слова проронить, хапая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Вы... ты больше не дари ничего, пожалуйста.

— Это ещё почему? — по обыкновению впиваясь в неё взглядом, тихо спросил Бессмертных. Спросил с интонацией, дескать: «Ну запрети мне, попробуй». Геля потупила взор, забубнила под нос:

— Это же всё денег стоит. Не нужно тратиться.

— Я сам как-нибудь решу, на что нужно тратиться, а на что нет, лады? — поглаживая прижатую к груди девичью ладонь, отрезал Кащей. Не грубо, но без лишней шелухи. — А тебе надо только принять и сказать «спасибо».

— Но как ты узнал? — Не веря собственным глазам, Геля продолжала смотреть на подарок — перед ней лежала та самая заколка, которая так приглянулась ей вчера в магазине. — Магия какая-то.

— Да какая магия, Гелёк? Ловкость рук — и никакого мошенничества. Зашёл я в комиссионку, подарок одной особе выбирать, с продавщицей разговорился, а она между делом и поведала, что девчушка тёмненькая все глаза себе об эту приблуду промозолила. Не поверишь, но я как услышал, так сразу про тебя подумал, хотя чернявок таких по всей Казани пруд пруди.

И вот теперь Ковалёва по-настоящему зарделась. Раскраснелись щёки, кончик носа и даже уши. Как бы она ни старалась, а пунцовый румянец покрывал кожу так же неумолимо, как огонь поглощает подкинутые в него дрова. Смущалась, трепетала и... злилась. Совершенно неожиданное среди калейдоскопа положительных ощущений чувство заскребло внутри грудины. Оно скребло голодной кошкой, завидевшей на ветке добычу в виде жирной синички, что отъелась за весну, а на угловатые плечи заползала мелкая дрожь. Геля сжала губы в тонкую ниточку.

«Подарок одной особе выбирать» — звучали в её голове слова, точно на повторе.

Они кололи, как колючка репейника, прицепившаяся где-то между лопаток. Натирали, как только-только купленные туфли. Резали, точно нож.

И почему?

Геля знать не знала, отчего между рёбрами вдруг почувствовался этот укол ревности, но ей было неприятно услышать о какой-то женщине, что могла находиться в обществе Константина. Неужто он и ей мог говорить столь тёплые слова поддержки и поглаживать её ладони? Ковалёва, прежде не являвшаяся собственницей и не ловившая себя на ревностных приступах, теперь начинала сомневаться во всей своей душевной организации.

Кто знает, вдруг она и в чувствах к Володе когда-то ошиблась, приняв абсолютно дружеский настрой за нечто романтичное?

Ведь она никогда не ревновала Суворова. Краток, практичен, немногословен — всё это про Вову. Ситуация из детства, конечно, порой отравляла воспоминания Гели, но девушка всё скидывала на возраст: они были слишком малы, чтобы осознавать вес данных друг другу обещаний. Посему когда наступил период более осознанной жизни, Володя показал себя иначе — с той стороны, которая привлекала Ковалёву больше всего: если он на чём-то сфокусировался, то не отступит. Это повышало кредит доверия до невообразимых высот.

Пока в один из зимних вечеров он не пришёл к ней с новостью, которая разбила внутри и без того жалкие потуги выбраться из чёрной полосы.

А вообще, Ковалёва когда-то то ли вычитала, то ли услышала, что ревность — это про неуверенность в себе и недоверие к партнёру. Вовке в своё время она могла доверить что угодно. Возможно, и жизнь собственную. А вот Константин виделся ей тем, кто бесследно ускользнёт даже в том случае, если на него наставить дуло пистолета. Только след затеряется где-то в лабиринте казанских дворов. Среди природных явлений он был бы позёмкой — извилистой струйкой снега, что ползла по земле с направлением ветра, огибая любые препятствия. Когда кутавшаяся в шарфик Геля видела позёмки, ей становилось раза в два холоднее, ибо в голове тут же представлялось, как одна из таких снежных змей коснётся кожи под тёплым свитером.

