Безнадёга | Кащей

1987 г.
Лето, июнь.

Занавешенное зеркало в комнате матери зияло на фоне бежевой стены зловещим коридором, из которого нет и не будет выхода. Оно пугало что днём, что ночью — Геля до сих пор не решилась раскрыть его, несмотря на то, что сорок дней уже прошли. Она, если говорить точнее, даже не заходила в материнское пристанище. Нани Айратовна не любила, когда тревожили её сон, а теперь она уснула навсегда, и Ковалёва не хотела осознавать произошедшее.

Так ей казалось, что мама ещё рядом. Просто не выходит из своей комнаты.

Неоднократно девушка просыпалась от неизвестных звуков со стороны комнаты матери. Она тряслась под одеялом, читая молитвы, и даже не уделяя внимания тому факту, что звуки эти были всегда — и до смерти Нани Айратовны — и никогда не пугали, потому что издавали их, в большинстве своём, соседи и ветки черёмухи за окном.

Переживаемое в одиночестве горе сжирало хуже паразита. Хуже голодного зверя, который убьёт тебя быстро, чтобы ты не мучился и не трепыхался в агонии. Горечь же облегчать страдания не собиралась — она добавляла масла в огонь, вытаскивая из воспоминаний только самые тёплые и приятные моменты: совместные просмотры телевизора, уборки дома, вечерние посиделки под чай и тортик «Птичье молоко», прогулки, поездки. Геля прокрутила болезненную пластинку бесчисленное количество раз, уже давно сбившись со счёта.

И без того редкие походы в магазин стали изнуряющей каторгой. Геля знать не знала, какие продукты покупать — кусок в горло не лез, а потому и аппетит не пробуждался. Только вот голод — не тётка. В конце концов, желудок запросил съестного, и идти в магазин таки пришлось. Деньги, что остались ещё от Суворова-старшего, Ковалёва зареклась не тратить и ни за что к ним не прикасаться, однако обстоятельства вынудили залезть в небольшой тайничок и стянуть оттуда несколько купюр.

Последний визит в продуктовый увенчался покупкой, которую в их семье никто и никогда не совершал: сигареты. Несмотря на то, что волнительное совершеннолетие уже настигло, а Геля ступила во взрослую жизнь, сама она покупать цигарки не решилась — попросила прохожего. Мужчина оказался честным и даже сдачу отдал всю, до последней копейки. Уже дома Ковалёва, рассматривая прямоугольную пачку, от которой за метр разило табачищем, пожалела потраченных денег. Однако приобретались никотиновые палочки с одной лишь целью: она ещё от Вовы слышала, что сигареты помогают меньше нервничать.

А для неё это была бы настоящая панацея, ибо от успокоительных Геля постоянно хотела спать. С одной стороны, она была бы не против коротать время во сне, но последнюю неделю от переизбытка сна голова стала раскалываться на мелкие кусочки. Ковалёва готова была в землю зарыться, лишь бы не сходить с ума от давящих стен и мёртвой тишины.

Вытянув из пачки вызывающую тошноту цигарку, Геля отыскала на кухне спички и хотела включить свет в коридоре, дабы обуться, однако лампочка глухо щёлкнула, на мгновенье озарив помещение, и погасла. Дёрганье за выключатель не приносило результатов — свет не появлялся. Разочарованно простонав, Ковалёва сгорбила плечи и вышагнула за порог квартиры. Она знала, что в пролёте между вторым и третьим этажом часто курят соседи — там даже стояла металлическая банка из-под шпрот, служившая пепельницей.

Примостившись на ободранных перилах, не испытывая и капли волнения за то, что домашний халат может испачкаться, Геля зажала губами сигарету и чиркнула спичкой. Тряхнула рукой — огонёк погас. Тонкая струйка дыма поползла к затянутому тенётами потолку. Ковалёва, долго не решаясь, всё-таки обхватила губами сигаретный фильтр, вобрала совсем немного дыма — затягиваться полными лёгкими она побоялась. Однако и того, что Геля вдохнула, хватило, чтобы закашляться. В уголках глаз выступили капли от остервенелого кашля.

Ещё несколько попыток увенчались тем же результатом. Ковалёва не могла унять спазмов в горле, уже попросту истекая слезами.

— Ну-ну, — между угловатыми лопатками легонько похлопала чья-то ладонь. Геля дёрнулась от неожиданности. Видимо, из-за кашля она не услышала за спиной шаги. По веренице проступающих под тканью халата позвонков прошлись пальцы. — Не умеешь — и нечего начинать, соседка.

— Константин Игоревич? Здравствуйте, — поёжилась Ковалёва, проводив взглядом мужчину с третьего этажа. Он прошествовал к подоконнику, где стояла пепельница, взял консервную банку в руки, подошёл чуть ближе.

— Стряхивай, не мусори. — Геля удивлённо глянула на пепел, образовавшийся на конце сигареты. Постучала цигаркой по краю банки, он упал внутрь. — А лучше вовсе не балуйся этой отравой. Ты чего закурила-то вообще, а? — пристально вглядываясь ей прямо в глаза, затянулся Кащей. Из ноздрей выбились две струйки дыма.

Ковалёва, сама до конца не понимая своего опрометчивого решения, пожала угловатыми плечиками:

— Говорят, помогает от нервов.

— Тебе-то, некурящей, оно с чего должно помочь? Только хуже будет.

