Глава XLI. «Исповедь»
Совещание, длившееся почти два часа, завершилось. Мюллер, к этому моменту окончательно вернувший себе образ железного директора, кратко резюмировал услышанное и, отложив пульт, дал отмашку: «Всем приступить к работе. Вопросы ко мне индивидуально».
Зал взорвался гулким шумом голосов, скрипом отодвигаемых стульев и щелчками закрываемых планшетов. Сотрудники потянулись к выходу, разбившись на небольшие группки и оживленно обсуждая только что услышанное. Фелиция, воспользовавшись суматохой, пулей выскочила из-за стола, даже не взглянув в сторону Эмили, и растворилась в толпе, стремясь поскорее добраться до относительной безопасности своего кабинета.
Адам собирал разбросанные листы с пометками. Он чувствовал на себе тяжелый, неотрывный взгляд. Не надо было оборачиваться, чтобы понять, чей он.
Шон дождался, пока основная масса людей покинет зал, и неспешно подошел к другу. Он, скрестив руки на груди, уставился на Адама с выражением глубочайшего, нарочитого простодушия.
— Ну что, капитан, — начал он, растягивая слова. — Отличный был брифинг. Мотивирующий. Энергичный. Особенно та часть, где ты чуть не прожевал язык, пытаясь вспомнить цифры по фрахту из Босфора. Или вот этот твой новый, слегка… помятый стиль. Это что, такой новый психологический прием? Показать команде, что босс тоже человек, может засидеться на работе допоздна и прийти на важнейшее совещание в костюме, который явно видел лучшие дни?
Адам не поднял глаз, продолжая перекладывать бумаги. Его пальцы были чуть более нервными, чем обычно.
— Я не выспался, Шон. Дело закрыто. Бывает.
— Бывает, — с невозмутимым видом кивнул Шон. — Конечно, бывает. И то, что наша юная звезда логистики влетела сюда следом за тобой, с видом загнанной лани и в том же самом платье, что и вчера — это тоже просто совпадение? И вы, выходит, оба не выспались по отдельности, в разных концах города, но почему-то прибыли на работу вместе и с одинаково помятыми физиономиями? Какая удивительная синхронность!
Мюллер резко вздохнул, отложив папку в сторону. Он посмотрел на друга, и в его глазах мелькнуло раздражение.
— Она засиделась над отчетами. Я тоже. Мы встретились утром в холле. Вместе вошли. В чем проблема?
Шон не моргнув глазом слушал эту откровенно слабую, топорную ложь. Он не спорил и не подкалывал дальше, а просто продолжал смотреть на Адама. Его лицо было абсолютно расслабленным, маска дружелюбного идиотизма не спадала, но в глазах стоял тот самый, хорошо знакомый Адаму взгляд — острый, пронзительный, видящий насквозь. Он смотрел на него так, будто Мюллер только что заявил, что Земля плоская и стоит на трех китах.
Молчание затягивалось. Шон не отводил взгляда. Он просто смотрел. Смотрел на его неуклюже зачесанные волосы, на тень под глазами, на то, как тот избегает прямого контакта глаз. Он видел все. И Адам это понимал.
Давящая тишина стала невыносимой. Под этим немым, но безжалостным давлением Адам почувствовал, как его собственная, только что выстроенная стена из отговорок, начинает трещать и рассыпаться в прах. Скрыть это было невозможно. Шон знал его слишком долго и слишком хорошо. Он видел его и в подвале с одним сломанным стулом, и на вершине успеха, и в редкие моменты полного краха. Обманывать его было не только бесполезно, но и как-то… унизительно.
Плечи Адама медленно опустились. Он провел рукой по лицу, смахивая маску уставшего, но собранного руководителя, и на его лице на мгновение проступила та самая усталость и растерянность, которую он так тщательно скрывал.
— Ладно, — выдохнул он, и его голос потерял металлические нотки, став просто усталым. — Хорошо. Ты прав. Как всегда, черт тебя побери.
Шон не изменился в лице, лишь одна бровь поползла вверх с едва заметным интересом.
— Я не говорю, что я прав. Я просто констатирую, что от тебя пахнет вчерашним бурбоном и вчерашней же практиканткой. Но это, знаешь ли, детали.
Адам мрачно хмыкнул. Он посмотрел на друга, и в его взгляде было сложное чувство — облегчение от того, что можно не врать, и страх перед тем, что придется говорить правду.
— Слушай, — начал он, понизив голос, хотя в зале кроме них никого не оставалось. — Сегодня вечером приезжай ко мне на квартиру. Посидим как раньше. Зарубимся в приставку как в старые добрые, поговорим. И… я тебе все расскажу. Всю правду. Без дурачества.
Шон наконец сломал свою маску и удивленно поднял обе брови. Адам редко кого-либо приглашал к себе домой. Его квартира была его последним, самым личным бастионом.
— Серьезно? — просиял Шон. — А там будет то самое виски, что когда-то свело тебя с ума в Ирландии? Или ты наконец-то купил тот самый сыр с трюфелями, о котором я тебе сто лет твержу?
— Будет виски. Найдется и сыр, наверное, — отмахнулся Адам, снова становясь серьезным.
Он посмотрел Шону прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то, чего Шон не видел у него очень давно — просьба. Не приказ начальника, а просьба друга о помощи, о понимании, и возможности выговориться.
Шон мгновенно стал серьезным. Его шутливый тон испарился. Он кивнул, коротко и деловито.
— Черт, теперь мне стало действительно интересно, — сказал он уже без иронии. — Ладно. Буду. С чем-нибудь вкусным и не менее алкогольным. Готовься исповедоваться, грешник.
Он хлопнул Адама по плечу и, развернувшись, направился к выходу, оставив друга одного в опустевшем конференц-зале. Адам остался стоять у трибуны, глядя в его спину. Он только что добровольно снес стену своей неприступности. И теперь ему предстоял один из самых трудных разговоров в его жизни. Но, как это ни парадоксально, на душе у него стало чуточку легче.