Безнадёга | Кащей

Я скучаю по тому, кем тебя представлял.

***

Над Казанью занималось субботнее утро — необычайно прохладное и пасмурное для знойного лета. Из-за серой ваты грозовых облаков солнечные лучи никак не могли дотянуться до погружённого в сонное царство универсамовского района. Если кто-то и спешил на работу, то делал это так, словно крался на цыпочках, а машин на улицах наблюдалось подозрительно мало. Город как будто накрыло стеклянным куполом, что не пропускал в витиеватые дворы дуновение жизни. Даже деревья отказывались шуршать листвой, в глубине которой по обыкновению щебетали птички.

Серость поглощала не только внешний мир, но и забиралась в квартиры через открытые форточки и подъездные двери. Почти ни у кого не горел свет, не слышалась рутинная возня, сопровождающая тех, кто собирался покорять карьерную лестницу, не просачивался на лестничную клетку аромат жареных яиц. Среди звенящей тишины и угрожающего молчания на третьем этаже скрипнула дверь. Из-за косяка высунулся орлиный нос. Геля со всей осторожностью, что у неё имелась, протиснулась в образовавшуюся щель и, не допуская ни единого скрипа, защёлкнула замок. Кутаясь в кардиган, она торопливо скользнула вниз по ступенькам.

Сказать, что эмоциональное состояние терпело крах — не сказать ровным счётом ничего.

Было сложно открыться незнакомому человеку, имея за душой такое колоссальное количество острой боли, однако наводящими вопросами Константину удалось расположить её к себе, и рассказ сам излился наружу. Он лился по впалым щекам горячими слезами, стекал на шею и застревал в шерстяных нитях кардигана. И сегодня Гелю не столько расшатывали воспоминания вчерашней беседы, сколько её последствия: пережив чувственный всплеск и выплакав всё скопившееся за проведённое в четырёх стенах время, Ковалёва ощутила резкий прилив усталости. Спина сгорбилась, ища опоры, а голова потяжелела. Бессмертных же, враз считав то, что табурет перестал служить для его гостьи комфортной мебелью, предложил переместиться в комнату: дескать, там есть диван — можно сесть поудобнее.

Измождённая эмоциями Геля противиться не стала, и откровения переместились с кухни в гостиную. Кащей не включал свет — он горел лишь в коридоре, создавая в комнате атмосферу полумрака, в котором не стыдно демонстрировать чувственность, потому Ковалёву накрыло новой волной, что по силе оказалась интенсивнее предыдущей. И если на кухне Константин не позволял себе пододвинуть скрипучий табурет хоть на сантиметр ближе, то придвинуться к Геле на диване ему не составило никакого труда. Он обвил содрогающиеся плечи сильной рукой, как-то по-свойски прижал к себе, накрывая чернявую макушку широкой ладонью.

— Ты, главное, не сдерживайся, — сипло говорил он где-то над ухом. — В слезах ничего постыдного нет. Выплюнешь — и легче станет.

Порыв вышел из-под контроля, и Геля прильнула к груди соседа, крепко вжимаясь орлиным носом куда-то промеж ключиц. Бессмертных не протестовал. Он охотно предоставил грудину для того, чтобы вся источаемая девушкой горечь впиталась ему под кожу. Почему он не боялся чужого негатива? Да потому что знал, как с ним разобраться так, чтобы эта дрянь высвободилась с табачным дымом и растворилась где-то за пределами открытой форточки. Любая прицепившаяся к нему зараза сдохнет, заморившись голодом, а Гельке самой бы выкарабкаться из съедающей нутро стагнации, не говоря уж об изгнании болезненных переживаний.

Всхлипывала Ковалёва долго, а он лишь гладил её по веренице позвонков, что проступала сквозь кардиган. Постепенно истерика сошла на нет, уступив место тихим вздохам. На этом моменте молчание, доселе не вызывавшее чувство дискомфорта, стало тянуться подобно резине. Геля, шмыгнув носом, словно очнулась ото сна. Упираясь ладонями в покатую грудь, она медленно отпрянула от межключичной впадины, подняла заплаканные чёрные глаза, враз столкнувшись с едкой зеленью чужого взора. Кащей смотрел пробирающе. Каждая струна её души оказалась задета его колючим взглядом. Мужчина лёгким касанием снял со впалой щеки прилипший локон.

— Успокоилась, шахерезада?