— Не знаю. Надеялась, поможет, — по-простому сказала она, не найдясь с ответом, и поудобнее устроила ногу на ноге. Кащей, сжимая губами сигаретный фильтр, аккуратно прошёлся взглядом по костлявым коленкам, что скромно выглядывали из-под подола халата.

— Иногда лучше валерианочки, чем это.

— Да я уже устала на ней сидеть. — Тяжело вздохнула, сгорбив спину ещё сильнее. — Она для меня стала сродни водичке. Не могу больше. А это, — она кивнула на дым, — хотя бы медленно убивающая тебя отрава.

— Те, кто курят, до ста лет иногда живут, — поведал Кащей, щелчком по фильтру стряхнув пепел.

— Ну, значит, придумаем, как ускорить процесс.

Повисла пауза — липкая и тягучая, как дёготь. Бессмертных с особой пристальностью посмотрел на собеседницу, тщательно переваривая её слова. Один Бог знал, о чём он думал. Однако глаз его, обрамлённых длинными ресницами, коснулась какая-то мелкая рябь, точно идеальную гладь озера потревожил ветерок. В ряби в этой скользнуло нечто неуловимое человеческим взглядом.

— Слушай, Гель, — поставив пепельницу на пол, Кащей зажал уголком губ цигарку и положил ладони на плечи Ковалёвой, — я всё понимаю, хреново тебе. Ничё хорошего во всём этом нет, конечно. Но надо дальше жить, а не гробить себя вот этой парашей, — кивнул на тлеющую никотиновую палочку. Девушка тоже посмотрела на зажатую между пальцами сигарету. — Давай, я это счас заберу, а ты пообещаешь мне, что гробить себя больше не будешь, да? — Пальцы мужчины переплелись с её, вытаскивая никотиновую палочку.

— А что делать тогда? — не сопротивляясь, бесцветно осведомилась шёпотом Геля, установив с соседом зрительный контакт. Зелень его глаз выедала сетчатку, прокрадываясь до самой души. Ковалёва затаила дыхание, с надежной ожидая того, что, может быть, Бессмертных даст ответ на волнующий её вопрос.

— Тюпку не опускать, — чиркнул взглядом орлиный нос. Пепел с зажатой в губах сигареты едва не упал Кащею на рубашку, но он успел сдуть его. В конечном итоге, отняв руку от щуплого плеча, Константин потушил истлевший бычок. — Понимаешь, — вновь обеими руками коснулся Ковалёвой, но уже чуть ниже плеча — возле локтевого сгиба, — жизнь же, падла, очень непредсказуемая. Сегодня всё хорошо, а завтра — жопа полная, из которой хрен вылезешь. И кто-то с этим справляется и живёт дальше, а кто-то лапки складывает — и кабзда ему приходит.

— Да как мне справляться? — Карие омуты блеснули слёзной пеленой в свете тусклой подъездной лампочки. — У меня никого. Совсем. Я уж думала уехать отсюда подальше, раз меня больше ничего не держит...

— Да нахрена оно тебе надо, ехать ещё куда-то? Тебя гонит, что ли, кто? Здесь своя квартира, друзья. Будут у тебя проблемы — ну, ко мне приди, на худой конец. Я ж мамку-то твою очень уважаю, хорошая женщина была. — Заслышав о покойной матери, Геля увяла ещё сильнее, прижала пальцы к переносице, точно пытаясь запихнуть рвущиеся наружу слёзы обратно в глаза, но они прорывали оборону, скатываясь по впалым щекам. Кащей дожал: — Всегда приветливая, отзывчивая. Сейчас таких не делают. Поэтому за тебя, бля, я любого на части разорву, а то попортят. Ни одна гнида не подойдёт.

— Я не могу так.

Она повела плечами назад, пытаясь убрать руки Бессмертных, но Кащей, в отличие от Володи в тот февральский вечер, держал крепко. Боли он не причинял, однако вывернуться не позволил. Столь бескомпромиссный подход откликнулся смущением в девичьей душе. Румянец едва тронул впалые щёки.

— Зато я могу, — отрезал Кащей. — Я не из той скорлупы, которая за базар свой не отвечает. Жизнь, пусть и непредсказуемая, а один хрен обошлась с тобой несправедливо — было бы за какие грехи мамку забирать у молодой девчонки. Не хватало ещё, чтоб со стороны обидел кто. — Геля опустила голову, шмыгнула носом. — Ну, чего ты расхныкалась, сосед? — Одна из ладоней коснулась виска, убрала выбившуюся чернявую прядь. — Ладно тебе сопли-то на кулак мотать, — и властно прижала лоб в район кащеевского плеча. — Ты ж не одна, ты чё.

Носа коснулся знакомый аромат одеколона с примесью табака.

Только сейчас он не казался таким отталкивающим, как в тот день после выпускного.

— А вы правда можете помочь? — пробубнила Геля куда-то в воротник чёрной рубашки, не решаясь ответить на объятия. По макушке прошлась тёплая ладонь.

— Могу, конечно. Ты не стесняйся только и не замалчивай.

— А лампочку сможете сделать? Я, честно признаться, никогда этим не занималась, — подняла она взгляд на Бессмертных. Лицо его впервые оказалось так близко. — И... и ещё у меня что-то с вентилем у плиты — газ не идёт.

