Глава I
1979 год. Лето.
Солнце в этом году буйствовало со страшной силой: нагревало крыши, краску на скамейках и детские макушки. Ребятня, невзирая на жару, роилась на площадке громким муравейником, гоняя толпой небольшой кожаный мяч. Мамаши, забравшиеся в тенёк возле подъезда, шептались о незадачливых мужьях, то и дело поглядывая за детьми. В конце концов, время было крайне неспокойным: каждый день по радио передавали известия о том или ином подростке, погибшем в ходе разборок между группировками. Родители тряслись за кровиночек, посему и маялись от духоты, обмахиваясь газетками — уж лучше так, чем оставлять малышню в одиночестве. Однако, им и невдомёк было о том, какие разговоры велись в кругу малолетних футболистов:— Вот день рождения мой пройдет — я к пацанам пойду, — набивая ногой мяч, деловито вещал Музко Никита — старший по возрасту из компании ребятишек, что жили в этом дворе. Парни, болтавшиеся на самом низком турнике, развесив уши слушали о большом будущем Никиты, который собирался стать суперóм, а девчонки, по причине незаинтересованности уличными делами, только хихикали в кулачок. — Я спрашивал — и мне сказали, что возьмут.
— Да кому ты там нужен? — перекрестила руки девчонка с двумя заплетёнными у самой шеи хвостиками. Она стояла поодаль от остальной массы девочек и выделялась тем, что, несмотря на безжалостно палящее солнце, в отличие от других, не носила панамку или кепочку.
— Ты, Гелька, вообще молчи, — осклабился Музко, поймав мозолистыми ладонями мяч. По компании прошелся смешок. — Вот как стану пацаном, всем расскажу, что ты вафлёрша. — Выкрикнул он это громко и с напускной уверенностью, чтобы другие видели и не сомневались, что он приближённый к пацанской стороне.
— Сам молчи! — нашлась с ответом Геля, вынув руки из потёртых шортиков. — Вот как возьмут тебя — тогда и хвастай. А враки всякие рассказывать и я могу. Например о том, что ты курить за трансформаторную будку бегаешь! А в пацаны курящих не берут.
— Ах ты, Гелька-тефтелька!
— Кто обзывается, тот сам так называется! Я Вове Суворову расскажу — он тебя быстро жизни-то научит.
— Да я твоего Вовку на раз-два!
Кожаный мячик, который ещё не так давно перекатывался от ворот к воротам, теперь полетел в сторону девчонки. Музко славился на весь двор своей манерой забивать голы, да только Геля оказалась изворотливой — мяч пролетел мимо и, прокатившись пару метров, врезался в носок начищенной до блеска, однако видавшей виды туфли. Мальчишки, спрыгнули с турника и опасливо одновременно с неким трепетом зашептались между собой:
— Кащей! Кащей идёт!
Геля обернулась: неподалёку от игровой площадки обозначился один из старших универсамовских, к группировке которых так мечтал пришиться Никитка Музко, — мужчина, пугавший её до чёртиков и живший с ней в одном доме, всегда смотрел на всех со звериным прищуром. Геля Ковалёва, прозванная из-за фамилии по-простому Коваль, слышала от ребят, что он сидел в тюрьме, поэтому на подсознательном уровне боялась приближаться к старшему группировки даже на несколько метров. Несмотря на жару, Кащей выглядел так, словно собрался на свидание: рубашка, брюки — всё в чёрном цвете. Правда, зажатая между пальцами сигарета и авоська с парой стеклянных бутылок снижали романтичность образа до самого нуля. Он пнул носком туфли мяч, чтоб игрушка подкатилась к Геле. Ребятня покорно смолкла, когда старший Универсама подошёл ближе.
— Привет, шпана. О, Никитка, подь сюда, — подозвал он мальчугана, намертво вросшего в землю. — Никитка, а кто такие вафлёры ты знаешь? — Тот, сглотнув, не проронил и слова, стыдливо опуская голубые глаза. — Чего молчишь-то? — Кащей спрашивал без агрессии, неторопливо и с расстановкой, однако сквозящий в сиплом голосе холод пробирал до мурашек. Орава детей погрузилась в вязкую тишину, кто-то даже пытался спрятаться друг другу за спину. Мужчина затянулся. — Так вот если не знаешь, то разбрасываться такими словами не надо. Правильно? — Мальчик, выпячивая нижнюю губу, точно вот-вот заплачет, покивал. — Ты запомнил? — Тот снова судорожно закивал. — Молодец.