Сконфуженная Ковалёва неопределённо качнула головой. Тогда прохладная ладонь его переместилась со щеки на заднюю часть шеи и несильно, однако твёрдо притянула девушку обратно — на облачённую в строгую рубашку грудь. Гелька и сообразить не успела. При этом, что совершенно удивительно, Константин не выказывал абсолютно никаких эмоций. Холоден, спокоен, статичен. Он делал всё так, словно заранее знал сценарий сегодняшнего вечера: знал, что Геля забудет кардиган; знал, что вернётся за ним; знал, что не окажет сопротивления его действиям.

И Ковалёва действительно не оказывала.

Не сказать, что подобного рода объятия, где сплетаются ароматы мыла и дешёвого табака, сильно впечатляли педантичную и абсолютно невинную девушку, но за время отсутствия Суворова и невозможности хотя бы на секунду почувствовать материнские руки, Геле просто-напросто захотелось тепла. Ощутить, что угловатые плечи и ноющие локти поддерживает чья-то рука.

Что ты не один.

А уж о том, что обниматься со взрослым мужчиной, который мог бы расценить происходящее совершенно не так, как виделось Геле, сама Ковалёва задумалась лишь на следующий день. Она проснулась от чувства, что вот-вот свалится куда-то в пропасть — то узкий диван не давал возможности устроиться удобно, вынудив девушку сдвинуться на самый край. Тряхнув чернявой головой, Геля, опустошённая после эмоционального всплеска, сначала и не взяла во внимание, что обстановка вокруг не совсем похожа на ту, что царила в её квартире. Перевернулась на спину, сгребая под подбородком валик колючего покрывала, затем сфокусировала зрение.

В глаза бросилась пыльная люстра, на которой отсутствовала половина тех самых блестящих бирюлек, что по необъяснимым обстоятельствам обитали практически в каждом углу советских квартир. Ковалёва в секундном замешательстве обвела взглядом сие недоразумение — такого в её доме не водилось. И молнией в голову врезалось осознание: она и вовсе не у себя дома.

Не сказать, что пристанище Бессмертных в действительности походило на логово Кащея, но то, что женщина здесь не прикладывала руку, считывалось Гелей на раз-два. То тут, то там от стен отходили пресловутые бумажные обои; вещи, вроде бы составленные по местам, всё равно создавали впечатление беспорядка; шифоньер, откуда выглядывал зажатый в дверцах рукав пиджака; да и общий фон атмосферы навевал мысли, что вечера Константин коротал либо в компании заправских зеков, либо наедине с самим собой.

Ковалёва тихонько приподнялась.

В квартире стояла настолько гробовая тишина, что она слышала стук собственного сердца. Казалось, что если перестать дышать и прислушаться, то со стопроцентной вероятностью можно услышать звук движения крови по венам. Где пропадал мужчина в столь ранний час, Геля не знала, но отчётливо чувствовала, что в кащеевском пристанище находится одна. Не сказать, что присутствие Константина её бы успокоило, однако и одиночество не внушало никаких положительных эмоций. Выпутавшись из колючего покрывала, Геля ещё раз прислушалась, убеждаясь в том, что квартира пуста, и, впрыгнув в тапочки, вышмыгнула за дверь. Конечно, оставлять жильё открытым — это не совсем правильно, но Ковалёва прекрасно знала, что из-за чувства страха на имущество Кащея никто даже и не подумает позариться.

Торопливо преодолев первый лестничный пролёт, Геля, что неслась с опущенной головой, почувствовала, как за локоть её мягко обхватила чья-то ладонь, не давая сократить расстояние до родного пристанища.

— И куда бежишь-то так, маковка? С пожара, что ли? — Она подняла взгляд, вновь встретившись с колкой зеленью чужих глаз. Между ними промелькнула тонкая струйка дыма — свободной рукой Бессмертных держал тлеющую сигарету. — Так ведь и споткнуться недолго, носик попортить.

Геля замялась, кутаясь в кардиган:

— Да я просто домой шла.

— А чего ж так шустро-то? — Ковалёва чувствовала, как их зрительный контакт начинает резать роговицу, но отвести взгляд не могла — он словно бы намертво пристыл, закоченел. — Или я, может, обидел тебя чем вчера?

— Что вы! — встрепенулась Геля, ощущая, как широкая ладонь чуть поплотнее обхватила костлявое предплечье, точно она собиралась вырваться из тисков. — Я наоборот благодарна вам, что выслушали. После смерти мамы я ни с кем так по душам не разговаривала.