— А ела ты что всё это время? — сощурился мужчина. Она мотнула головой, на что он он укоризненно цокнул языком. — Не дело это. Вечером зайду, гляну. На крайняк, у меня приготовить можешь, а там придумаем что-нибудь.

Геля не успела сказать хоть что-то в качестве заблаговременной благодарности, как снизу послышались торопливые шаги. Кто-то вбежал по лестнице и постучал в дверь. Знакомый голос гавкнул:

— Гель, привет, это я. Запусти, пожалуйста.

Ковалёва, чувствуя, как вдоль позвоночника спускается липкая капелька пота, слезла с перил, всё ещё не решаясь оторвать взгляд от гипнотического магнетизма Кащея. Сипло выдавила:

— Маратик, я наверху. — Снизу послышалась возня, и шаркающие шаги стали приближаться. — Привет, луковка.

— Не называй меня так, — серьёзно откликнулся Марат, метнув многозначительный взгляд в сторону Кащея. Он не ожидал встретить Ковалёву в компании старшего Универсама. Бессмертных, не протягивая руки тому, кто в пацанских кругах считался чушпаном, спросил у Суворова-младшего:

— Здорова, Маратка. Ну что, как там брат-то твой?

— Всё хорошо, — твёрдо отчеканил Марат, вороша и без того растрёпанный затылок.

— Служит?

— Конечно.

— Ну, пусть служит, — кивнул Кащей, доставая из пачки новую сигарету. — Так, давайте, мелюзга, сбрызгивайте отсюда — нечего дымом дышать. Кому-то хоккей во дворе гонять, а кому-то в будущем вообще рожать. Теперь — кыш.

— Спасибо, Константин Игоревич, — шмыгнула Ковалёва, утирая последние слезинки, что выкатились из глаз. — Спасибо за разговор.

Под негромкое «угу» Марат и Геля ретировались в квартиру последней. Девушка, закрыв дверь, упёрлась взглядом в Суворова-младшего и скрестила руки на груди. Обычно такой взгляд Маратка не любил — начинал нервничать, незаметно кусать вечно обветренные губы, и, в конечном итоге, самочинно выдавал всё как на духу. Но сегодня ситуация вдруг поменялась: Марат, обозлённый и посерьёзневший, скинув потрёпанный портфель, подлетел к Ковалёвой и гневно зашипел:

— Гель, ты с ума упала совсем? Нашла, с кем ворковать. Ты вообще в курсе, кто это такой? Если бы Вовка был здесь и узнал об этом — он Кащея бы в бараний рог скрутил прям тут же.

— Маратик, он просто мой сосед — и помочь предложил по-соседски, — пожала плечами, поправляя вихрастые антенны на макушке паренька. Суворов дёрнул головой, ощерился:

— Кащей просто так никому не помогает. Ему от тебя стопудово что-то нужно. Поменьше с ним общайся, а то брату донесут — такое начнётся, что даже на жопе волосы дыбом встанут.

— Ладно, остынь, — тягостно вздохнула, смерив взглядом Суворова-младшего.

Сначала один шагу не давал ступить — теперь и второй туда же.

Конечно, если несколько людей говорят одинаковые вещи, то к ним, наверное, стоит прислушаться. И Геля бы прислушалась, не будь Марат связан родством с Володей: такого отношения к Бессмертных он вполне мог нахвататься от старшего брата, вечно корчившего кислую мину при виде старшего. Да и Ковалёва по натуре своей всегда с сомнением относилась к тому, чтобы верить слухам — она была склонна самостоятельно делать выводы о людях. И пока Константин, пусть и продолжавший погружать Гелю в студёный ужас, не вызывал в ней антипатии.

— Ты чего так рано? Опять от родителей прячешься? — Проходя на кухню, осведомилась через плечо Ковалёва. Щёлкнула вентилем, дабы поставить чайник, и, нахмурившись, хлопнула себя по лбу. — Блин, Маратик, чай не предлагаю — плиту чинить надо.

— Может, я посмотрю? — выдвинул свою кандидатуру усевшийся в кресло Марат.

— Нет уж, дудки, — покачала головой Геля, доставая из холодильника бутылку молока. — Лучше сразу увольте. Подорвёмся тут ко всем чертям. — Суворов-младший осведомился, дескать, как же она собирается готовить еду. Ковалёва, поджав губу, с минуту помолчала и ответила: — Сосед придёт посмотреть.

— Кащей? — раскусил Маратка, но Геле удалось соврать.

— Нет, другой — со второго подъезда. — Паренёк удовлетворился ответом и, зажёвывая украденный с тарелки мятный пряник, деловито развалился в кресле. — Так чего прискакал-то в такую рань? — не отставала Ковалёва, по обыкновению скрещивая руки на плоской груди. Суворов помялся, закатывая глаза, и поведал-таки причину столь раннего визита:

— То, что ты сказала раньше, и ещё долги помочь сделать.

— Опять? — соболиная бровь вздёрнулась кверху.

— Да мне иначе по оценкам в четверти кранты, — пожаловался Маратка, откладывая пряник и становясь похожим на того мелкого проныру, которым Геля его помнила. — Математичка, коза, не аттестовала. А англичанка вообще съела уже — говорит, что я по-любому должен знать её предмет. А мне языки эти и в хер не впились! Ну помоги, Гель. Чё тебе, жалко, а?