— А правда, что вы его в группировку берёте? — выкрикнула Геля, обозлившаяся на беспричинно козырявшего перед ребятами Никиту. Музко чиркнул её недовольным взглядом. Кащей обернулся на девчонку, поднес к губам сигарету. Геля, закусив язык, собралась, сжала губы в тонкую ниточку. Кащей всматривался в девочку долго, затем коротко и ясно ответил, оставляя детишек разбираться между собой самостоятельно:
— К нам абы кого не берут. — Уходя, он добавил: — И девчонок мы наших в обиду не даём. Ты мячиком-то ему так же заряди, а если кто спросит — скажи: «Дядя Костя разрешил».
***
Пятиэтажки — серые коробки, похожие каждая друг на друга, — напрочь запутали в своём затёртом пыльном лабиринте. Те же кусты вдоль тротуаров, те же лавочки с обглоданной временем краской — и никаких отличительных знаков или ориентиров, что помогли бы покинуть пресловутые подворотни. Геля растерянно плутала среди них, словно оказалась в неродном городе. Сто раз возвращалась из двора Вовы Суворова, и никогда не сбивалась с дороги! Но именно сегодняшним днём всё пошло как-то не так: Вовка, заручившийся вынести попить, а затем проводить до дома, так и не вернулся обратно. Подобное случалось часто, особенно в такое неспокойное время: под вечер ребятню железно загоняли домой, и плевать хотели на их планы или обещания друг другу.
Только Гельке, просидевшей на игровой площадке вплоть до наступления сумерек, не представлялось возможным понять родительскую позицию. Ей-то что теперь делать? Вовка — парень, а она, в конце концов, хрупкая девочка, у которой априори меньше шансов самостоятельно себя защитить. Но не сидеть же на улице до утра — мама все инстанции и больницы на уши поднимет, если дочка не опоздает на ужин.
Но чем сильнее на город опускался вечер, граничащий с ночью, тем безвыходнее становилось положение. В полутьме дома вовсе перестали отличаться и плыли мимо Гельки сплошной серой массой. Загорелись фонари — можно считать, что наступило время для сна, а она всё наворачивала круги по вымершим дворам. Паника медленно, но верно подкрадывалась к горлу, а в уголках глаз начинало щипать. Треклятый Вовка со своими обещаниями и глупыми ухаживаниями: в щёчку чмокнул — и дёру! Больше никаких ему гуляний летними вечерами!
На другом конце тропинки, ведущей мимо обшарпанного корта, обозначилась высокая фигура. Геля, утирая рукавом слёзы, притормозила у кустов: не дай бог хоть одно движение в сторону — нырнёт в них и рванёт, куда глаза глядят. Она уже совсем остановилась, пока незнакомец неумолимо приближался. И когда от переполняющего ужаса она готова была понестись, сломя голову, хотя никаких намёков на заинтересованность прохожего не прослеживалось, Геля вдруг повнимательнее вгляделась и истошно завопила на весь двор тоненьким голоском:
— Дядь Костя! — Она пустилась к нему пулей. Кащей, изначально и не обративший внимания на какую-то девчушку, околачивающуюся у зарослей караганы, казалось, сам удивился столь нежданной встрече. Он присел на корточки, когда заплаканная Геля поднеслась к нему на всех парусах. Посмотрел на девочку внимательно, спросил холодно, однако со сквозящими нотками удивления:
— О, сосед, ты, что ли? Вот это номер. Ты чего в этих окрестностях позабыла в такое время? Ты хоть знаешь, как опасно одной разгуливать, а?
— А я не одна была — я тут гуляла с другом, — призналась Геля, виновато опуская омуты — чёрные, как само ночное небо. Пусть отчитывает. Наставления не страшили на фоне испытываемого облегчения.
— А-а. И что это за друг такой?
— Вова Суворов.
— Понятно-понятно... А провожать девчонок Вову Суворова папаня не научил?
— Не знаю. Он пошёл попить вынести, и так и не вернулся. Загнали, наверное, а мне уже домой надо — время позднее, мама будет переживать.
— Ага, — фиксируя информацию, задумчиво повторял Кащей после каждого Гелькиного ответа и пристально вглядывался в блестящие от слёз глаза. Свет уличных фонарей блестел желтизной на его длинных ресницах. — А чё ж ты здесь-то плутаешь? Наш двор вообще в другой стороне.
— Ну там...
— Что «там»?
— Там дядьки страшные какие-то сидели.
Я решила обойти дом с другой стороны, а там — забор, потом собаки бродячие... — рассказ прервался всхлипом. Слёзы — то ли навеянные пережитым испугом, то ли радостью, что она не одна и что встретила хоть кого-то, кто смог бы помочь вернуться в родной двор.
