Безнадёга | Кащей

1986 г.
Лето.

Лента выпускницы и белый фартук, бережно повешенные на спинку стула, мозолили семнадцатилетней Геле глаза ещё с самого утра. Она без будильника вскочила в пять часов и до самого выхода на последний звонок провела за сборами: намывалась в ванной, предвкушая сетования раздражительной из-за болезни матери на счета за коммуналку, наглаживала платье, расчёсывала и собирала в причёску непослушные чёрные волосы. На столе лежала пачка дефицитных колготок, на которые Гелька долго и упорно откладывала любую копеечку, которую только удавалось сэкономить со школьных обедов и нечастой покупки продуктов. Ковалёва с дрожью в ладонях молилась Господу Богу, лишь бы не посадить на них стрелку и после последнего звонка с выпускным отложить в шкаф до лучших времён.

В комнату, полную суеты, заглянула мама. Потухший, однако полный блеска взгляд серых глаз пробежался по тугой косе со вплетённой в неё лентой, по естественной красоте лица, не испоганенной ничем инородным. Одобрительно качая головой и дивясь красавице дочке, Нани Айратовна с заботой спросила:

— Для кого ж ты прихорашиваешься, Гелечка? Ты и так у меня, словно цветочек аленький. — Девушка с улыбкой обернулась, омуты её сверкнули злато-карими искрами. — А глазки-то — две смородины. — Стараясь скрыть разбушевавшуюся сентиментальность, женщина прижала руки ко рту. — Совсем взрослая уже.

— Ну мам, — смущённо протянула Ковалёва-младшая. — Не напоминай. Я до сих пор не могу осознать, что школа закончилась. Как бы не расплакаться сегодня.

— Поплачь, дочка, поплачь — легче станет. Не нужно в себе держать. — Утеревшись носовым платком, предусмотрительно таскавшимся в рукаве халата, Нани Айратовна взялась за дверную ручку: — Ладно, жду тебя на кухне. Сначала завтрак — потом вертеться перед зеркалом.

— Так я на выпускном поем, — отмахнулась Геля, заботливо разглаживая ленточку выпускника, которую собственноручно вышивала всю зиму и весну — всё ради того, чтобы в этот день быть как с иголочки. — Он же у нас сразу после торжества в школе.

— Долго он будет? А то я помню, как ты потерялась в семьдесят девятом, — усмехнулась женщина, однако голос её сквозил плохо сдерживаемым беспокойством. Геля поспешила с заботой успокоить маму:

— До девяти, как я помню. Меня проводят, не переживай.

Нани хотела уточнить, кто же назначен провожатым, как в коридоре раздалась трель дверного звонка. Ковалёва глянула на время: кого же нелёгкая принесла в такую рань — в восемь утра? Поднявшись со стула, девушка заручилась самостоятельно открыть дверь, дескать: «Мам, ты в ночном халате. Лучше я». Накинув на плечи связанную родительницей кофту, Геля прошла в коридор и припала к мутному глазку. Добрая ухмылка сама закралась на лицо. Она щёлкнула замком.

— Марат, тебе что, не спится? — Суворов-младший широко улыбнулся в ответ. — Доброе утро.

— Здорова. Да я тут это, канцелярию твою принёс. — Вихрастый мальчуган протянул Ковалёвой стопку тетрадок в обложках. — Ну и отблагодарить, само собой. — В ладони Марата образовалась маленькая шоколадная плитка «Сказки Пушкина». Геля усмехнулась — ей была слишком знакома эта шоколадка.

— Мерси. Всё подчистую скатал? — Ранний гость помотал головой, впихивая собеседнице сладость. — А брат твой где? — лукаво спросила она, принимая презент. Суворов-младший как-то потерянно оглянулся по сторонам, неумело соврал, строя из себя дурачка:

— На учёбе.

— В восемь утра? — Улыбка сама по себе растягивалась всё шире, обнажая ряд крепких зубов.

— Ну да, у них там изменения какие-то в расписании. — Маратка помялся на одном месте, ломая пальцы, затем почесал затылок и вопросил неуверенно: — А ты это, выходишь когда?

— А тебе зачем?

— Просто.

— А-а, ну передай своему «просто», что через полчаса, — хмыкнула Геля, разводя руки для объятий. Марат, ещё с детства знающий о манере подруги звонко чмокать в лоб, деловито осклабился:

— Через порог нельзя, — и пустился вниз по лестнице мимо почтовых ящиков. — Пока, Гелька!

Хлопнула подъездная дверь, а Ковалёва лишь усмехнулась. Вова так и не оставлял попыток окончательно завоевать её сердце. Он даже остался в Казани, поступил в институт на какую-то техническую специальность и сейчас заканчивал второй курс. Геле это понравилось: было приятно, что он изменил свои планы, лишь бы быть рядом с ней. Само собой, она его не заставляла — Суворов сам принял это решение. Принял и пришёл к ней домой, сказав о своих намерениях открыто: «Я прошу разрешения быть с вашей дочерью. Это не фарс, а серьёзные слова». Сентиментальная Нани Айратовна, конечно, сразу пустилась в слёзы, а льдинка в сердце Гели растаяла, и ребята помирились.