Так и Бессмертных — вкрадчивый, способный залезть прямиком в душу. К такому человеку недоверие образуется на подсознательном уровне, пусть он и не сделал ничего компрометирующего.

А Кащей видел. Видел, как сдвинулись кустистые брови к переносице. Видел, как бегал взгляд, выискивая ответы не вокруг, а внутри себя. Видел всё.

— Я не смогу принять такой подарок, — промямлила Геля.

Обиделась.

Как самая настоящая капризная девчушка, коей он её помнил: она всегда смешно выпячивала губки, когда Нани ругала её за то, что та ни одну бродячую кошку не пропустит мимо — каждую погладит, каждую попросит забрать домой; она супила нос, если в прятках её находили первой; дулась, выходя из-за угла дома, если школьный день прошёл не совсем гладко. И несмотря на то, что Ковалёвой шёл девятнадцатый год, темперамент её никак не изменился.

К слову, Бессмертных не раз задумывался об их разнице в возрасте. Гелька потому и мечется в пустых страданиях — от недостатка жизненного опыта. В свои тридцать два с горкой он, вероятнее всего, и не задумался бы о том, чтобы по кому-то убиваться. Да, смерть матери Кащей тоже переживал тяжело, ибо ушла она рано, но трепать себе нервы из-за людей, которые в течение жизни приходят и уходят, он считал пустой тратой времени.

Особенно по таким, как Адидас и его прихвостень-брательник.

Сердобольная Геля, что сторонилась улицы и её законов, даже отдалённо не представляла, какой путь Вовка Суворов прошёл в группировке Универсам и какой ценой выбился из пацанских рядов. Не без помощи Кащея, однако же факт остаётся фактом: узнай Ковалёва об Адидасовых похождениях — искра в её глазах бы враз потухла. И она узнает. Не сейчас — потом.

— Хорошо. Позволишь поинтересоваться, почему?

— Я же просто твоя соседка, — выдала наиглупейший аргумент Ковалёва. Точнее, наиглупейшим он выглядел для Бессмертных. Вредничает — только и всего.

— И что, я по-соседски не могу презент тебе подарить? — Свободной рукой Кащей провёл по девичьему плечу, убирая тёмные волосы за спину, и опустился почти на талию, в район костлявых лопаток, что прощупывались даже сквозь ткань домашнего халата. Ладонью он почувствовал, как девушка вытянулась, напружинилась. — Прям-таки нельзя, да?

Ковалёва молчала, боясь выдохнуть спёртый в грудине воздух, лишь бы не колыхнуть напряжение между ними. Смотрела на него, как загнанный в угол уличный кот, коего с секунды на секунду разорвёт клыкастый пёс. Рядом с Вовкой Геля никогда не ощущала себя столь беспомощной. Она понимала, что при необходимости сможет отдалиться от Суворова на безопасное расстояние и не допустить близко к себе. С Константином такой номер не выходил. Он приближался к ней неумолимо, обездвиживал, держал в невидимых тисках. Боялась ли его Геля? Очень. Но страх этот с каждой новой встречей всё сильнее завораживал.

— Мы будем чай п-пить? Остыл же уже, — запнувшись, выдавила из себя Ковалёва.

Взгляд карих омутов упал на губы Кащея. Уголки их совсем немного оказались вздёрнутыми кверху. Он увидел её неосторожную заинтересованность. Следующее движение он сделал аккуратно, однако требовательно: притянул к себе так, что девичьи ладони упали ему на грудь. Геля охнула тихо, трепетно. Отталкивать не стала. Склонившись к её уху так, чтобы губы касались витиеватого хрящика, Бессмертных шепнул:

— Само собой, — и враз почувствовал, как среагировало девичье тело. Мелкая дрожь пробила Ковалёву, подушечки пальцев впились прямо в набитые на груди колокола, что скрывались под рубашкой. Он шагнул на неё, вынуждая упереться тазом в столешницу кухонного гарнитура — чтобы некуда было бежать. Протянул руку за спину девушки, наощупь найдя заколку, и вложил вещицу в одну из ладоней, кои до сих пор стискивали кожу на его грудине. — Когда увижу тебя с этой заколкой — буду считать, что приглашаешь на чай.