Конечно, ей было не жалко, и даже нетрудно. Но как он при своих намерениях отучиться одиннадцать классов собрался потом в институт поступать, если знаний в голове — кот наплакал? Не сможет же она за него экзамены и вступительные сдать.

— Чтоб тебя, — понарошку замахнулась на паренька Ковалёва, он глумливо заулыбался, изображая уклонение от удара, как в каком-нибудь дешёвом боевике. — Доставай свои долги.

В компании Марата часы летели незаметно. Он скрашивал одиночество, а стены переставали давить. Да и за объяснением химии, математики и английского Геля хотя бы на короткий период времени уходила мыслями куда-то, кроме стенаний.

Несмотря на свой гуманитарный склад ума, Ковалёва очень хорошо разбиралась в точных науках, пусть и в освоении они дались ей отнюдь не легко. Марат, которому в начале июня стукнуло четырнадцать, с горем пополам догулял восьмой класс, и с этими самыми точными науками не то что бы не дружил — дрался на смазанных ядом мечах. Посему наработанные личным опытом наставления Гели о том, что: «Вот пропустишь одну тему в математике — считай, что с этого момента всё пойдет наперекосяк» — Маратка весь год всерьёз не воспринимал, а как только прижимало — под родительским обстрелом нёсся к подруге с горой тетрадок и километровыми списками не сделанных заданий.

— Ну, ты всё понял? — обессилено откидываясь на свою кровать, спросила Геля.

— Вроде, — пожал плечами Суворов-младший, бегая по записанным уравнениям растерянными глазами. — Главное, чтоб математичка поняла.

Ковалёва вздохнула, демонстративно накрывая лицо учебником. Посетовала на наивного пацанёнка:

— Математичка-то поймёт, только вот экзамены она за тебя сдаст?

— Да всё нормально будет. — Пружинистый матрас промялся сбоку от Гели — то Маратка переместился из-за стола на кровать и блаженно завалился рядом, складывая руки под голову. Ковалёва, глянув на безалаберного ученика из-под страниц учебника, наградила лоб Суворова-младшего несильным ударом книжной обложкой. Тот деланно возмутился: — Отберу счас!

— Напугал.

Она отложила учебник в сторону, вперилась взглядом в серость потолка. Марат поелозил на одном месте, и, перевернувшись на бок, неловко кашлянул, привлекая к себе внимание. Геля вопросительно дёрнула головой. Он сбито заговорил:

— Слушай, — по обыкновению взъерошил вихрастый затылок, — извиняй, что спрашиваю, но у тебя это, с братом моим нормально ваще всё? Я просто, ну... — Суворов-младший замялся. — Краем глаза заметил...

— А ты в кого глазастый такой? — точно так же повернувшись на бок, подпирая голову ладонью, придвинулась к Марату Геля. Тот шутливо ощерился:

— А вот тебе скажи — тоже захочется. — Напряжённую тему совсем немного скрасил передавшийся друг другу смешок. — Но а всё-таки? — после того, как волна и без того нелепой хохмы ослабла, повторил свой вопрос Суворов. Ковалёва, проглотив призрачное веселье, вся сжалась, посерьёзнела.

— Как тебе сказать, Маратик? — вздохнула она, спрашивая, скоре, у самой себя, нежели у своего собеседника.

Надо ли ему говорить об этом?

В конце концов, они взрослые люди, а у Маратки на уме, дай Бог, вкладыши от жвачек — и то не факт. Но Геля кутала пронырливого засранца настоящей сестринской любовью. Она знать не знала, чем он заслужил такую честь, но на деле же разгадка этого вопроса лежала на поверхности и была донельзя простой: Ковалёвой просто-напросто хотелось в кого-то вложить свою любовь, дабы не забыть о существовании сего прекрасного чувства. Матери нет, Вова не рядом — кого еще любить?

Потому что-то побудило признаться честно, хоть и весьма обтекаемо:

— Знаешь, у нас накануне проводов произошла неприятная ситуация: мы поругались. Сильно поругались.

Марат вытаращил удивлённые омуты. Он явно предполагал, но не был уверен в своих домыслах. Видно, что известие его не шибко обрадовало, но он, похлопав девушку по плечу, с надеждой в голосе произнёс:

— Да лан, как поругались — так и помиритесь. Я бля буду, помиритесь. Скажи, Гель, а?

Геля, протянув руки к Суворову-младшему, обняла строптивого сорванца и, укладываясь обратно на спину, с горьким смешком сказала:

— Наверное.

Марат вздохнул под её ладонями. В этот раз он не выворачивался из объятий, ведь здесь не было друзей и самого Вовы, которые могли осудить за телячьи нежности даже не со своей девчонкой. Геля часто проявляла к нему подобную тактильность, и Марат не видел в этом никакого двойного дна — она с шуткой, однако прямо говорила о сожалении, что он не её брат.

Ковалёва росла в семье единственным ребёнком. После смерти отца мать не вступала в отношения, невзирая на то, что на горизонте маячило как минимум несколько хороших кандидатов. Посему и продолжению рода взяться было неоткуда: Геля, выйдя замуж, возьмёт фамилию мужа, а пацанёнка, как мечтал папа, родители на свет не произвели. Временами тоска о том, что она совсем одна, накатывала с неукротимой силой. Ковалёва тихо плакала в комнате, чтобы не услышала Нани Айратовна, а теперь, когда и её рядом нет, хандра не слезала с тонкой девичьей шеи.