Только вот со своей опасной деятельностью Володя так и не завязал. По этой причине Геля триста раз пожалела о том, что непреднамеренно стала преградой к тому, чтобы Суворов отвернулся от уличных дел: глядишь, сходил бы в армию, а после возвращения расставил приоритеты иначе. Но, как всегда говорил дедушка: что ни делается — всё к лучшему. Может быть, так уготовано судьбой. Уж лучше здесь, под мирным небом над головой, чем там — в чужом краю с автоматом в руках.

Геля удалилась к себе в комнату — заканчивать приготовления. Тугая тёмная коса с белой лентой, блестящие запонки, платье, что Нани Айратовна ушила точно по ещё не совсем оформившейся фигурке. Оставалось надеть лишь фартук, чтобы завершить утончённый образ, в котором она войдёт в новую жизнь, как в дверь снова позвонили. От неожиданности Ковалёва-младшая дёрнулась.

Мама уже не семенила в коридор — судя по всему, она так и не переоделась. Со вздохом повесив фартук обратно и глянув на часы, дабы убедиться, что время позволяет потратить несколько минут, Ковалёва с полуулыбкой прошествовала к двери: поди, Марат что-то забыл уточнить по наставлению старшего брата, а посему был отправлен обратно — выполнять задачу. Однако обозначившийся за дверью силуэт похож на Суворова-младшего не был. Геля даже постаралась протереть стекло глубоко сидящего глазка подушечкой мизинца, но собственные глаза не могли врать. Лязгнув замком, девушка распахнула дверь.

— Здравствуйте, Константин Игоревич, — удивлённо пролепетала она, прижимаясь к дверному косяку. Кащей в своём неизменном строгом одеянии окинул холодным взглядом с головы до ног и, ухмыльнувшись так, словно полоснуло лезвие, кивнул:

— Доброго утра, соседка. Рад, что поймал перед тем, как убежишь. Зашёл поздравить с окончанием школы. Говорят, почти на одни пятёрки окончила?

— А вы откуда знаете? — улыбнулась Геля, при этом глядя на Бессмертных несколько затравленным взглядом.

Несмотря на компромиссные соседские отношения, Ковалёва стала остерегаться мужчину с третьего этажа. Он постоянно попадался ей в компании неизвестных прихвостней, что выглядели страшнее, чем заправские зеки, гастролирующие дольше, чем находящиеся на свободе, а пару раз она даже видела, как Кащей что-то вещал огромной куче пацанов, столпившейся на дворовом корте. Ей не импонировала тема улицы, если не сказать, что она Ковалёву и вовсе отталкивала, посему подобный авторитет пугал до крупной дрожи.

Кащей сипло усмехнулся и посмотрел на собеседницу пробирающим до костей взглядом. Возможно, он таким не был — Геля сама дорисовала, — но пальцы напряжённо сжали подол платья. От Константина это не укрылось, но мужчина предпочёл промолчать.

— Мамка твоя сказала — виделись не так давно во дворе.

Ковалёва не могла определить ложь ли это, ибо Нани Айратовна по вечерам и вправду часто выходила гулять, чтобы организм не увядал от болезни. Раз через раз Геля ходила с ней и видела соседа с третьего этажа то на машине, то в компании мужчин, которых ещё в детстве окрестила одним понятием: «страшные дядьки». Так что вполне возможно, что их дороги однажды пересеклись.

— Эх, мама, — с неловко наигранным осуждением покачала чернявой головой Гелька. Ничего другого она не придумала — больно сильно обжигал холодом взгляд такого же холодного Кащея.

Уж действительно, настоящий Кащей: от каждой клетки его тела веяло загробной стужей, смертью. Ковалёва почувствовала, как лоб покрывается испариной. Ещё чуть-чуть — и захочется трепетать от ужаса и по кругу читать заученную молитву.

Она смущённо перемялась с ноги на ногу. Мужчина, видя девичье замешательство, поспешил успокоить:

— Ладно тебе тушеваться-то, всё хорошо. — Широкая ладонь коснулась угловатого плеча, опустилась до локтя. — Лучше вот это возьми, чтобы волнение прошло.

Приподняв запястье Ковалёвой, Кащей второй рукой вложил ей в ладонь небольшую коробочку с надписью «Jurmala». Сердце Гели в одночасье ушло в пятки и, судя по всему, остервенело забилось там в конвульсиях. Все девчонки в то время знали эту марку духов: не самая дорогая, однако за маленький флакончик вкусно пахнущей жидкости хотели аж целых десять рублей! Принять такой подарок она ни в коем случае не могла, ибо одно дело — шоколадка «Сказки Пушкина», а другое — совершенно недоступная ей роскошь, на которую пришлось бы копить столько же, сколько на колготки, ежели не дольше. Ковалёва машинально замотала головой, попытавшись вернуть подарок дарителю, однако Кащей держал девичью ладонь крепко, не позволяя пальцам вытолкнуть цветастую коробчонку.

— Это очень дорогое удовольствие, — включила протест Геля.

— А кто тебя просит за него платить? А? — склонил голову Бессмертных, прорезая взглядом насквозь.

Он ловко выудил миниатюрный флакончик из упаковки, открутил крышку, затем вновь коснулся ладони Ковалёвой, но в этот раз, сдвигая в сторону рукав школьного платья.