— Не разговаривала, значит? Ага, — угукнул Кащей, обрабатывая информацию, и аккуратно пристроил на сделанной из консервной банки пепельницы тлеющую сигарету. Поднёс руку к заспанному лицу, поправил выбившуюся из чернявой копны прядь. — Ну вот, видишь, не так уж и страшно говорить о внутренних болячках. Тем более, с тем, кто к тебе с пониманием отнесётся, по-людски. — Он заглянул смущённой Геле прямо в глаза. — Так оно? — Однако девушка, слабо дёрнувшись, склонила голову, прерывая зрительный контакт. — Ты боишься меня, что ли, до сих пор? — спросил вкрадчиво Бессмертных, проведя подушечкой большого пальца по впалой щеке.

За столько лет вращения в криминальных делах и делах группировок он отточил дипломатические навыки до совершенного уровня, и умел правильно подступиться к любому: к скорлупе, которая виновато сжимая губы, не признавалась в куреве; к суперам, задумавшим прикрыть чей-то подлый проступок; к старшим других группировок, шедших на универсамовских войной. И со всеми удавалось найти компромисс. А здесь, перед ним — настолько чистая и непорочная девчоночка, что дрожала от любого прикосновения к ней. Подход нужен особенный.

И Кащей это прекрасно считывал.

— Нет, не боюсь, — мотнула головой Ковалёва. Промеж пальцев Константина скользнули волосы. — Просто я... — она запнулась, сглотнув.

— Ну всё-всё, — мужчина провёл ладонью по чернявому затылку, второй рукой притягивая Гелю за локоть так, чтобы она обхватила его за талию. Девушка, хоть и оставалась всё такой же несгибаемой, вновь не препятствовала их сближению. Бессмертных, будучи выше соседки с первого этажа почти на целую голову, водрузил сильные руки на угловатые плечи, растёр их, пытаясь согреть холодную, точно каменное изваяние Ковалёву. — Я ж понимаю, что тяжко одной. Вован в армию угнал, бросил тебя на произвол судьбы без помощи и поддержки, а мамки нет уж теперь. Но ты запомни, что можешь с любым вопросом прийти ко мне, слышишь? — Она слабо покивала, не решаясь прижаться головой в район ключиц, как сделала вчера. — Вот и умничка.

***

После визита к Бессмертных прошло больше двух недель.

Геля, не желая и носу казать за пределы квартиры, даже не включала по вечерам свет — настолько глубоко она погрузилась во внутренние размышления. Перебирала мысленно всё, начиная с детства и заканчивая теперешней ситуацией. Ей были непонятны мотивы Константина. Имей Ковалёва за плечами хотя бы микроскопический опыт отношений с мужчинами, то, может быть, и смогла бы вычленить ответы на возникающие в голове вопросы, но любая логическая цепочка приводила к одному исходу — абсолютной растерянности. Ей то казалось, что Кащей слишком стремительно приближался к ней с недвусмысленными намерениями, то воспоминания его заботы и добрых слов непроизвольно вызывали на бледных губах подобие улыбки.

Потому Ковалёва и впала в затворнический образ жизни, выбираясь лишь до магазина, и то поздним вечером. Несколько раз оживал стационарный телефон и трезвонили в дверь — девушка не откликалась. Однако сидеть в болезненном коконе и заниматься самоедством ей осточертело.

Вопрос со сломанной плитой не без участия Кирилла Суворова удалось решить. Отец Володи, не являясь щедрым на эмоции человеком, молча проконтролировал то, как вытаскивают старую плиту с места, где обосновалась новая, и, прокашлявшись, повернулся к Геле. Он сказал всё то же самое, что говорил и сам Вова: «Не стесняйся обращаться за помощью. Это не дело — сидеть без горячей еды столько времени. И не пропадай больше, мы же волнуемся». И пока Ковалёва отвлеклась, утрясая формальности с газовщиками, подсунул под статуэтку на тумбочке в коридоре несколько купюр — знал, что Геля и копейки не возьмёт из его рук, особенно после тонны возмущений по поводу покупки нового кухонного агрегата. «Зачем вы тратитесь?» — сетовала она.

Благо, денежной подкладки девушка не заметила.

— А Маратка как? — спросила Ковалёва, когда Суворов-старший, обувшись, уже собирался уходить. — А то совсем с радаров исчез.

— Лучше не спрашивай, — горько вздохнул Кирилл. — Совсем от рук отбился. Сил моих больше нет. Кстати, хорошо, что напомнила. Хотел поинтересоваться: можешь ли ты за лето подтянуть его по некоторым предметам? До окончания школы ещё есть время, но если он будет учиться так, как этой весной, не видать ему аттестата, как своих ушей. А для меня важно, чтобы он в люди вышел, — мужчина прижал руку в область сердца. Геля, накрыв ладонью широкое плечо, покивала головой.