И пока Ковалёва, зажмурившаяся, словно при взрыве, не решалась и шевельнуться, опустил на горящую огнём щёку короткий поцелуй. А после этого был таков — удалился так же неожиданно, как появился на её пороге. Геля ещё несколько минут вслушивалась в образовавшуюся в квартире тишину, сжимая пальцами подаренную Константином заколку. Он так мастерски лавировал между камнями её души, что она даже не отследила, как мужчина подобрался к самому сокрытому — той искорке, что еле тлела где-то в глубине нутра. Приблизился и подул.

И огонёк вспыхнул.

***

Стены обшарпанной качалки, насквозь провонявшей потом и железом, сегодня принимали нерадушно. Несмотря на то, что каждый уголок и каморка, где и собрались старшие Универсама, давно въелись под кожу, став сродни второму дому, Кащей умиротворения не чувствовал. Опрокинутая стопка водки грела грудак, напоминая о своём мерзком привкусе через привычное жжение в пищеводе, рядом заплетающимися языками трепались Демид и белобрысый Иса по кличке Жигуль, а с минуты на минуту к компании должна была подтянуться Ларка — его постоянная пассия. Встречи он ждал с особенным вожделением, ибо припас для избранницы презент в виде импортных кожаных перчаток, которые по счастливому стечению обстоятельств урвал в комиссионке за бесценок.

За столь дорогие, по женским меркам, подарки Лариса благодарила жарким сексом. И честно признаться, вполне удовлетворяла его потребности. Обычно они проводили сладострастное время у него дома, однако сегодня в планах Бессмертных было обосноваться здесь — в подвале. Он предполагал, что подобный расклад Лару не устроит, но за несколько лет, проведённых вместе, Константин изучил девушку слишком досконально: Бадретдинова, будучи младше него на пять лет, уродилась падкой на материальные приблуды. Преподнеси ей выманенную в напёрстки безделушку — и бери, как хочешь. Да и комплексов Ларка не имела, что упрощало задачу как минимум в несколько раз.

А почему ему не хотелось вести её домой?

Да чёрт его знает. Бабы на других баб шибко чувствительные. Посему у Лариски, завидевшей отмытую до блеска кухню, явно могут возникнуть вопросы. Закатить истерику, может, и не закатит — Кащей воспитал её так, чтобы умела по команде захлопывать варежку, — но лишние воздействия на мозг и вероятность испоганить вечер ему и даром не сдались. Пусть лучше остаётся в неведении: и волки сыты, и овцы целы.

Из недр подвала слышалась возня — то горстка универсамовских решила потренироваться, пока на Казань опускались сумерки. Кому домой идти не хотелось, кому действительно требовалось держать форму, а кто-то, искоса поглядывая на старших, что-то обсуждал между собой.

Кащея никак не парили переговоры скорлупы, если не сказать, что ему было абсолютно начхать. Он прекрасно знал, что за пьянство отшивали, но собственную неприкосновенность мог гарантировать: никто из группировки и не подумает сунуться с предъявами на рожон. Бессмертных, прошедший пятёрку на зоне от звонка до звонка, за счёт этого имел неподъёмный вес в определённых кругах. Пусть для кого-то он и выглядел неподобающим старшим, однако его боялись, а потому и рыпаться желанием не горели.

— Слышь, Кащей, — ткнул его в плечо Иса. Бессмертных откликнулся безучастным «м?». — Ты чё думаешь?

Константин, осознав, что настолько крепко задумался, что потерял связь с реальностью, в абсолютном непонимании уточнил:

— О чём?