Геля молча наблюдала за действиями мужчины, не позволяя возразить. Конечно же, ей, как и любой другой, хотелось бы иметь эти духи в своём и без того скудном арсенале косметики, но кто она ему такая, чтоб дарить столь дорогостоящие презенты? Соседство не являлось для Ковалёвой весомой причиной. А на тонкое запястье тем временем упала капелька терпкой жидкости. Кащей пальцем растёр парфюм. Горьковатые, однако свежие морские нотки донеслись до носа. Геля волнующе вдохнула их.

Бессмертных и сам поднёс к своему лицу источающую аромат кисть. Не отрывая взгляда от обескураженной девушки, втянул его в лёгкие. В зрительном контакте со стороны Кащея на мгновение промелькнула искра, похожая на сварку. Она до боли обожгла кожу.

— Гель, с кем ты там воркуешь? Опоздаешь ведь! — в коридоре показалась переодетая Нани Айратовна. Изумившись неожиданному гостю, женщина всплеснула руками: — Ой, Константин, доброе утро! А что вы тут? Опять воды горячей нет? У нас, если что, всё в порядке, поэтому звонить надо, разбираться.

— Доброе. Да нет, что вы. Я с дочкой вас поздравить зашёл, — мигом нашёлся с ответом он и показательно поцеловал тыльную сторону Гелькиной ладони. Девушка вся подобралась, узкие плечи передёрнуло. Кащей продолжал, не выпуская руки Ковалёвой: — Отличница, комсомолка, спортсменка. Одним словом, всем на зависть, да?

— Захвалили — зазнается, — посмеялась мама, расплывшись от тёплых слов. Затем вполголоса обратилась к дочери: — Гель, без четверти девять.

— Понял-понял, ухожу. — Он таки впихнул коробочку с флакончиком соседке в руки, и, пока та растерянно хлопала глазами, направился в сторону лестницы. — Удачно выпускной отпраздновать. Поздно только не возвращайся. А то вдруг меня рядом не окажется, как тогда в семьдесят девятом, — плутовато подмигнул, скрываясь на лестничном пролёте. Нани Айратовна с гордостью сказала:

— Вот, даже Константин знает, какая ты у меня умничка.

— Мам! — надула губы Геля, закрывая дверь. Затем иступленно уставилась на неожиданно полученный презент. Женщина тоже заметила небезызвестную упаковку и округлила глаза в немом вопросе. — Да подарил, представляешь, — кивнула в сторону верхних этажей Ковалёва. — В честь окончания школы, говорит. — До сих пор не веря в происходящее, Геля поднесла руку к лицу, с наслаждением втянула носом аромат. Пролепетала восторженно: — Вот это да.

— Да уж, действительно, — озадаченно покачала головой Нани Айратовна, тоже принюхавшись. — Он хоть ничего не просил за такой подарок? Удовольствие не из дешёвых, в конце концов.

— Я то же самое сказала, — пожала плечиками Ковалёва-младшая, продолжая ловить терпкие нотки. — Но нет, просто подарил.

Флакончик гордо отправился на старенькое трюмо, что стояло возле кровати Ковалёвой, а сама Геля торопливо запрыгнула в фартук. С придирчивой аккуратностью расправив каждый шовчик, взяла небольшую самодельную сумочку с нужным барахлишком и, поцеловав мать, вышла в подъезд, оставляя за собой шлейф морского аромата. Возле выхода из дома уже нервно нарезал круги Суворов-старший, то и дело поглядывая на наручные часы. Русые брови хмурились, губы сжимались в тонкую ниточку — он явно глубоко в мыслях сетовал на младшего брата, что-то не так ему передавшего, — однако, когда в поле зрения образовался тонкий силуэт в ленте выпускника, черты лица Володи тут же смягчились, а лучезарная улыбка расцвела. Из-за спины молодой человек выудил небольшой букетик нарциссов, упакованных в гофрированную бумагу.

Геля засветилась, словно вышедшее из-за горизонта солнышко. Вова вручил ей букет, потянулся губами ко впалой щеке, однако Ковалёва отстранилась, щебеча:

— Вов, мы опаздываем. Побежали, а все нежности — на потом.

Суворов усмехнулся, но спорить не стал. Ладно он — он выпустился еще два года назад с твёрдыми четвёрками в аттестате, — а вот для Гельки этот день знаменательный, важный, ведь на мероприятии планируется торжественное награждение, и ей как одной из медалисток нельзя прохлопать его ушами.

Они бежали по дворам, держась за руки и максимально сокращая витиеватые повороты. Бежали через детскую площадку, через корт и пришкольный стадион. И когда вбегали по лестницам в переполненный учениками актовый зал, то по громкой музыке понимали, что празднество уже началось.

Однако молодые люди чудом успели к награждению. На очереди Ковалёвой Суворов-старший поднялся со своего места и хлопал так, что ладони на мгновение потеряли чувствительность. Геля, воздушная в благородстве линий точёной фигурки, с аттестатом и медалью, которая, на самом деле, досталась ей через огромные страдания, спустилась со сцены, точно упавший посреди тёмной чащобы солнечный лучик. Конечно, она выглядела, как все — в белом фартучке, с лентой, — однако для Вовы Суворова Геля по особенному выделялась из шеренги учеников. Он при всех подал ей руку и проводил до их мест, которые предусмотрительно занял, пока они опустели от вышедших на сцену одиннадцатиклассников.