— Да, конечно. Вы даже не спрашивайте — отправляйте ко мне. Подтяну, если нужно.

— Нет, так тоже нельзя, — покачал головой. — У тебя, помимо нашего оболдуя, и свои дела есть.

— Да бросьте. Вы мне, вон, плиту новую купили, а я что, в стороне оставаться должна?

— Это всё мелочи, — махнул рукой Кирилл Суворов. — Если тебе неудобно здесь принимать, то можете заниматься у нас.

— Нет-нет, пусть приходит. — Девичьи губы тронула вялая улыбка. — Здесь у меня и книги, тетради, да и отвлекающих факторов нет. Будет сидеть и учиться.

Взгляд Суворова-старшего потеплел, смягчился. Он поцеловал Гелю в лоб и, сухо попрощавшись, вышагнул за дверь, напоследок пообещав сегодня привести Марата хоть силком. Ковалёва удивилась: прежде этого мелкого прохвоста за нос было не оттянуть от коротания вечеров в её компании, за что дома ему порой вручали звонких лещей, а теперь Кирилл самолично хочет приволочь сына к ней на порог.

Что же там произошло за столь небольшой отрезок времени?

Гадала она недолго. Через пару часов в коридоре раздалась трель звонка. Успев опробовать плиту и нажарить картошки к приходу гостей, Геля, пусть до сих пор неспособная испытывать положительные эмоции, торопливо направилась открывать. Картина, вопреки ожиданиям, вырисовывалась безрадостная: Марат, коего за локоть держал отец, не выглядел таким, каким знала его Ковалёва. Разбитая губа, фингал под глазом, а самое главное, что сразу же бросилось в глаза — коротко остриженная голова. Ранее вихрастый и егозливый мальчуган теперь выглядел хуже тех, за сборами которых исподтишка наблюдал на дворовом корте. Подняв на Гелю хмурый взгляд и враз прочитав её немой шок, он отвёл глаза и дёрнулся в отцовских тисках.

— Чтобы за пределы квартиры даже не вздумал выйти, пока я не приеду, — строго сказал Кирилл и передал сына в руки Ковалёвой. Та лишь погладила строптивого паренька по спине, пока тот сгорбленным переступал порог её квартиры. — Гель, если надумает сбежать или ещё чего, то сразу звони мне на работу или Диляре. — Он воткнулся взглядом в Марата, небрежно поджавшего губы. — И только попробуй хоть ногой отсюда.

— Кирилл Вадимович, не переживайте, — поспешила разрядить обстановку сбитая с толку Ковалёва. — Он никуда не уйдёт.

— Я надеюсь на это, — всё ещё не спуская с сына глаз, кивнул Суворов-старший. И, наконец, посмотрел на Гелю: — Номера у тебя есть. Будет ёрничать — не цацкайся с ним.

Ковалёва клятвенно пообещала сделать так, как ей наказано, и Кирилл с камнем на сердце удалился, отправившись на работу. Марат, переглянувшись с Гелей, скинул с плеча рюкзак и прошёл на кухню, уже заранее зная, что его ждёт. Девушка сверлила взглядом широкую спину, затем, со свистом вдохнув в лёгкие воздуха, молча положила парню картошки. Села напротив и долго смотрела на него в ожидании объяснений.

— Да чё, сама, поди, всё понимаешь, — выплюнул Маратка, нанизывая на вилку поджаренные ломтики. — Обязательно раскаиваться?

— Просто скажи — зачем? — качала головой Ковалёва. — Твой брат на этом напоролся, теперь ты туда же? — В ответ ей лишь цыкнули языком. — Хочешь травму себе до конца дней приобрести? Не живут по этим порядкам нормальные люди. Хуже только ко львам в клетку.

— Не рассуждай о том, чего не знаешь.

— Мне не нужно досконально знать — достаточно того, что я наблюдаю. Неужели ты думаешь, что вынесешь оттуда что-то полезное?

— Тебя забыл спросить.

