Тендер На Сердце

Спуск на подземный паркинг, рывок к своей темной, мощной машине, рев двигателя, который взревел в ответ на его внутреннее отчаяние - всё это слилось для Адама в один сплошной, оглушительный кошмар. Он мчался по ночному городу, нарушая все правила, его пальцы впивались в руль, а в голове стучала лишь одна мысль, сливаясь с ритмом дворников: «Успею. Должен успеть».

Он не помнил, как припарковался, как влетел в знакомый холл «Нордиус». Его пропуск щёлкнул у турникета, и он ринулся к лифту, яростно нажимая на кнопку вызова, словно от этого зависела скорость. Двери медленно, мучительно сомкнулись, и кабина поплыла вверх. Он стоял, прислонившись лбом к холодной металлической стенке, и шептал в такт биению собственного сердца: «Только бы она ещё была там. Только бы не ушла».

Лифт мягко остановился. Двери ещё не успели разъехаться, как Адам уже рванулся вперёд, в полумрак пустынных коридоров. Его шаги гулко отдавались в звенящей тишине. Дверь в кабинет, который она делила с Шоном, была приоткрыта, и из щели лился узкий луч света.
Он ворвался внутрь, запыхавшийся, с диким взглядом.

И замер.

Фелиция стояла у своего стола, спиной к нему. В её руках была картонная коробка из-под офисной бумаги, куда она медленно, с какой-то обреченной аккуратностью, складывала свои небогатые пожитки. Ту самую затертую кружку-насмешку. Несколько книг по логистике. Заколку для волос, валявшуюся в ящике. Каждый предмет был молчаливым свидетельством её присутствия здесь, её мечты, которую он же и растоптал.

Услышав его стремительное появление, она медленно обернулась. Её лицо было бледным, как мрамор, а глаза - огромными, по-детски испуганными, и при этом бездонно пустыми. Они были красными и опухшими от слёз, которые, казалось, уже высохли, выжженные внутренним огнём предательства. Она не ждала его. Она надеялась уйти тихо, не встречаясь с ним больше никогда.

- Куда ты собралась? - его голос прозвучал хрипло, почти рычаще. - Ты не уйдёшь!

Фелиция смотрела на него несколько секунд, и в её взгляде не было ни гнева, ни упрёка. Лишь ледяное, всепоглощающее безразличие, которое ранило больнее любого крика.

- Уйду ещё как, - ответила она тихо, и её спокойствие было оглушительным. Она повернулась, чтобы положить в коробку последнюю ручку.

- Постой, Феля, выслушай меня! - он сделал шаг вперёд, его рука непроизвольно потянулась к ней.

Она резко обернулась, и в её глазах впервые вспыхнул огонь - чистый, незамутненный гнев.

- Не смей так меня называть! - её голос, обычно такой мягкий, прорезал тишину, как лезвие. - Это имя - для близких, для друзей. Но для тебя. Никогда.

Эти слова попали точно в цель. Он физически почувствовал боль, словно ему нанесли удар в солнечное сплетение. Он видел, как она снова берет коробку и направляется к двери, решительно и бесповоротно.
Отчаяние придало ему сил. Он ринулся вперёд и встал между ней и выходом, широко раскинув руки, словно пытаясь закрыть собой целый мир, который хотел отнять её у него.

И тогда из его груди вырвалась та самая, выстраданная правда, которую он так тщательно скрывал даже от самого себя.

- С Эмили... - начал он, и слова давались ему с невероятным, физическим трудом, каждое - как отколовшийся кусок его каменной гордости. - С Эмили я бежал. Бежал от удушающей тишины одиночества. Бежал от самого себя. Это была слабость, словно грязное пятно на моем безупречном костюме, которую я буду ненавидеть до конца своих дней. Но это была пустая, громкая ложь. А с тобой... - его голос сорвался до шепота, и он посмотрел на неё так, словно видел не просто женщину, а первый луч света после долгой полярной ночи. - С тобой я впервые за долгие, долгие годы не хотел убегать. Я хотел заякориться. Остаться в том вихревом безумии, что ты принесла в мою жизнь. В твоём смехе, звонком, как колокольчик на ветру. В твоём несгибаемом упрямстве. В том, как ты смотришь на мир - с такой чистой верой, что я боюсь ее испачкать. Я не сказал тебе правду, потому что оцепеневше испугался. Испугался, как последний трус, что один мой чудовищный промах, этот жалкий, пьяный мираж, уничтожит то хрупкое, невероятное, живое и самое настоящее, что было для меня ценнее всего и только начало зарождаться между нами. Я поступил как трус. Это моя вина. И только моя.