И до самого окончания празднества и выпускного он держал её за руку и был рядом, чтобы никакому Никите Музко, криво смотрящему на их союз, не взбрело в голову испортить Ковалёвой столь важный день.

Возвращаясь обратно, абсолютно трезвые, однако навеселе и с приятной усталостью, пара о чём-то активно переговаривалась. Геля, стуча каблучками, держалась за локоть Суворова, пока тот нёс на бумажной салфетке утащенные с выпускного бутерброды и дольки яблока, периодически их подворовывая. Неожиданно молодых людей, не дошедших до дома несколько десятков метров, настиг летний дождик. Растеряв по пути всю украденную еду, Вова, прикрывая пиджаком спутницу, заскочил за ней под подъездный козырёк и накинул деталь одежды на узкие плечи. Приобнял, прижал к себе, устраивая подбородок на чернявой макушке.

Дождь, не предвещавший ничего серьёзного, расходился всё сильнее, а где-то далеко за городом ухал гром. Ребята, стоя в обнимку, молча наблюдали за разбушевавшейся непогодой, изредка посмеиваясь. Геля первая нарушила тишину:

— Вов, спасибо тебе за то, что сходил со мной. И за шоколадку спасибо — я её обязательно сегодня с чаем съем.

— На ночь? — удивился Суворов. — А как же твои: «Я слежу за фигурой»?

— К чёрту фигуру. Теперь можно выдохнуть. Могу себе позволить, — засмеялась девушка, вжимаясь в крепкую грудь плотнее. Растрепавшиеся чернявые волосы струились волнами по светлой ткани рубашки. Вова нежно прижался к Ковалёвой щекой, сказал вполголоса:

— Да и правильно. Ты мне любой будешь нравиться.

Геля подняла взгляд. По-лисьи сощурилась, вздёргивая уголки губ:

— Прям-таки любой?

— Да вообще без разницы, — ответил Володя вполне серьёзно, несмотря на романтичность обстановки и хорошее настроение своей подруги.

Геля в смущении зарделась, точно на щеках налились молодильные яблочки. Опустила взгляд тёмно-карих омутов, в полутьме летнего вечера и вовсе казавшихся полностью чёрными. Вова, не выпуская девушку из рук, аккуратно, словно опасаясь отказа, начал наклоняться вперёд. Их губы только-только соприкоснулись, как внутренняя подъездная дверь хлопнула — через пару секунд наружу с сигаретой в зубах вышел Кащей. Он сделал вид, что удивлён встрече с молодыми людьми.

Обескураженный Вова, согласно правилам, руку старшему протянул первым, нехотя разъединившись с Ковалёвой. Константин улыбнулся ей:

— О, сосед, не узнал — богатой будешь. Как выпускной-то справила, Гелёк?

— Спасибо, хорошо, — кивнула головой девушка, стаскивая с плеч Вовкин пиджак. Отчего-то в душе образовалось чувство некоторого стыда за вышедшие из-под контроля подростковые гормоны. Удумала тоже: целоваться у подъезда, прямо под окнами всех соседей! Однако Бессмертных, не убирая с лица улыбку, кажется, и сам ощущал себя в неловком положении, что так беспардонно прервал чужой огонёк.

— Медаль-то покажешь? Похвастаешься? — Под тихое «Да, конечно» из сумочки выудили небольшой футляр. Золотой кругляшок блеснул в свете уличного фонаря, прыгая по лицу Кащея жёлтым зайчиком. — Достойно-достойно, — отдавая медаль хозяйке, одобрительно покивал Бессмертных. — По тебе с детства ясно было, что масло в голове есть. Что ж, в очередной раз поздравляю, но второго подарка не припас, извини. Поэтому дай хоть обниму тебя, что ли?

Сильные руки обвили угловатые плечи прежде, чем Геля дала согласие на объятия. Кащей прислонился чуть ближе, чем позволено обычному соседу. Ковалёва уловила резкие нотки какого-то одеколона, перекрывавшие еле заметный табачный шлейф. Сочетание так себе, особенно для девушки, которая до мурашек млела от свежести: свежести после ночной мороси, свежести постиранных вещей, свежести только помытого под ледяной струёй яблока. Да и сигаретный дым Ковалёва на дух не переносила.

И пока Геля боялась шелохнуться, за её спиной Суворов ревностно впился глазами в старшего Универсама — тот смотрел в ответ. Смотрел и ощущал аромат подаренных духов. Им не нужно было открывать ртов, чтобы спорить: взгляды говорили всё за них. Ещё немного — и натёкшая под козырёк дождевая вода закипит, точно лава в жерле вулкана.

И будет кипеть до тех пор, покуда желание оборвать гадостному Кащею руки не уляжется во взбороненной душе.

— А что за подарок-то? — спросил Володя, когда они вновь остались вдвоём. Геля заправила за ухо вылившийся из косы чёрный локон и отвела омуты в сторону, так и не дав ответа на поставленный Суворовым вопрос. Парень покивал, нахохлившись.— Ну ладно, давай, по домам тогда. Завтра созвонимся.