— О девчонке, ё-моё. Я ж со своей разбежался давеча, — пояснил Жегулов, рыская по столу в поисках спичек. Демид услужливо подтолкнул окосевшему товарищу прямоугольный коробок. Кащей, прислонив ко лбу ладонь, обвёл каморку скучающим взглядом. Ну здравствуй, жопа, Новый год. Обладающий смазливой мордашкой Иса, что слыл известным ходаком, менял баб едва ли не каждый понедельник. Оттрахал одну — через пару недель находил новую. Благо, не обрекал своих бывших на участь давалок, как делали другие пацаны из группировок — не водилось за ним подобного. Бессмертных к этому привык, потому все разговоры о пассиях пропускал мимо ушей. — Хочется уже чего-то серьёзного. Чтобы вот, бля, чистая до меня была.

— Ага, — фыркнул Кащей, протягивая руку за рюмкой. — Были у тебя чистые уже — да только всё не те. А тут вдруг серьёзного захотелось. — Константина уведомили, что на этот раз дела обстоят иначе. — Заливай, — качнул курчавой головой. — Наигранное святство хуже блядства. Знаю я, как ты с девчонками обходишься.

— Да падлой буду, — усирался Жигуль, заплывшими глазами наблюдая, как Бессмертных опустошает стопку, не закусывая. — Надоело перебирать. Есть у меня одна на примете. Ничё, вроде, хорошенькая.

— Да ну? — без интереса спрашивал Константин, вытягивая губами сигарету из помятой пачки.

— Отвечаю, — с энтузиазмом скандировал тот, точно и не замечая, что его не слушают. — Мелкая, правда, на вид. Не знаю, двадцатка, может, от силы.

— Ну, и ладно, чё, — затянулся, перевёл взгляд на заскучавшего Демида, что с глупым выражением лица рассматривал на столе заветренные куски сала, — молодухи даже лучше, покладистей.

— Именно. — Иса вытер со лба испарину, что выступила от напряжённых дебатов с Кащеем, как-то бедственно покачал головой. — Только пацанва, вон, балакали, вроде, что ходила она с этим... Как его, блядь? — он щёлкнул пальцами, силясь вспомнить. Константин, мерно посасывающий сигарету, безразлично пожал плечами — лишь бы не вспомнил и отъебался. И в момент, когда Бессмертных стряхивал пепел в заполненное до краёв блюдце, Жегулова осенило: — А, с Адидасом, во. В Афган-то он умотал по зиме.

Кащей так и застыл, склонившись к пепельнице.

— Ты про соседку мою, что ли? — вперившись взглядом в пустоту, холодно спросил он. — Гельку Ковалёву?

— Ну, да, а чё? — в совершенной непосредственности развёл руками Иса, когда глаза лидера группировки впились в него холодными копьями. — Дочка швеи, как я помню. Нормальная она такая: и по фигурке, и по моське. Ножки аккуратные.

Бессмертных, отвернувшись, потушил недокуренную сигарету. В голову ворвались воспоминания: Кащей трогал эти ножки. Пусть весьма скромно, дабы не жадничать, однако же что угодно поставить готов на то, что Геля это запомнила. И куда только Иса навострил свои кривые лыжи — на девчонку, которая вчера на кухне дрожала под его ладонями?

— Это всё, конечно, очень занятно. А теперь послушай меня, господин Жигуль, внимательно, — не поворачивая на пьяного собеседника головы и продолжая пальцами уминать уже давно потухший бычок, заговорил Константин, — я тебе как пацан пацану советую в ту сторону даже не смотреть. Для постельных забав подыщи другую кандидатуру, будь так любезен.

— Советуешь или предъяву кидаешь? — слишком резко осведомился Жегулов, небрежно откинувшись на спинку продавленного дивана. С залитыми шарами он не отображал, на какой волне ведёт диалог. В трезвости Иса и в конфронтацию вступать бы не стал — Кащей слишком колкий собеседник. К тому же, лидер группировки: в таком случае, хочешь или не хочешь, а хайло прикроешь. — Просто с чего бы?

— Я чё, бля, лебезить и отчитываться должен перед тобой? — наконец, взглянул на Жегулова старший. — Ты края не попутал, не? Или пешки настолько в кучу, что не видишь, с кем разговариваешь?