— Понятненько. Заблудилась, значит, маковка. — Нежно, насколько умел, погладив девочку по голове, он встал в полный рост и подал ей руку. — А дядьки-то страшные — это мои, поди. Их бояться нечего. Пошли давай, отведу тебя.
Геля вцепилась в широкую ладонь обеими руками — да такой сильной хваткой, словно неминуемо утопала в ледяной воде, и волны вдруг прибили к ней спасательный круг. Они обогнули парочку домов и вернулись во двор, где жил Вовка Суворов, на которого в тот вечер затаили сильную обиду. «Страшные дядьки» всё ещё дислоцировались на лавочке, посему прохожих посреди пустующего тротуара заметили сразу, и когда те поравнялись с ними, громко пробасили:
— О, Кащей, здорова! — Один из них — самый крупный и расписной, по фигуре напоминающий старый советский самовар, поднялся с лавки и направился к спутнику Гельки. Мужчины пожали друг другу руки. — А это что за таджичка с тобой? У вокзала, что ль, подобрал? — Боров наклонился корпусом в её сторону и хотел щёлкнуть ту по носу. Девочка, не выпуская ладонь Кащея, боязливо спряталась ему за спину, выглядывая с другого бока. Однако взгляд блеснул в темноте острым лезвием. Таджичка. Да, она действительно отличалась от других детей чёрными, как смоль, волосами и орлиным носом, за что неоднократно получала усмешки в свой адрес, но точно знала, что отец не был никаким таджиком. Кащей же, усмехнувшись, ответил:
— Да это Гелька Ковалёва с моего подъезда. Дочка этой... — он хлёстко щёлкнул пальцами, вспоминая. — Нани, во. Домой вот веду.
— А, это швея, что ль? — Кащей кивнул. Неизвестный задумался. — Ну да, знаю, хорошая баба. Рубашку мне тогда штопала — до сих пор ни единой ниточки. — Гелька ощерилась, пожелав, чтоб рубашка треснула по всем швам, да так, чтоб пуговицы рикошетом отскочили по всем сторонам света. — Так тут же до двора вашего два дома обогнуть осталось. Сама уж добежит, поди.
— Да нет, я доведу, раз взялся. От греха. На каких-нибудь уродов нарвётся — а мне потом всю жизнь себя кори.
Геля подняла на Кащея полный благодарности и восхищения взгляд. Она понимала, что он, в отличие от Вовки, человек взрослый, знающий порядки улицы и все витиеватые дорожки подворотен вдоль и поперёк — ему гораздо проще оказать ей помощь, защитить, сохранить. Но Гелька, поражённая своим спасением до глубины души и до этого всегда опасающаяся мужчину с третьего этажа, теперь удивлялась: «И почему я боялась его?». Он, заметив восторженные глазёнки, с улыбкой подмигнул девочке, так и державшей его за руку.
Подоспели они вовремя: мать, вся в слезах и красная от непрекращавшейся истерики, уже беседовала с участковым. Услышав громкое «Принимайте потеряшку!» и завидев дочь, торопливо вбегающую по ступенькам, женщина бросилась к ней так, словно не видела несколько лет. Прижала к себе, утыкаясь мокрым лицом куда-то в район угловатого плеча. Нани Айратовна отвлеклась от тисканья любимого чада только после слов милиционера:
— Ну вот, а вы переживали. Поблагодарите товарища Бессмертных за оперативное вмешательство.
— Господи! — воскликнула она, не веря в происходящее, и повернулась к не особо прельщённому словами участкового Кащею. Заголосила на весь подъезд с плохо сдерживаемой радостью: — Константин, спасибо вам! Спасибо! Где, где вы её нашли?
— Где нашёл — там уже нет, — он дёрнул уголком губы. Однако, пристально вглядевшись в милиционера, отчеканил: — Во дворах заблудилась. Встретил — привёл. — Участковый, не став допытываться и удовлетворившись ответом спасителя, гавкнул, дескать: «Честь имею!» и благоговейно удалился восвояси. У них и так работы навалом, а тут ещё разбираться в причинно-следственных связях. Ребёнок дома — и слава богу. Кащей, проводив представителя закона взглядом, вновь присел на корточки перед девочкой, улыбнулся: — Ну, шахерезада, больше не теряйся. И никаких «дядек» на районе не бойся.
Будут обижать — помнишь, что сказать надо. — Он легонько стукнул подушечкой пальца по кончику носа.