Он даже не смог притянуть её к себе — просто чмокнул в щёку, как делал ещё в школе. Кажется, и сама Ковалёва не имела на то возражений: махнула рукой и скрылась в подъезде, как запуганный дворовыми собаками котёнок. Суворов вышел прямо под бьющий стеной дождь. Запрокинул голову, неотрывно смотря на полоску жёлтого фонарного света и чувствуя, как тяжёлые капли врезаются в кожу.

Он никак не мог принять свою излишнюю ранимость, если дело касалось кого-то, кто заставлял биться чаще то, что находилось за рёбрами.  Она не вязалась с его сильным характером, отчего и мешала жить. Вова готов был стать донором и отдать поршень, качающий кровь, тому, кто отчаянно в нём нуждался, а на место зияющей пустотой дыры воткнуть кусок железа — лишь бы не ощущать, как раны миллиметр за миллиметром наносятся на беспокойное сердце.

Возможно, он мысленно приукрасил увиденное, но бушующим чувствам этого не объяснишь.

***

Они условились встретиться на их месте: беседке, что скрывалась на окраине двора за густыми зарослями кустарника — самое романтичное место, где можно было бы украсть с губ Ковалёвой первый поцелуй. Затем, насладившись друг другом сполна, усесться на скрипящие лавочки, держась за руки, и наблюдать за тем, как летний зной бурлит на крышах пятиэтажек. Однако повод для встречи, вопреки желаниями Суворова, был совершенно иным: Гелька собралась подавать документы для поступления, а Вова вызвался сопровождать — негоже девушке одной расхаживать по чужой территории. «Чистые» девчонки у пацанов были на вес золота, а на Геле правильность и волнующая невинность горели зелёными флажками, поэтому позволить ей стать живой мишенью Суворов не мог.

Однако Ковалёва где-то задерживалась по неизвестным ему причинам. Но ничего, опаздывать для девушки — хороший тон. Ещё в школьные времена он мог часами напролёт выжидать её у подъезда, потому ничтожные десять минут никакой погоды не делали.

Привалившись тазом на иссохшие перила, Вова ещё издалека заметил блатной походняк: Кащей шёл вдоль парковки, прикуривая сигарету. Хотел бы он, чтобы занятый философскими размышлениями старший проплыл мимо, не потревожив его гордое одиночество, однако Бессмертных неотвратимо приближался. До тех пор, пока их ладони не соединились в крепком рукопожатии. Константин выдохнул едкий дым:

— Здорова, Адидас. Чего, соседку мою караулишь? — Суворов, нахмурившись, кивнул, не утруждая себя ответными приветствиями — уж больно слово «мою» стегануло по уху раскалённым жгутом. — Предусмотрительный дохрена. Хорошую бабу отхватил — значит, возле себя держать надо. 

— Не в этом дело, — шмыгнул. — Ей на другой район ехать в техникум.

— А-а, вот оно что. — Кащей глубоко затянулся, засовывая одну из ладоней в карман, и глубокомысленно изрёк, наблюдая за разодравшимися на дереве голубями: — Ну правильно, чё, правильно. В защите родины не состоялся — так хотя бы подругу отстоять надо.

— О чём это ты? — Кустистые брови встретились на переносице. Кащей со всей своей непосредственностью пожал плечами и, поманив Володю пальцем, якобы хотел рассказать какой-то большой секрет, понизил голос до самого минимума:

—  Брат, я твоё решение понимаю — даже уважаю, в каком-то смысле. — Он затянулся, проницательно вглядываясь в глаза Суворова. — Но такое дело: пацаны меж собой разговоры ведут, что проотвечался ты тогда про армию в восемьдесят третьем.

— А я разве слово давал? — сощурился Вова.

— Да, слово пацана ты не давал, не спорю, но ведь привселюдно объявил — считай, что подписался. Все именно так расценили твой порыв. А как итог: сидишь на гражданке, пока там пацаны наши головы свои кладут. Некрасиво получается.

— И что ты предлагаешь?

— Я? — Кащей докурил и пяткой остроносой туфли втоптал окурок в землю. — Я ничего тебе не предлагаю, абсолютно. Это сугубо твоё дело, Адидас, поэтому решать тебе. Но, — он положил руку Суворову на плечо, — по понятиям за такое отшивают. Я, конечно, сам не буду вопрос поднимать — всё понимаю, чё, — он кивнул в сторону дома, где жила Геля. — Но если пацаны засуетятся — я лично тебя отошью. Лично, Адидас.

— Я понял, — сглотнул слюну Володя, смотря не старшего с плохо скрываемой оторопью в глазах.

***

1987 г.
Зима, февраль.

Липкий снег оседал на проводах Казанского вокзала.

Расчерченные солёными дорожками щёки раскраснелись, нос закоченел, а ноги сделались ватными от мороза. То тут, то там проливались слёзы беспокойных родителей, девушек, друзей, а мужчины в форме хладнокровно наблюдали за привычной армейской рутиной — близкие провожали призывников на службу в Афган. Каждый миллиметр зимнего воздуха пропитался горечью. Кто-то кричал, что дождётся, а кто-то умолял попадавшихся под руку военных не забирать их родную кровиночку в страшный ад.