Он сделал шаг к ней, и его глаза сияли влажной, неприкрытой болью.

- Ты для меня не «утешение». Никогда не была и не будешь, пойми это. Ты... ты не просто землетрясение. Ты - тектонический сдвиг, расколовший мою гранитную оболочку. Ураган, который сметающей волной ворвался в мою выстроенную, безопасную и, как я теперь понял, совершенно мёртвую жизнь... и перевернул всё с ног на голову. Ты заставила меня впервые после долгого сна снова что-то чувствовать. Смеяться - не формально, а до боли в рёбрах. Быть живым. По-настоящему, до дрожи, живым. Моя ночь с тобой... она была единственной, обжигающей правдой за все эти годы. Как удар электричества. Всю остальную жизнь я просто был экспонатом в музее - просто существовал.

Фелиция слушала, сжимая края картонной коробки так, что пальцы ее побелели. В глазах боролись боль и что-то ещё - крошечная, слабая искра надежды, которую она отчаянно пыталась потушить.

- Слова... - прошептала она, опуская взгляд. - Это просто слова. Они ничего не стоят.

И тогда Адам совершил свой последний, отчаянный ход. Он перешёл от личного к профессиональному, но вложил в это всё, что у него осталось.

- Я не прошу прощения, - сказал он, и его голос вновь приобрёл ту самую стальную властность, но теперь она была направлена не на неё, а на их общее будущее. - Я прошу шанса. Не как любовник. А как партнёр.

Он смотрел на неё прямо, без тени сомнения.

- Твой аналитический ум, Фелиция, твоё упрямство, твоя проклятая, гениальная способность видеть то, чего не вижу я - это не просто «потенциал». Это то, без чего я не смогу на переговорах в Стамбуле. Я не могу. Я просчитал все варианты. Без тебя мы проиграем. Мне нужен твой мозг. Мне нужна твоя стратегия. Мне нужна ты.

Он видел, как она колеблется. Видел, как в её гладах мелькает тень былой страсти к работе, к вызову. Она сделала шаг в сторону, пытаясь обойти его, пройти к двери.

- Дай дорогу, Адам.

Но он был быстрее. Его рука метнулась вперёд, и его пальцы обхватили её запястье. Не грубо, но твёрдо, не позволяя уйти. Коробка выпала из рук. Она попыталась вырваться, но он, не применяя силы, развернул её к себе.

И прежде чем она успела что-то сказать, возразить, выкрикнуть всю свою боль, он наклонился и приник к её губам.

Этот поцелуй не был похож на вчерашний - яростный, жадный, рождённый страстью и алкоголем. Он был другим. Трепетным. Умоляющим. В нём была вся его боль, всё его раскаяние, его страх и надежда. Это был поцелуй-исповедь. Он держал её за руку, а другой рукой прижимал к себе, словно боялся, что она рассыплется в прах, если он отпустит хоть на мгновение.

И на секунду, всего на одну неуловимую секунду, её губы дрогнули и ответили ему. Слабо, едва заметно, но ответили. И в этом крошечном, непроизвольном движении Адам увидел тот самый, тончайший лучик надежды, за который он был готов бороться до конца.

Воздух в кабинете, секунду назад разорванный страстью и отчаянием, застыл. Поцелуй повис между ними, как невысказанная клятва и незаживающая рана одновременно. Адам медленно отстранился, его дыхание было сбившимся, а глаза искали в её взгляде ответ, надежду, хоть крупицу понимания.

Фелиция стояла, не двигаясь. Её губы горели, а в ушах звенело. Вся её натура, всё её гордое, выстраданное достоинство кричало: «Уйди! Вышвырни эту коробку в его лицо и сохрани последние крохи самоуважения!». Но была и другая часть - та, что горела азартом при виде сложной задачи, та, что ночи напролет вгрызалась в учебники, чтобы доказать, что она достойна.