Геля покивала и, помявшись, протянула к Бессмертных ладони, словно спрашивая разрешения. Тот кивнул, и шею мужчины крепко обвили детские руки.
***
1983 год. Осень.
Каково великолепие бабьего лета, когда золотая листва повсюду, а на душе будто бы догорает летний зной. Четырнадцатилетняя Геля, отучившись, шагала вдоль бордюра, размахивая веткой рябины. Она представляла себя внутри фильма, где весь мир и приключения крутятся вокруг главной героини. Честно сказать, в таком романтическом возрасте очень хотелось стать центром Вселенной хотя бы ненадолго: чтобы всё, что окружало, просыпалось от одного лишь тёплого взгляда; чтобы утром птички перестали стучать лапками по деревянной раме окна и начали заливисто петь; а Вовка Суворов, мужественно тащивший её набитый учебниками портфель, не отяжелял ей голову уличной ахинеей, которую нахватался у пацанов из группировки, а просто сказал бы нечто красивое, ласковое.
Ребят обогнал Никитка Музко. За четыре года он так вымахал в высоту, что ростом перегнал даже своего отца. Он дёрнул за кончик девичьей шапки. Головной убор съехал на затылок, обнажив чернявые локоны, что мигом растрепались от прогуливающегося по дворам осеннего ветерка. Парень задиристо тявкнул:
— О, баба Яга в Казани! Гель, а это твои родственницы у вокзалов просят ручку позолотить?
Суворов, вмиг взъерепенившись, водрузил их портфели на лавочку возле Гелькиного подъезда и хотел было броситься вдогонку за Музко, но Ковалёва остановила его порыв, мягко ухватив за локоть.
— Да не надо, Вов, — снисходительно хмыкнула девочка, смотря в спину удаляющегося одноклассника-второгодника. Володя, учившийся на два класса старше и уже в то время мотавшийся под прозвищем Адидас, в непонимании уставился на спутницу. Возразил деловито:
— А что, смотреть предлагаешь? Он тебя то в толпе толкнёт, то куртку перевесит на другой крючок, а я в носу ковыряться должен?
— Что с него взять, — пожала плечами Геля и, убедившись, что друг уже не догонит потерявшего всякий страх Музко, отпустила руку Суворова. — Наша классная всегда над ним смеётся, что, чтобы девочку в кино позвать или мороженным угостить, необязательно её за косички дёргать. Он сразу утихает.
— Может, ты ему нравишься? — Он как-то ревностно оглядел угол дома, за которым скрылся Никита.
— Не знаю. — Она забрала портфель со скамейки, хоть Вовка и пытался опередить. — Но мне как-то всё равно — не до этого сейчас. — Геля вздохнула, перемянувшись с мыска на пятку. — Ну ладно, пойду я. Пока, Вов. Спасибо, что проводил.
— Гель.
— А? — обернулась Ковалёва, поднявшись на одну ступеньку. Суворов выждал многозначительную паузу, подошёл чуть ближе. Заговорил вполголоса:
— А почему ты со мной ходить не хочешь?
— А что я делала сейчас? Не шла, разве? — улыбнулась.
Она прекрасно понимала, о чём конкретно спрашивал Володя, но вся эта близкая к улице и законам группировки тема ей не приходилась по душе. Девочка не желала становиться, что называлось, «бабой» универсамовского группировщика. Согласившись на отношения с таким, ты обречёшь себя либо на крепкий союз, либо на неминуемую участь безголосого создания: так уж повелось, что вторые половинки пацанов занимали в иерархии позицию подчинения. Не дай бог, заговорить с кем-то мужского пола — никогда не узнаешь, чем такой финт ушами закончится: может попасться тот, кто будет относиться к дружескому взаимодействию с другими парнями ровно, а может попасться ревнивец похлеще Валеры Туркина, что учился в параллельном классе, — поговаривают, что он кому-то нос сломал на дискотеке.
И мало того, что отношения рискуют строиться не как у нормальных людей, так ещё и с расставанием настоящая лотерея. Вот крикнет такой, как Туркин, что ты вафлёрша — и считай, жизнь у тебя сломана. Можно смело собирать вещички и переезжать подальше от Казани, ибо жизни спокойной тебе никто и никогда не даст.
Посему, несмотря на дружбу с детства, Суворова Геля сторонилась и рядить себя в пацанские подружки не разрешала, с чем тот, кажется, всё никак не мог смириться.
— Я хотя бы защитить тебя смогу, — продолжал стоять на своём Вовка. Геля изумилась:
— Это от кого же?