Сказав это, мальчишка со значением посмотрел на хозяйку квартиры, что в доли секунды её разозлило. Мало того, что он влез в очень опасные игрища, играя в которые можно и жизнь на кон поставить, так ещё и общался с ней так, словно она — недостойная или прокажённая, коей запрещено даже мысленно касаться этой треклятой улицы с её треклятыми правилами. Надо сказать, что злую Ковалёву Марат совсем не готовился увидеть. Девушка, оперевшись руками о столешницу, нависла над ним, как над гробом, и в одночасье он понял, что имел в виду Володя, говоря о том, что во взгляде Гели порой шалят самые настоящие черти. Втянув шею в плечи, Суворов-младший отложил вилку и нервно сглотнул.

— Я смотрю, ты много стал понимать, — прошипела Геля, сдвигая густые брови к переносице. — А то, что каждый день по новостям передают, что очередного подростка убили во время набега или забили до смерти на чужой территории, ты мимо ушей пропустил? Решил совсем родителей до инфаркта довести?

— Я... — растерявшись, промямлил Марат.

— Молчи, — едва ли не по слогам отчеканила Ковалёва. — Молчи, если ума в голове нет.

— Чего это его нет-то?

— Был бы — не пришился бы. Это ж надо догадаться! Выйди из группировки, пока брат не вернулся. И родителям нервы сохранишь, и сам целее будешь.

— Не выйду я, ясно? — подскочил с табурета Суворов-младший, да так, что тот скрипнул ножками по дощатому полу. — Много ты сама-то понимаешь. Вовка в армии, а ты с Кащеем якшаешься по подъездам. Потаскухой назначат — охренеешь. Брат этого так не оставит... — Договорить Марат не успел — пролетевшая мимо лба прихватка забрала с собой все мысли. — Чё, я не прав, что ли?

— Уходи отсюда! — в сердцах взвизгнула Геля и, развернувшись на пятках, хлопнула дверью в свою комнату. Сложив руки на груди и силясь не разреветься, девушка подошла к окну, прижавшись к стеклу горячим лбом. Одной лишь фразой Суворов-младший умудрился свернуть ей всю кровь. Надо додуматься такое ляпнуть, мелкий засранец! Спустя время в дверь скромно поскреблись. — Я сказала, уходи, бессовестный! Отцу и матери звонить не буду, но чтоб духу твоего тут больше не было!

— Ну, Гель... — приглушённо послышалось за спиной. — Не хотел я тебя обидеть. Просто все в курсе, что Кащей гнилой — нельзя с ним дел иметь. Он старший наш, поэтому я отвечаю за то, чё говорю.

Ковалёва в два шага преодолела расстояние до двери и так резко распахнула её, что чёрные пряди сдуло назад, а скулящий у косяка Марат дёрнулся от неожиданности. Она знала, кто научил Суворова-младшего этим словам — слышала не впервой. Сжав ладонями бока, что становилась похожа на букву «Ф», Геля процедила сквозь зубы:

— Не надо мне тут улицу вашу примешивать. Может, как старший и гнилой, но как человек — совершенно обычный. А разговаривала я, потому что живём в одном подъезде. Уж извините, что не могу летать по воздуху, чтобы не встречаться с ним.

— Просто не верь ему, вот и всё, — упрямо стоял на своём Маратка, однако гонор свой заметно поубавил. — Слухи пойдут — не отмоешься.

— Это ты не отмоешься, если родителям аттестат не принесёшь, понятно? — язвительно куснула Ковалёва.

Прежде подобное поведение ей было чуждо: прямая и честная — да, но не ядовито-колкая. Она, с одной стороны, понимала, что конфликтами и громкими словами ничего не решишь, а с другой — Марат проехался по слишком больной мозоли, разорвав наполненный жидкостью пузырь. Эмоции, доставляя мучительные ощущения, хлынули наружу. Геля глубоко вздохнула, силясь угомонить бушующий внутри океан. Марат, потирая сбитые костяшки, приблизился к девушке мелкими шажочками.

— Гель, — позвал он её, — пошли, а. Математику учить.

— А извиниться ты не хочешь для начала? — подняла на пацанёнка горящие огнём глаза.

Маратка, поджав губы, опустил стеклянный взгляд на дощатый пол и, спустя пару минут молчания, выдал вдолбленную на подкорку сознания фразу:

— Пацаны не извиняются.

***

Этим же вечером, после того, как Марата забрал домой Суворов-старший, Геля стояла у дверей соседа с третьего этажа. Поднималась она прытко, дыша носом, как разъярённый бык, и желая разобраться, почему и зачем младшего брата Володи пришили к группировке. Ей было абсолютно начхать на то, что такие вопросы задавать старшим не принято. Волнение за глупого несмышлёныша, который ещё и жизни толком не видывал, перевесило все страхи перед холодным мужчиной с пронизывающим до костей взглядом. Да только чем меньше ступенек оставалось до заветной квартиры, тем дальше от Ковалёвой убегала её мнимая бравада.

