Глава XLII. «Утешительный приз»
Кабинет, который Фелиция делила с Шоном, за последние сутки успел побывать и штаб-квартирой для анализа греческих портов, и убежищем для слез, а теперь напоминал камеру для допроса, где в роли следователя выступала ее собственная совесть. Она сидела за своим столом, уставившись в мерцающий экран монитора, но не видя ровным счетом ничего. Перед ее внутренним взором проносились обрывки вчерашней ночи: смех, безумная гонка на кресле, тепло его рук, его сбивчивое дыхание... и затем утро. Неловкое, поспешное, украдкой. И пронзительный, ядовитый взгляд Эмили в конференц-зале.
Она пыталась собрать эти осколки в единую картину, но они не складывались. Что все это значит? Была ли это просто случайность, вспышка страсти на фоне алкоголя и усталости? Или нечто большее? Адам не сказал ни слова. Ни одного намека, ни одного объяснения. Только деловая маска и бегство.
Дверь в кабинет скрипнула, нарушив тягостную тишину. На пороге стоял Шон, с лицом, на котором играла привычная, немного хитрая ухмылка. Он вошел, прикрыл за собой дверь и, не говоря ни слова, устроился на краешке ее стола, закинув ногу на ногу.
- Ну что, звезда, - начал он, его голос был нарочито беззаботным. - Переживаешь последствия вчерашнего мозгового штурма? Вижу по твоим благородным кругам под глазами, что штурм был не на шутку. Наш генерал, я смотрю, тоже сегодня выглядит так, будто его пару раз прокатили в стиральной машине вместе с портфелем документов. Интересное совпадение, не находишь?
Фелиция напряглась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Она пыталась найти хоть какое-то нейтральное выражение лица, но ее щелы вновь предательски запылали.
- Я... мы просто засиделись над проектом, - выпалила она заученную, жалкую отмазку, которая прозвучала так же неубедительно, как и в конференц-зале.
Шон рассмеялся - громко, открыто, но в его смехе не было злобы. Скорее, снисходительное веселье старшего товарища.
- Ох, детка, не надо мне этих дипломатических формулировок. Я же не слепой. И, если честно, - он понизил голос, становясь серьезнее, - я чертовски рад.
Фелиция смотрела на него, не понимая.
- Я рад, что вы с Адамом наконец-то поговорили, и сейчас между вами все хорошо, - продолжил Шон, делая многозначительную паузу. - И что разрулили эту... неловкую ситуацию. И ты не переживай насчет той дуры Эмили. Я сразу понял, что его ночь с ней - чистой воды ерунда, ничего не значащая глупость и ошибка. Просто минутная слабость на фоне стресса.
Он произнес это так легко, так буднично, словно сообщал о погоде. Но каждое его слово падало на Фелицию, как удар молота по хрустальному куполу, под которым она пыталась укрыться.
Сначала она просто не поняла. Мозг отказался обрабатывать информацию.
«Его ночь с ней».
Потом эти слова, медленные и тяжелые, как свинцовые шары, достигли самого дна ее сознания и разорвались там.
Она не вскрикнула. Не зарыдала. Она просто медленно, как в страшном замедленном фильме, поднялась со стула. Ее ноги были ватными, а в ушах стоял оглушительный звон, заглушающий все остальные звуки.
- Какая... - ее голос был беззвучным шепотом. Она попыталась сглотнуть, но горло пересохло. - Какая еще ночь с Эмили?
Теперь настала очередь Шона застыть в изумлении. Его ухмылка медленно сползла с лица, уступая место полному, неподдельному недоумению, а затем - медленному, ужасающему прозрению. Он смотрел на Фелицию, на ее широко распахнутые глаза, в которых читался не просто шок, а надвигающаяся катастрофа, на ее дрожащие губы, на белизну ее костяшек, впившихся в край стола.
- Постой... - медленно проговорил Шон, и его голос впервые за долгое время потерял всю свою уверенность. - А вы... разве не обсуждали? Вчера? Адам... он тебе не сказал?
Фелиция молчала. Ее молчание было красноречивее любых слов. Оно было ледяным, бездонным, полным такой боли и предательства, что Шон почувствовал, как у него самого похолодело внутри. Он видел, как рушится ее мир. Прямо на его глазах. И он был тем идиотом, кто нажал на кнопку подрыва.
- О, блять, - тихо, с отчаянием выдохнул он, проводя рукой по лицу. - Господи, Фелиция, я... я думал, ты в курсе. Я думал, вы все выяснили, и он тебе все рассказал про... про ту пятницу. Про то, что Эмили пришла к нему в кабинет, и они... блин...
Он не договорил. Ему не нужно было. Картина сложилась в ее голове с ужасающей, мучительной ясностью. Вчерашний вечер. Его странная нежность, его слова о желании «забыться». Она-то думала, что это о работе, о стрессе, о предстоящем тендере. А это... это было о другом. Он приходил к ней, целовал ее, касался ее, будучи еще теплым от прикосновений другой женщины. От прикосновений её подруги.
Все встало на свои места. Его растерянность утром. Его поспешность. Его нежелание говорить. Это была не неловкость после их ночи. Это была вина. Вина за то, что было до нее.
Ее ноги подкосились, и она снова опустилась на стул, с грохотом откатившийся назад. Она смотрела сквозь Шона, сквозь стены, в какую-то ужасную, зияющую пустоту. Ее прекрасная, безумная, единственная ночь, которую она уже начала по-детски идеализировать, оказалась не началом чего-то нового, а жалким эпилогом к его старой, грязной истории. Она была не той, кто растопил лед. Она была просто... утешительным призом. Следующей на очереди.
Шон стоял перед ней, беспомощный и подавленный, понимая, что только что своим большим ртом разрушил все, что могло быть между двумя самыми упрямыми и одинокими людьми, которых он знал. И теперь ему предстояло провести вечер с одним из них, выслушивая исповедь, зная, что стал невольным палачом для чувств другого.
- Фелиция, слушай, я не знал, что ты... - он попытался что-то сказать, но слова застревали в горле.
Она медленно покачала головой, отрезая его. Ей не нужны были его оправдания. Ей не нужно было ничего. Ей нужно было провалиться сквозь землю. Или чтобы земля поглотила того, кто сидел сейчас в своем кабинете и, наверное, готовился к дружеской пирушке, даже не подозревая, что его молчание стало самым жестоким поступком в ее жизни.