— Да хоть от него, — кивнул он в сторону двора, где жил Музко. — Его же к нам не пришили — он чушпан, а позволяет себе такие выкрутасы. Будь ты моей девчонкой, то побоялся бы ответки.
— Вов, мне правда нужно бежать, — неловко сжала губы девочка, поднимаясь на ещё одну ступеньку. — Давай потом?
Суворов не хотел потом. Однако удерживать не мог — не по-пацански. С сожалением попрощался, махнув ладонью, и угрюмым потопал домой. Геля сквозь подъездное окно проследила, что он действительно ушёл, и нырнула ладонью в карман за связкой ключей. На лестнице послышались шаги.
— Привет, сосед, — хмыкнули сзади. Геля, отняв руки от ключа, в очередной раз застрявшего в замочной скважине, растянула губы в полуулыбке:
— Здравствуйте, дядь Костя.
— Ну чего, как дела-то у тебя? — Кащей, по обыкновению облачённый в строгую одежду, облокотился на перила, сцепил ладони в замок.
Ковалёва, всё это время не придававшая внешности мужчины особенного значения, сейчас с удивлением подметила, что за прошедшие четыре года с того знаменательного спасения, Константин, оказывается, сильно изменился. Девочка слышала, что он из старшего выбился в лидеры местной группировки Универсам и теперь командовал пацанами, в числе которых состоял и её незадачливый ухажер — Вовка Суворов, и его ревнивец-друг — Валера Туркин. Кожу между кустистых бровей Кащея прорéзали две тонкие морщины, а взгляд потяжелел. Не сказать, что он внушал в девочку страх, но Геля всё же держала ушки на макушке.
— Дела хорошо, спасибо. Со школы вот пришла, устала, — кивнула на ранец, заботливо прислонённый ко входной двери. — Экзамены только весной, а нас уже морально готовят. А вы как?
— Жив, цел, орёл, — усмехнулся Бессмертных. — Никто хоть в школе или на районе не обижает? — Девочка помотала головой. — Правильно, дядю Костю потому что боятся... Смотрю, тебя наш Вовка провожает, да?
— Ну да, провожает, — с неприкрытой усмешкой и абсолютно бесхитростно поведала она соседу, затем вернулась к попыткам отпереть дверной замок. Кащей как-то по-лисьи сощурился одним глазом, глянул на девочку пристально:
— Вовчик-то нормальный пацан, ровный, без зихеров. Если чё, и на улице спасёт на раз-два, — мужчина изобразил два удара по воздуху. — Только вот в армию собрался после одиннадцатого класса — так на сборах и объявил. А там ведь адище настоящее сейчас. Дай то бог, чтоб цел и невредим вернулся.
— В армию? — искренне изумилась Ковалёва, замерев. Повернулась. — Он ничего мне не говорил про это.
— Ой-ой, — прикрывая губы, с наигранной интонацией волнения протянул Константин. — Я, получается, секрет его рассказал, негодник такой. — Цокнул языком и, вновь уперевшись взглядом в Гельку, подошёл к двери с застрявшим в замочной скважине ключом. Провернул лязгнувший механизм, понизил голос: — Ну, я надеюсь, что хотя бы ты сохранишь это в тайне.
Она пролепетала неловкую благодарность, затем вежливо попрощалась и перешагнула порог квартиры. Прижалась спиной к двери. Так вот что удумал Суворов: привязать её на целых два года, чтоб носу не казала ни к кому другому, а самому спокойно служить, зная, что пацаны-группировщики будут за ней приглядывать и знать каждый шаг. Не зря она не хотела ничего общего иметь с этими уличными разгильдяями!
— Дочь, чего ты там на пороге-то стоишь? — приглушённо послышалось из комнаты.
— А, — очнулась от размышлений. — Да собачку на куртке заело. — Девочка разделась, поставила сапожки в обувницу и, подхватив портфель, заглянула в гостиную. — Привет, мам.
— Привет-привет, — тепло улыбнулась женщина, лежавшая на диване с толстенной книгой. — Там на плите ужин. Руки мой, переодевайся и, будь умницей, подогрей сама, а то мне что-то нехорошо. Погода, наверное.
— Мам, — Геля прошла в комнату, ставя на деревянный стул школьный ранец, — а ты лекарства пила свои? — Она уронила осторожный взгляд на большую коробку со склянками и таблетками, что ютилась на журнальном столике у окна.
— Пила, дочка, пила, — успокоила женщина.
— А почему тогда тебе плохо? Раньше же помогали. — Девочка придвинулась на стуле к дивану.