Перед тем, как постучать костяшками по обшарпанной двери, Геля постаралась настроить себя на то, чтобы не обращать внимания на исходящую от Бессмертных энергетику. Иначе разговор рискует закончиться, так и не начавшись.

Кащей не спрашивал, кто к нему наведался — на своём районе бояться ему было некого.

Он отворил замок молча, без излишней возни, и удивлённо вскинул брови, завидев нежданную гостью. Ковалёва постаралась придать своей позе максимально расслабленный вид, однако интуитивно почуяла, что со стороны выглядит глупо. Скрестила руки на груди, чуть склонила подбородок, смотря на соседа исподлобья, дабы не дать обаянию Кащея воздействовать на себя, однако Константин прочитал её недобрый настрой ещё на несколько секунд раньше. Задумчиво потёр подбородок большим пальцем и кивнул в сторону квартиры, дескать: «Ну, заходи, раз пришла».

Геля опасалась вновь пересекать порог кащеевского пристанища. По её мнению, там, на своей территории, Константин мог стать более уверенным и переломить её и без того хиленькие попытки прояснить ситуацию. Знать бы ей, что Бессмертных чувствовал себя уверенно везде и в любой обстановке — без разницы, дома он или на улице. Ему просто-напросто и даром не сдались свидетели в лицах соседей, которые пустят ненужные и пустые слухи раньше времени.

— Я тебя слушаю, шахерезада, — сказал через плечо Кащей, проходя по узкому коридору в кухню. Следом шла насупленная Ковалёва. — Вижу же, что не с пустым ртом. — Он открыл форточку, присел на подоконник, доставая прямоугольную пачку. — Курить не предлагаю, извини.

— Я не курю, — буркнула Геля, потерявшись посреди, казалось бы, мизерной кухоньки.

— Умница. Помнишь, значит, нашу договорённость, — одобрительно качнул головой Бессмертных, поджигая конец табачной палочки. — Правильно, чё. Здоровее будешь. — Мужчина затянулся и поднял взгляд на собеседницу. — Ну, — чуть склонил кудрявую голову, — я весь во внимании.

— Зачем вы пришили его? — выпалила Ковалёва, ощущая, как скрипнули зубы. Кащей пропустил беззвучный смешок, смочил сухие губы кончиком языка. Геля могла бы поклясться, что в эту же секунду в квартире стало нестерпимо холодно, словно сама преисподняя очнулась от вечного сна. Она зябко поёжилась, с усилием воли стараясь не поддаваться тяжёлой ауре, что образовалась между ними. — Зачем? — повторила она.

Голос предательски дрогнул, что не укрылось от Константина. Он метнул в сторону девушки короткий взгляд, затянулся полными лёгкими.

— А ты в адвокаты, что ли, у него заделалась, а? — наконец, подал голос Бессмертных. Прозвучало без единой нотки злобы или даже раздражения, а под тканью девичьей кофты скопилась липкая капелька пота. Она медленно скатилась по хребту до самого таза, вызвав у Гели мурашки размером с кулак. Он видел её дрожь, но виду не подавал — лишь продолжал ступать по тонкому льду протоптанной дорожкой. — Знаешь, сосед, я тебя уважаю — не только как человека, но и как женщину. Девушку, — поправился Кащей, приподняв указательный палец. — Но ты, судя по всему, немного не понимаешь принципы нашего мира...

— А я и понимать не хочу, — резко вставила она, перебив мужчину, о чём в следующую же секунду пожалела.

Константин плеснул такой загробной стужей, что ей в мгновение ока стало по-настоящему плохо. Казалось, ещё чуть-чуть — и кончики ресниц побелеют. Геля зареклась держать язык под контролем и смиренным кивком головы дала понять, что признаёт свою оплошность. Гнёт отпустил.

— Так вот, хорошая моя, — Бессмертных сделал пару тяпок и запульнул окурок за пределы квартиры, — чтоб мы с тобой зазря не кусались, так как это не доставляет мне удовольствия, тебе надо усвоить одну наипростейшую истину: прекрасному полу в вопросах группировки делать нечего. От слова совсем. — Он отлип от подоконника, захлопывая форточку. — Здесь слово за пацаном — не за бабой. Но я вижу, что без ответа ты не уйдёшь, а потому, коли хочешь знать: пришили, потому что сам пришёл и не ломанулся — только и всего.