Одна-одинёшенька в серой Казани, что полна группировок и бандитизма.

В очередной раз посетила мысль уехать на Урал — там жили бабушка и дед по отцовской линии. Но мало того, что она не могла представить свою жизнь без четы Суворовых, а в особенности младшего засранца, разбавлявшего её тусклые будни, так ещё и слова соседа с третьего этажа теперь откликались в душе в качестве аргумента. Действительно, что ей делать с имуществом, с немногочисленными, но хорошими друзьями, и с тем, что душа её, как ни крути, всё равно намертво закреплена именно здесь — в холодной и опасной Казани?

— Гель, ты знаешь, — вдруг заговорил Маратка, лежавший головой на мерно вздымавшемся животе Ковалёвой, — а я по Вовке скучаю очень.

Проговорил он это тихо и неразборчиво, точно стесняясь собственных чувств, однако Геля всё поняла. На бледные губы прокралась умилительная улыбка. Ковалёва, положив ладонь на курчавый затылок паренька, с пониманием погладила его.

— И я скучаю, — сказала она.

— А ещё, — Суворов-младший сжался в комок, прикрыл ладонью лицо, — страшно, сука, что его убьют.

— Не говори так, — нахмурилась Геля, крепче обнимая Марата. — Он вернётся. Живым вернётся.

— А если...

— Без «если», Маратик.

Суворов провёл у неё весь день, и засобирался на выход лишь после того, как за окном занялись сумерки. Уходил он нехотя, с долгими объятиями в коридоре. Сердобольная Геля, сжимая паренька так сильно, насколько хватало её духа, отпускать Марата не хотела. Стоит ему вышагнуть за порог, как тени из углов угрожающе полезут по стенам, а дверь в комнату матери натужно заскрепит. Но оставлять парнишку с ночёвкой чревато разбирательствами и косыми взглядами. Поэтому отпустить Суворова-младшего всё-таки пришлось.

— Ну хватит! — для приличия повозмущался он, вытирая лоб от звонкого чмока. — Я погнал. Если что-то надо — денег там, или съездить куда — звони сразу. Номер знаешь. Батя, кстати, про тебя спрашивает постоянно.

— Передай ему: пусть не переживает, — выдавила улыбку Геля. — Я цела и невредима.

— Ага, оно и видно. Расскажу ему, что не жрёшь ни черта из-за своей нерабочей плиты.

— Заодно расскажи, кто твои долги делает, — подмигнула Ковалёва. Марат поджал уголок губы, признавая поражение, и двинулся восвояси.

Геля опасливо прошла в тёмную комнату, припала ладонями к оконному стеклу. Маратка вразвалку топал по тропинке между домами. Сейчас он зайдет в свой двор, поднимется в квартиру, и там его встретят с тёплой едой, с объятиями. Конечно, насчет последнего можно предаться сомнениям, но факт того, что родители живы, здоровы и в скором времени перестанут злиться, неоспорим. Марат уснёт дома, в мягкой постели, в то время как Ковалёва будет утопать в одиночестве, как в зыбучих песках.

Через час в дверь позвонили.

Угловатые плечи тронула дрожь. Она уж думала, что сосед не почтит её своим вниманием. Дверной глазок не врал — за порогом стоял Константин.

— Спасибо, что пришли, — сцепив руки за спиной, потупила взор Ковалёва. Бессмертных глянул на неё исподлобья, легонько тряхнул за локоть:

— Я ж сказал, что зайду, ты чего. Показывай поломку. — Геля подняла глаза на лампочку, что висела над их макушками. Кащей махнул рукой: — Это потом — плёвое дело. К плите веди.

Сказать, что непривычно принимать в гостях мужчину, да ещё и не самого последнего в уличной группировке — не сказать, ровным счётом, ничего. Пока Бессмертных разбирался с железной колымагой, вертя притащенные с собой инструменты и так и эдак, Ковалёва сидела за столом и смущённо ковыряла заусенец, опасаясь чиркнуть гостя даже самым скромным взглядом. Он распрямил спину, вытер испарину.

— Гель, сделай доброе дело — налей попить, а. Душно у тебя тут как-то.

— А мне наоборот холодно, — задумчиво пробубнила Ковалёва, встав и наполнив стакан остатками кипячёной воды.

— Да брось, — усомнился Кащей, принимая живительную влагу. — Лето на дворе. — Девушка пожала плечами, дескать: «И что ж с того?». Константин отпил, не отводя взгляд от собеседницы, отставил посудину в сторону. — Ну-ка, дай-ка, — протягивая к ней раскрытые ладони, попросил он. Ковалёва как-то интуитивно поняла, про что идёт речь, посему скромно вложила в руки соседа свои костлявые запястья. — А ведь реально холодные, — нахмурился Кащей.

— Я же вам говорила.

Пронзительный взгляд по предплечью прокрался выше — к карим омутам, в которых тут же утонул. Бессмертных с минуту смотрел на неё, не отпуская ладоней. Сказал, наконец:

— Послушай, чё ты мне всё выкаешь да выкаешь? Не чужие ж люди — сколько лет в одном подъезде лбами тёрлись.

— Воспитание, — задумчиво качнула головой Геля после недолгой паузы.

— А-а, воспитание, — с некоторой усмешкой протянул Кащей, не отводя глаз. Затем, отняв одну руку, отхлебнул воды. Покивал: — Хорошее дело, — и приступил обратно к починке плиты.