— Я же говорю: погода, наверное. У меня же всегда и суставы на неё ломит, не переживай. — Нани Айратовна с заботой провела ладонью по растрёпанной чернявой голове. — Как в школу сходила?
— Неплохо. Четвёрка по математике, — улыбнулась Геля. И чего этим взрослым так интересно, как у неё дела в школе? Неужели поговорить больше не о чем? — Представляешь, второй учитель физкультуры в больнице. — Мама изумлённо поинтересовалась, что же произошло. — Сцепился с какими-то группировщиками, отпинали толпой, вещи украли. Поэтому завтра физкультура на стадионе будет совместно со старшими классами.
— Господи, — сочувственно покачала головой Нани. — Горе-то какое у кого-то в семье.
— Да, хуже бандитов, а десятый-одиннадцатый — вообще зверинец! — Гелька нахохлилась, скрестив руки на груди. — Они постоянно наши сумки со сменкой прячут. Одноклассница моя однажды босиком домой ушла.
— За вещами внимательно следи, — наказала мама. — Да тебя и Вовчик в обиду не даст. — Женщина осторожно примостила больную голову на подушку. — Хороший парень — за такого держаться надо, Гель. — Ковалёва лишь угукнула себе под нос, дескать, «ну да, конечно». — Ладно, иди ужинай — после школы обязательно нужно.
В тот день Гелька места не могла себе найти из-за того, что узнала от соседа с третьего этажа. Кусок в горло не лез, стоило только подумать о предприимчивости Суворова. Может быть, кому-то и пришёлся бы по душе подобный расклад, но Ковалёву он не устраивал. И когда наступил следующий день — долгожданная пятница, что по счастливому стечению обстоятельств утопала в солнечных лучах и пении птиц, — девочка встретилась с Вовой на небольшом пришкольном стадионе. Непреднамеренно — он сам выступил инициатором того, чтоб бежать кросс рядом с ней.
— Ты чего меня утром не дождалась? Ушла одна до школы, хотя знаешь, что это опасно, — посетовал парень, следя за дыханием.
— Кого мне бояться? — смахивая испарину со лба, старалась ускориться Геля, но Суворов, как назло, не отставал ни на миллиметр, идя с девушкой ноздря в ноздрю. — Только если тебя с группировкой твоей. Не удивлюсь, если это они Григорь Григорича избили.
— Да не они это, — буркнул Вова, нагоняя. — А что такое случилось, Гель? Обидел кто?
Ковалёва притормозила, сгибаясь пополам. Не привыкла она бегать, как сайгак — лёгкие незамедлительно дали о себе знать. Суворов остановился, положил руку на угловатое плечо. Геля убрала его ладонь.
— Да. Ты меня обидел, — выпалила она, врезавшись карими глазами так, словно кто-то метнул в парня острейшие копья. Они воткнулись больно, заполняя согретое чувствами нутро холодом металла. — Что-то вещаешь мне про «давай ходить», а сам в армию собрался после школы! Удобно придумал, Вов, я в восторге.
По реакции Суворова, заключающейся в том, что глаза стали как мячи для тенниса, она поняла, что Кащей ей не соврал, однако хранить в секрете то, что её волновало, она не собиралась. Это всё равно, что чувствовать отравление, но ничего с ним не делать, медленно увядая от переполняющей организм токсичности.
— Тебе кто об этом сказал?
— А тебе не всё ли равно?
Вова опешил ещё сильнее, задумчиво провёл глазами по трещине на асфальте. Судя по всему, найтись с ответом ему оказалось крайне сложно, но Геля упрямо ждала хоть каких-то объяснений. В моменте ей показалось, что Константин мог неудачно пошутить — было в нём что-то такое, что заставляло её так думать. Он создавал впечатление хитреца, слова которого нужно фильтровать с особой тщательностью, но, наконец, Суворов, вздохнув, выдал всё как на духу:
— Гель, так было бы лучше. Пока меня нет, ты находилась бы в безопасности. — Ковалёва с сожалением покивала, осознавая, что её предположение, в которое она в глубине души искренне не хотела верить, оказалось правдой.
— Родители были бы в курсе, весь Универсам, улица...
На мгновение у Гельки, не уродившейся злобной и всегда со снисхождением относящейся к человеческим ошибкам, переклинило тумблер, что отвечал за самоконтроль — она ненавидела, когда ей врут. Ненавидела, когда человек, казалось бы, так желавший с ней близкого общения, не брал в расчёт её мнение и слова. Ковалёвой было наплевать на то, какое место в отношениях с группировщиками занимают женщины, ибо она не хотела связываться с ними — она хотела простых человеческих взаимоотношений без участия уличных порядков, — а Суворов положил на это с огромным прибором.