Тринадцатилетний Маратка, в обычной жизни языкастый и решительный, как летящая в прямом направлении стрела, сейчас в замешательстве и необъяснимой тревоге жался к Гельке, которая, в свою очередь, так же испуганно жалась к нему, пока Суворовы рыдали в плечи старшему сыну. Прикрывающая рот, дабы не выплеснуть рвущуюся наружу истерику, Ковалёва не могла просто так смотреть на эту душераздирающую картину: как Диляра, являвшаяся Володе мачехой, обнимала парня, словно родного, и причитала о несправедливости судьбы, а Кирилл Суворов, привыкший переживать все эмоции внутри, молча держал Вову в родительских тисках, украдкой вытирая глаза.

Сбоку донеслось:

— Сыночка, не ходи! Я тебя умоляю, не ходи, сыночка!

Геля повернула голову на крик: рухнувшая на снег женщина вцепилась в ноги сына, которого двое военных под руки вели в шеренгу призывников, готовящихся садиться на поезд. С неё слетели шапка и шарф, а пальто распахнулось до самого пояса, но она мёртвой хваткой держалась за молодого парня. А тот, скрипя зубами от щемящего в груди сердца, умолял отпустить.

Марат, заметив, за затылок отвернул дрожащую Ковалёву от созерцания чужого горя. Стараясь абстрагироваться, девушка перевела взгляд на перронные фонари. В их свете снег валил огромными хлопьями. Казалось, что он может засыпать весь вокзал до самого верха. Тогда, воспользовавшись моментом, можно было бы дёрнуть Суворова за рукав и сбежать. Уехать за бугор, спрятаться в глуши или, на крайний случай, дать денег, чтобы про Вовку как про призывника навсегда забыли. Но обида после произошедшего накануне разговора мешала подойти к нему ближе, вжаться в широкую грудь.

О том, что Суворов уходит в армию, Геля узнала самой последней.

В один из февральских вечеров, когда таблетки наконец ослабили головные боли и мама смогла уснуть, Ковалёва сидела за книжкой про аллергические заболевания. В этом году ни в заветный медицинский техникум, ни в технический, служивший запасным вариантом, она не поступила. И не потому что не хватило ума — не хватило сил. Она ухаживала за матерью: рак, систематично подкрадывавшийся к Нани Айратовне, диагностировали очень поздно. Женщина, вложившая все силы в быт и воспитание дочери, банально не имела времени и возможности заняться собственным здоровьем. Как следствие, постоянное самолечение и народная медицина стали катализатором для развития страшной болезни. Врач так и сказал: «Лечиться смысла уже нет» и отравил домой, доживать свой век.

Гелька, погружённая в заботы о родительнице и изнуряющий быт, приняла непростое для себя решение: поступление откладывается на неопределённый срок. Кто поможет матери подняться с кровати, если Ковалёва-младшая будет грызть гранит науки? Кто проследит за приёмом лекарств? Кто накормит и напоит, в конце концов? 

Посему поддержку она нашла в Володе и его семье. Несмотря на то, что Геля железно выступала против трат и ничего не просила, Суворовы оказывали не только моральную помощь, но и материальную. Ковалёва принципиально не брала деньги, поэтому Вова просто-напросто брал — и приносил всё необходимое ей в квартиру. Геля ругалась, очень много ругалась. Но стоило сильным рукам обвить щуплые плечи, а губам прижаться к макушке, вся злость, боль и усталость разом сходили на нет.

И когда мама стала совсем плохой, режим сна сбился, а голова ходила ходуном с бешеной скоростью, раздался тихий стук в дверь. Ковалёва уже знала, кто за ней — так аккуратно стучался только Вова, ибо понимал, что Нани Айратовна могла уснуть. Геля отложила книгу и пошла встречать нежданного гостя, в уме прикидывая, что осталось в холодильнике и что из этого можно предложить Суворову. Но тот, растерянный и серьёзный одновременно, поманил её в подъезд. Ковалёва влезла в олимпийку, которую прежде таскала в школу на физкультуру, и, обувшись, тихонько выскользнула за порог. Однако дверь оставила приоткрытой — вдруг мама попросит воды или помочь справиться с нуждами организма.

— Привет, — поджимая губы, вздохнул Вова, протягивая ладонь к бледному от недосыпа лицу девушки. Провёл рукой по щеке, притянул подругу к себе. — Как дела-то дома?

— Всё хуже, — поведала Ковалёва, прильнув к нему, как затравленный котёнок. — Каждый раз вздрагиваю, когда слышу тишину. Хожу, проверяю её. Мне страшно увидеть, что... — Слова встали поперёк горла вязким комом. Геля не стала договаривать.

— Не думай о плохом, прошу тебя.

— Я стараюсь, правда. Но убеждать себя в том, что всё наладится уже нет никаких сил.

— Гель, я тут как раз сказать хотел... — И у Вовы разговор не клеился. Он не представлял, как объясняться перед ней. Шёл, как в тумане. Не продумал ни то, как правильно преподнести, ни то, как обосновать. И сейчас, стоя перед Ковалёвой, растерялся, точно мальчуган посреди минного поля. — Гель, — кашлянул, — ты всегда — всегда! — можешь расчитывать на мою семью. Приди к ним с любым вопросом: неважно — деньги, не деньги. Они помогут, какие угодно лекарства тебе раздобудут.