Ковалёва, пожав плечами на столь непонятное ей поведение соседа, умостилась обратно за стол, украдкой принявшись наблюдать за движениями Кащея. В голову невольно закрадывалась мысль, что, наверное, не такой уж он отвратительный человек, которым описывали его братья Суворовы. Однако трезвый рассудок пробивался среди горячего океана эмпатии холодным ключиком: нужно держать ухо востро. В конце концов, если Бессмертных что-то от неё и нужно, то он ещё не доделал работу, чтобы это требовать.

Невольно цепкий взгляд карих глаз скользнул по контурам, что проступали через строгую чёрную рубашку. По выпирающим бугоркам лопаток, изгибу спины. Геля ничего не могла поделать со своей чертой, что именовалась насмотренностью: она всегда фиксировала происходящее вокруг, не умела игнорировать падающий на землю листок, замечала даже самые мелкие шрамы и родинки. Потому силуэт Константина тут же зарисовался в памяти и, кажется, закрепился в ней намертво.

Мужчина распрямился, отложил инструмент и облокотился тазом на кухонный гарнитур.

— Значит, диагноз такой, — заговорил он. В звенящей тишине негромкий голос звучал так отчётливо, словно Кащей шептал ей прямо на ухо. Геля зябко поёжилась. — Надо вызывать газовщиков из управляшки: у твоей плиты шланга, видать, от времени рассохлась. Хорошо, что на воздух не взлетели. Я газ перекрыл — больше тут ничем не помочь.

— Как? — изумлённо спросила Геля, прижимая ладони к губам. Такого заключения Ковалёва не ожидала. На мгновение она даже растерялась, судорожно вспоминая, где хранятся все номера подобных служб. Бессмертных качнул головой:

— Ну, как-то так. Да ничего, бывает. — Он встал, направляясь в коридор. — Вещи ломаются, — пожал плечами. — А теперь, будь добра, табуреточку мне организуй.

Иступленная Ковалёва действовала сугубо на автомате. Взяла самую надёжную из тех, что имелись дома, и подала её Константину. Как он и говорил, устранение проблемы с лампочкой произошло быстро — Геля даже моргнуть не успела. Кащей щёлкнул выключателем, и лампочка озарила тёмный коридор.

— Спасибо, — улыбнулась Ковалёва, до слёз в уголках глаз смотря на яркий свет. Повернулась лицом к соседу. — Сколько я вам должна за помощь?

Пробирающий взгляд зелёных глаз вонзился в неё гарпуном, зацепил и выдернул все внутренности. Геля на мгновение задумалась, не сказала ли она чего лишнего, однако в заданном вопросе она так и не нашла ничего скверного. Он легонько стукнул подушечкой пальца по её орлиному носу — прямо как тогда, в детстве. Сказал тоном, не требующим возражений:

— Чтоб больше такого не слышал. — Собрал водружённые на комод инструменты, кивнул в сторону кухни: — Иди лучше, возьми там чё-нибудь для готовки — ко мне поднимемся, сваришь себе поесть.

— Неловко как-то, — потупилась Ковалёва, обхватывая себя руками. — И так помогли, а тут ещё вашими вещами пользоваться.

— Очень даже ловко, — не сдал позиций Кащей. — Давай-давай, не капризничай.

Энергетика и убедительность Бессмертных перевесили. Геля взяла кастрюлю, в которую сложила несколько крупных клубней картофеля, банку тушёнки и домашней пряной закрутки, а также повесила на шею свой личный фартук, сшитый в прошлом году руками Нани Айратовны. И когда Ковалёва принялась собирать соль и столовые приборы, которые пригодятся в процессе готовки, Константин строго одёрнул её со словами:

— Мне для тебя что, этих всех приблуд жалко? Бери только то, из чего готовить будешь.

Вопреки внутреннему сопротивлению, что она должна справиться своими силами и не должна идти к соседу домой, Геля не без помощи Кащея переступила через себя. Было в нём что-то, что смогло без надлома перегнуть её внутренний стержень — чего не удавалось даже Володе. Да и, в конце концов, на дне желудка и правда ворочалось желание похлебать чего-то горяченького, а то дома холодно, в душе холодно, и даже еда холодная.

Заперев квартиру, Ковалёва направилась за Бессмертных. Они прошли место их утренней встречи, поднялись на ещё один пролёт, где в детстве они с подругой Леськой, прячась от компании Никиты Музко, по неосторожности разбили горшок с красивым цветком. Геля тогда слезами изошлась по причине того, что Нани Айратовна учила так: любое деревце, кустик или травинка — это живой организм, который нельзя просто так рвать или ломать, потому что ему больно. Сердобольная девочка хотела забрать этот цветок домой, но шаги на нижних этажах побудили Лесю схватить Ковалёву за локоть и утащить на пятый этаж — под железный люк, ведущий на крышу.

Когда они, успешно отсидевшись и отморозив прижатые к стене спины, спустились вниз — цветка уже не было. Геля до сих пор не знала, куда он делся.

— Ну, что ж, — вздохнул Кащей, когда они остановились у нужной двери, — заходи. — Лязгнул замок, скрипнули петли. — Кухня прямо по коридору. — Ковалёва, переступив порог, что-то скромно пробубнила себе под нос. — Да не мяукай — говори спокойно. Здесь только мы с тобой.