— Да ну тебя к чёрту с твоей улицей! — взвизгнула Геля обиженно, что даже пробегающие мимо десятиклассницы обратили внимание на её эмоциональный всплеск. — У меня отца на ней убили, когда я должна была идти в первый класс! Стояла одна на линейке, плакала. Я триста раз тебе говорила, что никогда и ни за что не свяжусь с этой вашей дворовой романтикой, а ты всё пропускаешь мимо ушей!
— Так я же хочу как лучше. — Он попытался незаметно для разрывавшегося на три класса учителя и остальных учеников взять подругу за руку. Ковалёва обиженно окрысилась, вырвав кисть. — Ну ты сама подумай, Гель: неизвестно, как тут всё поменяется, пока меня не будет. Будешь одна — и кто тебя защитит?
Девочка, у которой на глазах навернулись еле сдерживаемые слёзы, оказалась в тупике от поставленного вопроса. Смерть отца, хоть и давно улёгшаяся в душе и теперь откликающаяся лишь туманными воспоминаниями, сдавила горло ледяными тисками. И действительно, кто защитит её? Ослабевшей от болезни матери самой защита нужна. Обозлённая на всех и вся Геля, с трудом глотая крик, что рвался наружу, вдруг выпалила на одном дыхании:
— А я дядь Костю попрошу.
— Кого? — Вова нахмурился, выискивая в памяти имена. — Дядю Костю, дядю Костю... это Кащея, что ли? — От резко нахлынувшего озарения взгляд его потяжелел настолько, что Ковалёва не смогла долго удерживать с Суворовым зрительный контакт и опустила глаза вниз. Парень без стеснения взял её за плечи, легонько встряхивая: — Никогда не приближайся к нему, слышишь? Не приближайся.
— Ты что, совсем с ума упал? — испуганно пискнула Геля, чувствуя, как массивные пальцы друга вжимаются в кожу, причиняя адскую боль. Она впервые и по-настоящему забоялась Суворова до дрожи в костлявых коленках. Рядом с ними тормознул побегавший мимо Туркин и намеренно прикрыл образовавшуюся картину от любопытных глаз:
— Вов, проблемы какие-то?
— Туркин, — ощерилась Ковалёва, жмурясь от пронизывающей плечи боли, — это не твоё дело. — Однокашник, непривыкший, чтобы девушка раскрывала рот в диалоге пацанов, гавкнул:
— Прикройся, я не у тебя спрашиваю.
— Всё нормально, Турбо, не отставай от остальных, — обтекаемо ответил Адидас, ослабляя хватку. Валера не уходил:
— Да вы палитесь жёстко. Разлепитесь хотя бы, пока вопросы не возникли.
Как по-щучьему велению, за спинами ребят прогремел оглушительный свисток.
— Туркин, Суворов, Ковалёва, это что за перешёптывания?! — командирским голосом вещал с другого конца стадиона физрук. Рядом с ним стояли те самые девочки-десятиклассницы, что обернулись на восклицания Гели. Даже через расстояние Ковалёва заметила их обеспокоенные взгляды. — Уже все круги пробежали?! А ну-ка, разошлись — и мухой ко мне!
Но Вова не был бы Вовой, если бы не оставил последнее слово за собой. Взглянув ей в глаза, он отчеканил:
— Держись от него подальше: он гнилой. Я сам дам тебе защиту.
И после этих слов они с Валерой оставили Ковалёву в покое, пустившись по стадиону лёгким бегом и о чём-то между собой переговариваясь. С другой стороны стадионного круга подоспели десятиклассницы. Одна из них, светленькая с голубыми глазами, с заботой поинтересовалась:
— Ты как, в порядке? — Геля, утираясь рукавом олимпийки, покивала. Вторая девушка переглянулась с третьей:
— Вот же скоты, а. Уроки для учёбы придуманы, а их место — на улице. Пусть до своих «баб» докапываются.
— Лена! — укоризненно проговорила собеседница.
— Я что, не права?
Геля подумала: права. На все сто баллов права.
***
После их разговора на физкультуре Суворов, как и Туркин, несколько дней не посещали школу. По крайней мере, подавленной Ковалёвой эта сладкая парочка не попадалась. Зато Никитка Музко, неожиданно подошедший к ней, пока она потерянно вглядывалась в расписание, не стал по обыкновению паясничать и приставать, дёргая за всё, до чего дотягивалась рука. Парень, окинув Гелю взглядом, лишь спросил:
— Чего хмурная такая?