— Мы это уже обсуждали, — покачала головой упёртая Ковалёва. — Я не буду паразитировать на твоих родных.

— Чего ты глупости-то городишь? — враз разозлился Суворов, не впервые слыша эту фразу. — Я же говорил, что они тебя как свою принимают. — Погладил чернявую макушку. — Как мою.

— Вов, это неправильно.

— Всё правильно. Если у тебя будут вопросы — пожалуйста, приди к ним. Приди, слышишь меня? Они будут ждать.

— А ты где будешь? — удивлённо вопросила Геля, не совсем понимая, к чему он вдруг так яро стал акцентировать внимание на своей семье.

Вова весь подобрался, напружинился. Громкий вздох эхом прокатился по подъезду, уносясь куда-то кверху — в коридор лестничных пролётов. Собравшись с мыслями, он покрепче прижал к себе девушку и проговорил то, что ударило её, словно обухом по голове:

— Гель, я двадцать второго в армию ухожу.

Вздрогнув, Ковалёва замерла, подобно статуэтке, что возвышалась над пианино у Суворовых дома. Медленно подняв взгляд на Вову и впившись карими омутами прямо в душу, она пробыла в прострации ещё порядка нескольких минут. Вове даже показалось, что время остановилось. Девушка стояла, не шелохнувшись, а глаза постепенно наполнялись слезами. В конце концов, она пискнула:

— Ч-что? Повтори, пожалуйста. — Он повторять не стал. Ковалёва, сглотнув слюну, что приобрела горький привкус, перевела растерянный взгляд на почтовые ящики. Несколько слезинок скатилось по впалым щекам. — Ты что, вздумал подшутить надо мной?

— Нет. Я никогда бы. — Володя прокашлялся, не выпуская подругу из рук. — Двадцать второго в семь утра я с вещами должен стоять на вокзале.

— Какой вокзал? Какая армия? — До Ковалёвой медленно, но верно стало доходить, однако, судя по по невообразимому ступору, в происходящее она всё равно не верила. Не верила до самого конца. — Погоди, а как же институт?

— Отчислился. После армейки восстановлюсь.

— Так третий курс ведь!

— Я слово дал. Ещё тогда — перед окончанием одиннадцатого класса, на сборах. И не могу его нарушить, иначе отшив.

— То есть, твоя улица с её долбанными порядками тебе важнее? Обещал он, слово давал. — Девушка заёрзала в крепких тисках. — А то, что мне наобещал, ничего не значит? Институт, учёба — тоже? Отпусти!

— Да пойми ты, что если меня отошьют, то жизни спокойной нам не будет, — удерживая Гелю, пытался оправдаться Вова, но все аргументы разваливались в пух и прах — Ковалёва, до скрежета зубов сдерживая полный обиды плач, рвалась из объятий и царапалась, как кошка, окаченная ушатом ледяной воды. — Ладно я, но из-за меня можешь пострадать ты. С девушками отшитых чушпанов знаешь, что делают? Расскажу — плохо станет. Гель, прошу тебя.

Но Ковалёва его не слышала. Суворов почти схватил по кислой физиономии хлёсткую пощечину, но ладонь прошлась на несколько сантиметров ниже. Он впервые разозлился на девушку за то, что она не хотела вникнуть в ситуацию, понять его и их положение. Геля в сердцах бурчала:

— Наобещал мне с три короба: свадьба после учёбы, семья. Ладно это, но ты обещал, что бросишь улицу!

— Я не могу это бросить просто так — у нас так не принято. Я должен.

— Да кто законы эти придумал? Кто регламентировал? Покажи мне кодекс ваш уличный или, я не знаю, соглашение, которое ты подписывал со старшими. Или как они у вас там называются? Ты никому ничего не должен!

Геля никак не могла выкрутиться из крепких тисков. Ей стало омерзительно находиться рядом с тем, кто в очередной раз поставил её на самое последнее место. Она смогла бы понять, если бы Суворов обещал родителям — больше всего обижало то, что он даже их сдвинул в приоритетах на положение, что было ниже улицы. Вова шёл рисковать жизнью и здоровьем лишь из-за обещаний, данных хрен пойми кому и хрен пойми для чего.

Суворов, стараясь успокоить, сделал попытку приблизиться к бледным губам. За всё время, что они вместе, он не украл у Ковалёвой ни единого поцелуя — девушка не подпускала к себе слишком близко. Чуть нарастал пыл и на горизонте начинало маячить сближение, как Геля изворачивалась, словно пойманный в ловушку ужик. Аргументация была донельзя простой: всё слишком быстро. И такая политика ей совершенно не нравилась. Вова одобрял столь трепетное отношение к собственной невинности и постоянно говорил подруге о том, что готов ждать столько, сколько нужно. Но сейчас внутри вспыхнуло неконтролируемое стремление прерывать томительное ожидание.

Геля оттолкнула.