— Руки где можно помыть?

— Да всё там же — на кухне. Проходи-проходи давай.

Геле, оказавшейся вне своего обустроенного ещё при жизни отца гнёздышка, сначала и вовсе было непонятно, где же коридор, ведущий на кухню: все стены, обшарпанные и затёртые, выглядели слишком одинаково. Но, судя по ладони, легонько толкавшей её куда-то вперёд — кухня там. Стараясь как можно меньше смотреть на предметы чужого быта, если таковой вообще здесь имелся, Ковалёва мышью проскользнула на кухню. В нос ударил запах курева.

— Чего тюпку морщишь? — в самой непосредственной манере хмыкнул Кащей, нажимая на выключатель. — Да, холостяцкое жильё — руки женской нет, чтоб уют создать.

— А вы разве не женаты? — посмотрела она на соседа, беспомощно стоя с кастрюлей посреди мрачной кухни и не зная, куда себя деть. Бессмертных качнул курчавой головой:

— Не довелось. — Прошёл к старому кухонному гарнитуру. — Ну вот, смотри: тут, — он показал на ящик, — ножи всякие, ложки-поварёшки, а тут, — открыл дверцу на верхнем ярусе гарнитура, — соль-перец, шелуха всякая. Плита, — положил ладонь на железную амбразуру. — В общем, ты не стесняйся тут ковыряться, но только ящик кухонного стола не открывай — запрещаю. Ага?

— Х-хорошо.

— Вот и славно, — хлопнул ладонями по девичьим предплечьям. — Я, если ты не против, по-быстрому отлучусь до соседнего подъезда — надо мне к товарищу одному зайти. И так припозднился аж до темени.

Геля не выказала возражений, и Кащей спешно удалился, хлопнув дверью. Легче Ковалёвой не стало: в незнакомой квартире, пусть и у хорошо знакомого соседа, холодок по спине бежал с двойной силой. Не столько смущало внешнее состояние жилья, сколько непривычность обстоятельств. Хотя за уют Константину действительно стоило бы взяться — и очень основательно! Банально, оклеить обоями стены, очистить оконные стёкла от обрывков газет, разгрести завал на кухонном столе. После этих махинаций пристанище перестанет наводить столь негостеприимную атмосферу.

Но первым делом нужно проветрить.

Сквозь открытую форточку в помещение закралась ночная свежесть, Геля с облегчением вдохнула полной грудью. Конечно, запах жжёного табака въелся в стены до самого основания дома, но с исчезновением спёртого воздуха на кухне как будто бы стало больше места. Однако стоит отметить то, что Бессмертных как будто бы знал, что позовёт её к себе — в нетронутом хаосе отчётливо прослеживались места, которые были прибраны: плита, хоть и на скорую руку, но протёрта от жира; так называемые ложки-поварёшки не разложены по ячейкам, а небрежно скинуты в одно отделение; в раковине лишь пара кружек, а место для готовки — с полукруглыми следами некогда стоявших по всей поверхности столешницы банок из-под варенья или консервации.

Ковалёва, не привыкшая к подобной обстановке, твёрдо решила привести хотя бы этот угол квартиры в какой-никакой порядок — ещё неизвестно, что там творится в уборной и жилой комнате. Сориентировалась она быстро. Намылила прихваченное из своего пристанища полотенце и до кристальной чистоты оттёрла столешницу, ящики, дверцы кухонного гарнитура, а затем, вооружившись потасканной временем щёткой довела до удовлетворительного состояния и плиту с раковиной.

Среди пустых стен отмытый гарнитур смотрелся инородно, однако Гелю, от жара плиты скинувшую вязаный кардиган, вполне устраивал — на таком и готовить в десять раз приятнее. Картошка быстро избавилась от кожуры и упала в приправленную воду, а оперативно отдраенный чайник водрузился на огонь рядом с пузатой кастрюлей. Пока вода закипала, взгляд карих глаз упал на стоявший в углу веник. Не сказать, что энтузиазм горел в ней ярким факелом — в последнее время она вообще не занималась домашними делами, — но что-то глубоко сидящее побудило-таки протянуть за ним руку. Накапав на затёртый линолеум воды, Геля по мокрому вымела основную грязь, а затем прошлась ещё раз до самого коридора.

Неизвестно, принюхалась ли она или же на кухне действительно стало меньше пахнуть табаком.

От добавленной к картошке тушёнки образовался жирный навар, а домашняя закрутка, которую бабушка называла «Сборная солянка», дала похлёбке цвет и овощной аромат. Для завершения вареву нужно дать немного настояться. Появившимся свободным минутам погружённая в прострацию Ковалёва так же не дала пропасть зря: сидевший внутри перфекционист упёрся взглядом в бардак на подоконнике и кухонном столе. В конце концов, было запрещено заглядывать внутрь ящика, а про саму столешницу хозяин ничего не сказал. Она собрала сначала большую часть разведённого хаоса, решив, что и этого достаточно, но, поцарапав ноготком прилипшую к столу краску от пачки чая, машинально отдраила и всю оставшуюся часть.

Оглядев плоды своей работы, Геля обомлела: невзирая на своё понурое состояние, она сделала всё быстро, последовательно и без мыслей о том, что стены давят на неё, а из тёмных углов вырастают бесформенные тени. Неужели она, спустя месяц, наконец смогла... отвлечься?