Кащей доносил мысль спокойно, без суеты и скачущего на эмоциях голоса, однако то, что даже толстокожего Демида пробрало, заметил бы и слепой. Застигнутый врасплох такими предъявами Иса несколько раз иступлено моргнул. Он действительно не понимал, отчего Костян, что порядка нескольких лет держал возле себя только Лариску, вдруг пометил Ковалёву красными флажками. В размягчённом алкоголем мозге никак не находилось ответов на сей животрепещущий вопрос, и инстинкт самосохранения подсказывал не развивать данную тему до точки невозврата, однако градус сделал своё дело:

— Не, а чё я не так спросил? — хмельно буркнул Жигуль, склоняясь к лидеру группировки. Тот, уперевшись локтем в колено, перекатывал бугристые костяшки и молчал. — По-пацански же. Будь это твоя баба — я бы и не подышал на неё.

В диалог неожиданно вмешался молчаливый Демид, видящий, что ситуация накаляется:

— Так ты говоришь, с Адидасом она ходит.

— Я сказал, — икнул, — ходила, а не ходит.

— Всё равно, по кой чёрт к девчонке лезть?

— Да мне, знаешь ли, до лампочки, чё там у неё с Адидасом. Пацаны не подтвердили, что это его баба — значит, не застолбил как следует. А на ебальник и фигурку она реально хороша. Чё добру пропадать?

— Иса, — Кащей, успевший за время, пока эти двое обменивались мнениями, прикурить новую сигарету, развернулся к Жегулову нерасторопно. Нерасторопно, но твёрдо взял того за грудки одной ладонью, подтянул к себе так, чтобы взгляд зелёных глаз насквозь прорезал заплывшие шары. Жигуль послушно затих, — я тебе счас скажу и больше повторять не буду, — затянувшись, он свободной рукой взял тлеющую цигарку, — во-первых, не ебальник, а личико, ага? Уясни это раз и навсегда. Во-вторых, — раздул уголёк на конце табачной палочки, — коли не хочешь взглянуть на ситуацию под другим углом, — и медленно поднёс бычок к глазу враз пересравшегося Жигуля, — лучше не дёргайся к Ковалёвой. Считай, что это установка старшего, которую нельзя нарушать. Понятно объяснил?

— Да понятно, Костян, понятно, — сдавленно буркнул Иса, у которого из головы пропали даже те вопросы, что не относились к возникшему между ними конфликту. — Я ж просто, к слову пришлось.

Константин выпустил Жегулова из рук и, откидываясь на спинку дивана, глубоко затянулся.

Он не любил решать проблемы так. Кащей был склонен к дипломатии, к размеренной моральной давке на собеседника, если ситуация вынуждала, и к выходу сухим из любой передряги. К физической силе Бессмертных прибегал редко. Разве что, согласно понятиям воспитать суперов или смотрящих, что на те самые понятия осмелились посягнуть. Бил сильно и прицельно, до звёзд в глазах — вся пацанва затыкала язык в жопу, когда видела это зрелище, и те, кто считал его непутёвым попойкой, в доли секунды меняли своё мнение. В остальных же случаях он доносил всё при помощи разговоров, без излишних эмоций.

Издалека послышался стук каблучков — Ларка. Нарисовалась — не сотрёшь.

Выбросив из мыслей всё то, что могло отвлечь его от получения того, на что он настроился, Кащей опрокинул в себя ещё стопку и приготовил к вручению кожаные перчатки.

***

Ковалёвой не спалось, хотя стрелка часов еле-еле доходила до девяти.

Первая неделя в детском садике выдалась отнюдь не лёгкой. Геля, окружённая вниманием детей и напичканная кучей информации, уже в среду мечтала о том, как отоспится в выходные. Из-за сбитого режима ей тяжело давались ранние подъёмы, а так как Ковалёва привыкла следить за собой с особой тщательностью, то вставала ещё на два часа раньше положенного. За семь дней такого ритма Гелька, никогда не работавшая, к пятнице оказалась абсолютно вымотанной.