— Сам? — переспросила Ковалёва.

— А как ты хотела, маковка? — Константин дёрнул плечами, складывая руки в карманы строгих брюк. — К нам никого за грудки не тянут. Я тебе больше скажу, в контору нельзя так просто прийти и пришиться — это не хлеба в булочной купить. Надо доказать, что тебе здесь место.

Геля презрительно сморщилась, мысленно поражаясь столь строгому отбору. Тоже мне, требовательные какие. И Бессмертных вновь безошибочно прочитал девичьи эмоции. Мужчина давно отметил чрезвычайную открытость соседки с первого этажа: она не умела скрывать, если её что-то не устраивало; не умела скрывать смущение и трепет; не умела лицемерить. В некоторых случаях и вовсе становилась похожей на открытую книгу, что позволяла перелистывать страницы, узнавая сквозь строки самые глубокие и сокровенные тайны.

Хорошо ли это? Сложно сказать. Может быть, для него и хорошо, ведь сей фактор помогал более филигранно выстраивать взаимодействие с пылкой девушкой, но ведь и кому-то другому это может сослужить ту же службу.

— Если позволишь, расскажу тебе ещё один секрет, — заговорил он, — но только с условием, что дальше нас с тобой это не уйдёт. — Кащей приблизился к Геле так, словно действительно собирался шепнуть что-то ей на ухо. Она, не в силах вымолвить и слова, лишь молча хлопнула глазами. — Лично я его не пришивал, но знал, что он придёт — Вован говорил ещё перед армией, что Маратка собирался к нам. Поэтому все вопросы, право, не ко мне.

Ковалёва вытаращила карие омуты, что те вот-вот рисковали вывалиться из орбит. Неужто Володя, по себе зная, как опасно состоять в группировке, заочно подписал родному брату едва ли не смертный приговор?

Что-то болезненно надломилось внутри. Геля так и не поняла, что именно: то ли грудина треснула и в прореху стало просачиваться разочарование, то ли трещина пошла по её и без того призрачным надеждам на то, что после возвращения Суворова между ними что-то наладится. А может быть, всё происходило одновременно? Под давлением нахлынувшего шока девушка обессиленно опустилась на табурет, запустила пятерню в чернявую копну. Напротив себя она почувствовала поддержку — то Константин придвинулся ближе, прямо совсем близко.

— Ну-ка, подними-ка на меня глазки, — услышала она. Отрицательно помотала головой, прикрывая лицо ладонью свободной руки. — Гелёк, заканчивай. Чего ж ты всё время ревёшь, а, по этим Адидасам? Чё, думаешь, они бы так убивались, если б ты в бабскую контору пришиваться пошла? — Мужчину уведомили, что не знают точного ответа. — Ну вот, и чего, спрашивается, слёзы лить? Ради каких целей?

— Да просто не понимают они, что опасно это всё. Сами лезут на рожон, а с меня что-то требуют, — вырвалось у неё сквозь слёзы.

— А вот с этого момента поподробнее. Что конкретно требуют-то?

— Требуют, чтоб их законам подчинялась, понятиям. Чтобы с вами меньше контактировала. А то Марат увидел тогда в подъезде — так такого мне наговорил сегодня, что чуть взашей его не выгнала!

— О как, — задумчиво протянул Кащей. Геля, шмыгнув красным носом, поняла, что на эмоциях опять болтнула лишнего. Враз вынырнув из импровизированного домика, которым служили сцепленные над макушкой руки, Ковалёва испуганно уставилась на Константина, силясь различить, обидели ли мужчину её слова. Да и наживать проблем чете Суворовых из-за болтливого языка она не очень-то хотела. Но старший группировки Универсам был непоколебим. — Ты вместо того, чтобы попусту терзаться, вот что мне скажи: вы с Адидасом али с Мараткой в каких взаимоотношениях вообще?

— Маратик мне как брат, а Вова...

Геля осеклась, понимая, что не может дать однозначный ответ на этот вопрос. Они и до армии-то не обговаривали между собой ничего конкретного. Суворов ухаживал, предлагал серьёзные отношения, но Ковалёва всегда тормозила прыткого парня, осознавая, что не готова на нечто большее, нежели прогулки за руку и поцелуи в щёку. Нет, Геля не держала его на коротком поводке. Напротив, открыто говорила, что если ему понравится другая, то она вставать между ними не будет, да только Володя упрямо грыз крепкий орешек, в который запряталось её сердце. Девушка понимала, что ей нужно время, чтобы оттаять, но сделать этого до конца всё никак не получалось.