Ковалёва, напрочь позабыв о существовании одноклассника, отрешённо ответила:
— Тебе кажется.
— Да нет, я же вижу. Может, помочь чем?
Она повернулась к нему лицом.
— Музко, сделай одолжение: отстань от меня хотя бы сейчас.
И, развернувшись на пятках, пошла в сторону раздевалки. Удачно подвернулось, что вахтёрши на посту на оказалось, и Ковалёва, утащившая вещи и одевавшаяся уже на улице, поспешно смылась со школы. По дороге, проходившей сквозь дворы, в которых несколько лет назад она умудрилась потеряться, Геля бурчала себе под нос что-то возмущённое. Совсем её все за идиотку держат: что Володя, что Туркин, что ехидный Никита Музко! Нашли козу отпущения, чёрт возьми! Один решил, что она его собственность, второй — за человека не считает, потому что она девушка, а третий вообще не пойми, в какой Вселенной живёт и какие эмоции испытывает.
На горизонте показался дворовой корт — место сборов группировки Универсам. Если издали Геля видела, что коробка полна народу в шапочках-фернандельках, то обходила эпицентр пацанов за километр. Не ровен час они подерутся между собой, либо же произойдет набег соседней группировки, где сметут всех, кто попадётся на пути.
Но сейчас девочка отчего-то не побоялась приблизиться на небезопасное расстояние. Картина вырисовывалась удручающая: младший возраст выхватывал за то, что кого-то поймали с куревом. У деревянного борта тёрся Маратик — младший брат Вовы: мелкий и пронырливый сопляк, что был младше Суворова-старшего на семь лет и каждый раз, когда Ковалёва приходила в гости, не дававший ей никакого спокойствия то предложениями поиграть в машинки, то различными детскими выходками вроде дёрганья за локти или за ноги. Ещё Маратик любил улечься на диване рядом со смотрящими фильм Вовой и Гелей и, уперевшись стопой в коленку последней, постоянно раскачивать худощавую ногу, пока не получит звездюлей от старшего брата.
Но Ковалёва всегда относилась к Маратке положительно и даже защищала перед Суворовым, когда тот давал младшему подзатыльники. Посему и сейчас мальчик, едва завидев знакомую в поле зрения, бросился к Геле с объятиями. Её всегда удивляла степень того, насколько Марат ласковый и склонный к тактильному контакту, но увлечение улицей и группировками могло растоптать и задавить эти прекрасные качества. Ковалёва, вздохнув, растрепала и без того вихрастый затылок младшего:
— Привет, Чиполлино.
Шуточное прозвище появилось во время просмотра одноимённого мультфильма: Геля тогда подметила, что луковка такой же шебутной и егозливый, как Марат, а Суворов-старший добавил: «Ага, и до слёз так же доведёт за считанные секунды». Так и повелось с тех пор, однако за пределы их дружбы не выносилось, ибо мало кому будет приятно существовать под таким званием. Особенно в их уличных порядках и кругах.
— Сама ты такая, ясно? — воскликнул Маратка.
На его громкий возглас обернулись некоторые парни из группировки. Среди них она увидела две пары знакомых глаз: Вова Адидас, прописывающий «в фанеру» так называемой «скорлупе», и Кащей, находившийся в кругу других старших в стороне от сего действа. Суворов отвлечься от своих обязанностей не мог, а Бессмертных, выдыхая сигаретный дым, еле заметно подмигнул своей соседке. Интересно, и кто в сложившихся обстоятельствах был более гнилым: человек, что бил по лицам тех, кто по возрасту близок к его младшему брату, или человек, даже не выказывающий заинтересованности происходящим?
— Ты чего к нам не заходишь, а? — Маратка обиженно ткнул Гелю в бок. Ковалёва грустно хмыкнула:
— Дел много. Зайду как-нибудь, не переживай.
— Честно? Обещай мне!
— Обещаю, Маратик.
А сама понимала, что если они с Вовой не помирятся, то она не выполнит данного обещания.
Хотя, когда Маратик подрастёт, она могла бы дружить с ним отдельно — не через Суворова-старшего, — но загадывать желания не было. Кто знает, как сложится их дальнейшая судьба. Последний раз взглянув на полный пацанов корт, девочка чмокнула Маратку в лоб, чем тот оказался наиграно недоволен, что аж утёрся тыльной стороной ладони, и покинула место сборов, задумавшись о чём-то своём.