Она отступила на шаг, разрывая хрупкую связь, которую создал этот поцелуй. Её пальцы снова обрели твёрдость, когда она поставила картонную коробку на стол с глухим стуком.

- Хорошо, - произнесла она, и её голос был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. Она подняла на него взгляд, и он был чистым, лишённым прежней ледяной стены, но и без прежнего доверия. Это был взгляд партнёра, оценивающего риски. - Я поеду в Стамбул.
Адам выдохнул, словно его выпустили из петли. В его глазах вспыхнуло облегчение, но он тут же поймал себя на этом и взял себя в руки.

- Но, - продолжила она, поднимая палец, - я поеду как стратег. Как профессионал. Никаких намёков, никаких... повторов вчерашнего. Наши личные границы остаются здесь. - Она жестом очертила пространство кабинета. - В Стамбуле будет только работа. Понятно?

Он смотрел на неё, на эту юную, хрупкую девушку, которая с невероятной силой духа диктовала условия ему, Адаму Мюллеру. И впервые в жизни он не чувствовал раздражения от этого. Он чувствовал гордость.

- Понятно, - кивнул он. - Только работа. Только победа.

Фелиция медленно обошла стол и села в своё кресло, снова занимая законное место. Она машинально поправила компьютерную мышь, вернув её на привычное место.

- Моя мама... - начала она, глядя не на него, а в тёмный экран монитора, в котором отражалось её собственное, всё ещё бледное лицо. - Она всю жизнь проработала школьной учительницей, по географии. Она могла часами рассказывать мне о реках и горах, о столицах и культурах. Она показывала мне на карте Стамбул и говорила: «Смотри, Феля, единственный город в мире, стоящий на двух континентах. Мост между мирами». - Фелиция сглотнула. - Она мечтала путешествовать. Но у неё никогда не было денег. Вся её жизнь прошла между школой, нашим домом и дачей, где она вкалывала на огороде, чтобы сэкономить на овощах.

Она наконец посмотрела на Адама.

- Когда я поступала в университет, я сидела с ней на кухне и пила чай с дешёвым вареньем. И я ей пообещала, что у меня всё будет иначе. Что я построю такую карьеру, что она сможет бросить эту вечную борьбу за копейки. Что я покажу ей мир. Не по учебникам. А по-настоящему.

Она выпрямилась в кресле, и в её осанке, в твёрдом подбородке, в сиянии глаз читалась вся сила её характера.

- Эта конференция в Стамбуле - не просто контракт для «Верфета». Для меня это мост. Мост в ту жизнь, которую я обещала себе и своей матери, который я собираюсь построить своими мозгами и своим упрямством. И я не позволю никому и ничему - даже твоим дурацким ошибкам, Адам, - помешать мне пройти по нему.

Она говорила это не для того, чтобы вызвать у него жалость или чувство вины. Она просто констатировала факт. Это была её правда, её двигатель, её «почему».

Адам слушал, заворожённый. Он видел перед собой не обиженную девушку и не талантливую практикантку. Он видел титана в хрупкой оболочке. Человека, чья воля и целеустремлённость могли бы посоперничать с его собственной.

- Я понимаю, - сказал он тихо. И он действительно понимал. Он тоже когда-то строил свой мост из ничего. Просто его мостом был «Верфет».

- Значит, договорились, - Фелиция кивнула, и её взгляд снова стал деловым. Она повернулась к компьютеру и вывела его из спящего режима. На экране всё ещё было открыто заявление об уходе. Она выделила весь текст и одним точным нажатием клавиши «Delete» стёрла его. Чистый лист замерцал перед ней, полный новых возможностей. - Теперь, господин Мюллер, - она повернулась к нему, - если вы не против, я пойду. Мне наконец-то надо выспаться, чтобы приступить к работе в понедельник. У нас мало времени, а турки ждать не будут.

Уголки губ Адама дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. В его груди что-то ёкнуло - странная смесь восхищения, надежды и щемящей нежности.

- Конечно, мисс Винтер, - ответил он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучало не покаяние, а твёрдая, деловая уверенность.