Щёлкнул замок.

Она, помешивая похлёбку, спиной почувствовала удивление вошедшего на кухню Кащея. В доказательство её ощущений, явно приведённый в замешательство Бессмертных, проговорил на выдохе:

— Я с первого взгляда подумал, что не в свою квартиру попал. Ты чего тут учудила, сосед?

На губы Гели закралось некое подобие полуулыбки.

— Это в качестве благодарности, раз вы денег не берёте. И ещё вот, — она повернулась к Константину, держа в руках полную до краёв тарелку и ложку. — Чем могу. И я, может, половину отложу вам куда-нибудь? Как говорится, за пользование вашими вещами.

— Ты с дуба, что ли, рухнула? — принимая тарелку, деланно возмутился Кащей. Отставив посудину на стол, он заключил девичьи ладони в свои. После многозначительно-долгого молчания и взгляда глаза в глаза, он поднёс их к своему лицу, нежно целуя тыльную сторону. — Золотые у тебя руки, Гелька.

— Бросьте, — смутилась она, легонько потянув ладони на себя. Мужчина не отпустил.

— Да хрен там плавал. Реально тебе говорю: золотые. У меня на кухне сроду так чисто не было. И едой твоей аж до первого этажа пахнет — слюной капал, пока поднимался.

— Спасибо.

Взгляд её блеснул призрачной искрой.

Кащей не разрешил откладывать половину приготовленного варева и с полной кастрюлей похлёбки сопроводил Гелю до её квартиры, добавив на прощание, что если дело с плитой затянется — пусть без стеснения приходит к нему, даже если ей всего-навсего нужно будет подогреть еду. Ковалёва абсолютно искренне поблагодарила соседа за помощь и зашла домой.

Квартира встретила безрадостно.

Чувство голода, кишевшее внутри ещё в квартире Константина, вдруг куда-то подевалось. Прилипшая к стенам безнадёга, обнаружив жертву, стала медленно, но верно прокрадываться ей в душу, с каждой секундой заглатывая всё глубже и глубже. Но Геля, скрипя зубами, заставила себя поесть и откинулась на спинку кресла, ожидая, когда тепло разольётся за рёбрами спасительным эликсиром — глядишь, станет чуть полегче.

Мыслями она постаралась вернуться обратно на третий этаж — там, вопреки неуютной атмосфере, ей было... спокойно? Да, именно спокойно. Из стен и вентиляций не лезли пугающие спруты, не клокотали панические атаки, не подступали к горлу слёзы. Также сам сосед удивил Ковалёву до глубины души — искорка, появившаяся ещё в детстве, после её спасения, на секунду вспыхнула внутри неё.

Марат был не прав: Бессмертных ничего не попросил за свою помощь, довольствуясь лишь тарелкой картошки с тушёнкой.

Геля подобрала ноги на кресло, спрятав орлиный нос промеж коленей. И почему только он ей помогал? Почему про него говорят так плохо, а она не знает, куда деваться от его доброты? Эмпатия закипала, точно оставленный на плите чайник. Полученный заряд пусть и едва тлеющей, но позитивной энергии, на фоне безрадостных будней резанул по живому бритвенно-острым лезвием. Контраст обжёг сердце, и слёзы сами вырвались наружу, очерчивая щёки солёными дорожками. Геля, ощущая несчастный грамм тепла, образовавшийся внутри и рисковавший погаснуть, поспешила сохранить его при помощи вязаного кардигана. Но на плечах его не оказалось.

Вещица осталась на кухне соседа с третьего этажа.

Это послужило спусковым крючком для настоящей истерики, что призрачная искорка вот-вот погаснет. Ревела Ковалёва долго, неприлично долго, и могла поклясться, что по батарее кто-то требовательно постучал — конечно, ведь время позднее. Она решила забрать кардиган завтра, ведь Константин уже мог лечь спать, но когда кожа покрылась такими мурашками, что их без труда можно было посчитать на ощупь, Геля, не отдавая отчёт собственным действиям, хлопнула дверьми, даже не закрыв их на ключ, и в мгновение ока оказалась возле той самой квартиры.

Касаться звонка она не стала — вместо этого нерешительно поскреблась о косяк. Удивительно, но, судя по раздавшимся глухим шагам, её услышали.

— Вы ещё не спите? — по-щенячьи скромно посмотрела она на Кащея, когда тот в недоразумении распахнул дверь.

— Да нет, — пожал плечами. — За пропажей пришла? — Геля угукнула, с усилием воли сдерживая слёзы в глазах, но стоило ей моргнуть, как капли блеснули в свете подъездной лампочки и упали в район выпирающих ключиц. — Гелёк, эт что? — изумился Бессмертных. Пальцы его коснулись скрещённых на груди рук. Он заговорил вкрадчиво: — Ну-ка, иди-ка сюда. Иди-иди. — Она по мановению его ладоней переступила порог. Хлопнула входная дверь, а мужчина оказался так близко, что шея невольно вжалась в плечи. Взял её в плотное кольцо. — Пошли, почирикаем. Расскажешь, чё у тебя на душе творится — вижу же, что хочешь. И чтобы я тебя не ловил больше курящей по подъездам. Договор?

— А вы никому не скажете? — шмыгнула.

— Ерунды не городи. Ты кого во мне увидела-то? Давай, разувайся.