— Хорошо, иди в свою армию, — глотая слёзы, с ненавистью процедила она. — Иди, но обо мне забудь. В прошлой ситуации ты обещал, что больше так не сделаешь. Что, если уж мы вместе, то это железно. А сейчас, когда я нуждаюсь в тебе и твоей поддержке, ты оставляешь меня одну!

— Я же тебе сказал, что моя семья будет рядом эти два года, — придавая голосу твёрдости, отвечал Суворов. — Любой вопрос — ты только скажи.

— А любовь и нежность твою они тоже смогут повторить? — Она заглянула ему в душу — в самую её глубь. — А если случись что? Как им и мне дальше жить?

— Я вернусь, — не прерывая зрительного контакта, заверил Вова.

— Только не ко мне.

Она выплюнула это с такой злобой и ненавистью, что желчь, казалось, обожгла обветренные губы. Суворов, не ожидавший от мягкой и покладистой Гели такой резкости, на секунду ослабил хватку, и девушка смогла вывернуться из тисков.

Хлопнула входная дверь, отделяя Володю от разбитой на части Ковалёвой.

До прибытия на вокзал он жил как в бреду. Слова Гели побудили задуматься, что происходящее вокруг него — это полное сумасбродство, а он и впрямь совершает настоящую глупость. Песочил и проклинал треклятого Кащея, что тот без особых усилий одной лишь своей фразой подорвал его полную гармонии жизнь. Однако младший брат преподнёс неожиданную информацию, которую поведал ему пришитый к Универсаму дружбан: по группировке действительно ходили нелицеприятные разговоры, порочащие честь Суворова-старшего. С Маратки, хоть тот и не состоял в числе пацанов, спросили, дескать: «Чего ж твой братэлла-то от своих же слов отказался?».

Посему выходит, что Кащей, снизойдя с Олимпа своей универсамовской власти, не подколол, а предупредил его. Не расскажи он о плетущихся за спиной слухах — Вова перешёл бы точку невозврата, когда уже ничего исправить нельзя. И несмотря на то, что Суворов уже железобетонно осознал то, что идёт рисковать жизнью, он чувствовал внутри некоторую благодарность. Ведь с отшитым, его девушкой и семьёй могут сделать на улице всё, что угодно.

Пусть Кащей и гнилой, но своей скользкой натурой оказал ему услугу.

Эти мысли воодушевляли вернуться назад вопреки всему. За Гелей присмотрит семья, Маратка, пацаны, в конце концов, а он, отслужив и отстояв свою честь, бросит весь мир к девичьим ногам и, наконец, посвятит себя строительству их благополучия.

— Гель, — тихонько позвал он заплаканную Ковалёву, когда родительские объятия ослабли, и ему удалось подойти к девушке.

Маратка, смекнувший, что к чему, быстро смылся подальше — успокаивать мать и отца. Геля подняла на Суворова тяжёлый взгляд. Она пришла сюда с таким камнем на сердце, что Вова, похоже, даже не представлял его масштабы. Ковалёва не простила сей выходки и прощать не собиралась, ибо плевала на их уличные порядки и законы с самой высокой колокольни — она с ним была вместе, а не ходила, и идентифицировала себя не как «бабу», а как девушку.

И не считала себя неправой. В конце концов, каждый сам делает выбор. И её выбор был таким.

Она не хотела жить в страхе потерять свою вторую половину так же, как родного отца. Жить с мыслью, что в любой момент пацаны могут принести известие о том, что их универсамовского соратника до смерти забили во время набега или же просто из-за того, что встретили его на чужой территории. Володя знал о её позиции и был предупреждён, что в их союзе не должно быть места дворовым устоям. И если первый раз приоритет отношений перевесил, то сейчас откатился в самый низ.

— Гель, ты ждать меня будешь?

Она молчала. Молчала, сцепив зубы.

Вова обвил еле прощупывающуюся через пальто талию, прижался к мокрой щеке. Девушка прикрыла глаза, не позволяя себе протянуть руки в ответ. Вова, стискивая в чувственных объятиях тонкую фигурку, шепнул на ухо:

— Я буду расценивать это как «да», — и припал к обескровленным губам.

Ковалёва, не умеющая целоваться, погрузилась в состояние шока, однако вспыхнувшие жаром кончики ушей вернули с небес на землю. Она, жмурясь, чтобы полные слёз глаза хотя бы немного опустошились, с горем пополам ответила взаимностью.

Это был их первый поцелуй.

Вова расставался с ней с особой неохотой. Однако, подхватывая сумку с вещами, он, напоследок затискав младшего брата до выпадающих из орбит глаз, обернулся. Грустные глаза его блеснули в свете вокзальных фонарей. Суворов, набрав полные лёгкие воздуха, крикнул громко:

— Я вернусь! Слово пацана, вернусь!

Отъезжающий поезд заглушал истошный вой убитых горем матерей и жен. Вова и ещё несколько десятков парней махали семьям сквозь мутные стекла. Маратка ещё долго бежал за вагоном, едва не сбивая с ног провожатых. Кричал, что будет скучать. А Геля, не проронившая ни слова, сверлила глазами хвост поезда и чувствовала на губах оставшееся тепло Суворова-старшего.

Как ей теперь быть, она не знала.

***

Спустя два с половиной месяца, не дожив до совершеннолетия дочери ровно десять дней, умерла Нани Айратовна.