К тому же каждый вечер мысли, кишащие вокруг одного и того же человека, не давали ей настроиться на пребывание в царстве Морфея. Константин, настолько крепко усыпивший её бдительность, воспользовался моментом, когда её душа была нараспашку, и неуловимой змеёй проник в самую глубь. Теперь же, как бы девушка ни старалась, не могла найти и следов, дабы по ним добраться до скользкого пресмыкающегося, что надёжно запряталось где-то далеко.

Но даже если бы она отыскала ползучего гада — он не сдался бы без боя.

Потому и тянулась эта неделя так, словно застывшая на морозе резина, а когда, наконец, грянули долгожданные выходные, сон как назло покинул Ковалёву ранним утром. Она ворочалась волчком, силясь поудобнее устроиться в скрипучей постели, но то в подъезде кто-то хлопнет дверью, то голуби за окном раздерутся. Последним гвоздём в крышке гроба стали настенные часы: их тихое тиканье, прежде Гелю не раздражающее, превратилось в удары молотком по листу железа. Со злостью откинув одеяло, девушка опустила на пол босые ступни и прошлёпала в ванную.

Спустя какое-то время оказалась на пороге своей комнаты чистой и причёсанной. Прекрасное утро, ничего не скажешь. Однако был в сумасшедшей неделе жирный плюс: Гелька перестала пренебрегать приёмами пищи. Потому, размышляя о том, что как только пробьёт девять, надо сбегать в магазин, дабы успеть к утреннему привозу хлеба, Ковалёва, решив впустить в комнату свежего воздуха, только взялась за ручку на деревянной раме окна и застыла, точно каменное изваяние.

Под окном, за густыми ветвями кустарника, обозначился оранжевый ИЖ с задранным капотом. Геля, полагая, что разросшаяся акация неплохо скрывает её от посторонних глаз, позволила себе всмотреться в происходящее: Константин в одной лишь белой майке ковырялся в подкапотном пространстве автомобиля. Руки в наколках вымазались по локоть, чёрный след зиял на кончике вздёрнутого носа, но Ковалёва, присев на подоконник, и сама не поняла, как стала пристально наблюдать за каждым движением мужчины. Бессмертных не в первый раз воевал со своим железным конём — ИЖак, купленный в прекраснейшем состоянии у какого-то, как выражался сам Константин, старого пердуна, жившего за пределами Казани, оказался до неприличия капризным и мотал нервы почище любой психически нестабильной женщины.

Ковалёва, выпав из реальности, опомнилась лишь тогда, когда у проходящей по тротуару бабушки в авоське увидела буханку хлеба. Чёрт возьми! На всех парах девушка сгребла со стола остатки денег, впрыгнула в босоножки и, чертыхаясь, хлопнула дверью.

Однако, спустя минуту-полторы, вернулась.

Глядя на саму себя в зеркало с таким осуждением, что гладкая поверхность рисковала пойти трещиной, Геля, всё ещё сомневаясь, вытащила что-то из ящика тумбочки и, ещё раз стрельнув взглядом в собственное отражение, покинула квартиру. Август, до конца которого осталось две с небольшим недели, пылал огнём так, словно копил всепоглощающий жар для того, чтобы крайние деньки жители Казани всенепременно выбрались искупаться. На дворовом корте шпана гоняла мяч, птички заливались каждая на свой манер, а деревья шептали желтеющей листвой о приближении бабьего лета.

Ковалёва, щурясь, выплыла из подъезда.

Она, не решаясь, остановилась и сделала вид, что оттряхивает платье — сама же украдкой подняла глаза на оранжевый ИЖ. Оттуда на неё тоже смотрели. Замешкавшись и глубоко вздохнув, Геля закрутила волосы в гульку и выудила из кармана платья заколку с красными бусинами. Закрепила причёску нарочито высоко, а затем, накинув авоську на локтевой сгиб, отправилась в сторону магазина.

Шла Ковалёва не оборачиваясь, но отчётливо ощущала между лопаток буравящий взгляд зелёных глаз.