Кащей молчал.

Ему и расспрашивать дальше не надо было.

— Ну, так если нет у тебя с ним ничего, чё ж винить себя постоянно? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Или что, у вас сейчас стало модно, не имея с девушкой железных отношений, качать права? Интересные игрища нынче у молодёжи. Тебе самой-то каково на пороховой бочке сидеть?

Вопросы Бессмертных обложили её с четырёх сторон, словно бетонные стены без окон и дверей. Геля впервые ощутила себя загнанной в угол, запутавшейся в собственных домыслах и чужих рамках. Столько сопротивлялась, пока Вовка был рядом, а стоило ему уйти — сама застегнула на цепи замок и проглотила ключ. И действительно, всё ради чего? Ради проживания горести в одиночестве или, может быть, ради выслушивания от малолетнего группировщика упрёков, не имеющих под собой никакого основания? Самое обидное, что голословные обвинения, пусть и прозвучали из уст глупого пацанёнка, ничего не смыслящего в глубоких отношениях, засели в душе крепче всего. Уж лучше в уме вспоминать тёплые моменты, проведённые с покойной матерью, чем чувствовать, как тебя без ножа режут прямо по живому.

— Ты ж ему, поди, и не обещала ничего? — сощурил зелёные глаза Кащей. Ковалёва промолчала, подтверждая его догадки. — Тогда и измываться над собой не за что.

Мужчина, придвинувшись ещё чуть ближе, утёр остатки слёз со впалых щёк и, опуская руку, коснулся пальцами колена, что выглядывало из-под подола халата. Геля, ранее не допускавшая до себя лиц мужского пола, уже бы давно возмутилась, но в этом прикосновении она не нашла ничего пошлого. Константин не лез под юбку, не нащупывал бёдра и не задирал её ноги — он лишь поглаживал выпирающую коленную чашечку, пока девушка сквозь душевный скрежет изучала новые ощущения. Они контрастировали на фоне негативных эмоций, доставленных Маратом, и Геля, можно сказать, была даже рада отвлечься на что-то такое, чего при обычном раскладе ни в коем случае бы не позволила.

При этом Кащей продолжал держать зрительный контакт, словно бы говоря тем самым: «Да, я не маскирую и не прячу свои действия. И я делаю это, потому что ты разрешаешь».

Удивительно, но в сложившейся ситуации прерывать происходящее не горел желанием никто.

Ковалёва, пусть и тщательно отслеживающая свои ощущения, чтобы, не дай Бог, ладонь не направилась выше по бедру, сидела всё так же неподвижно, положив подбородок на кулак. В голове всё ещё роилась мысль о том, что она многое позволяет соседу с третьего этажа, пока Вовка, возможно, надеется на совместное будущее с ней, однако у слов Кащея правды не отнять: Суворов оставил её в тот момент, когда Геля больше всего нуждалась в его поддержке. И какие, спрашивается, гарантии, что человеку можно доверять? Кто знает, вдруг он в одночасье возьмёт — и решит бросить её одну с ребёнком на руках.

— Знаете, — подала она голос, — а вы правы. Во всём правы. — Звучала эмпатичная Ковалёва небывало холодно. Настолько сильно провернулось нутро, что от боли воткнувшихся в грудину полозьев рёбер заглушилась боль душевная. Геля впервые за последний год так отчётливо ощущала желание никогда и ни за что больше не видеть Суворова. Вполне вероятно, что засевшая в сердце льдина может со временем растаять, но не сейчас — не напротив того, кто раньше до чёртиков пугал её. — Я не обещала.

— Так, чё, не первый год живу на земле. Я тебе, чай, не Володька и не Маратка. — Пальцы его чуть сжали костлявое колено. — Неоднократно говорил, что можешь не менжеваться — я железно помогу тебе. — Он протянул свободную руку к уставшему лицу, на котором был виден каждый день, проведённый в мучительных терзаниях, и уже без стеснения целиком прислонил ладонь к пылающей коже. Сказал то, что Геля хотела услышать: — И рядом буду по-любому.

— Но почему?

Омуты её блеснули, предвещая несколько солёных капель, что уже начинали собираться в уголках глаз.

— А куда тебя девать? — хмыкнул Константин без толики усмешки. — Да и другие, знаешь, с какими-то целями могут к тебе подступаться.

— А вы?

— Хватит давай мне «выкать». — Прохладная ладонь коснулась уха, заправляя непослушные чернявые волосы. — Костей называй.