Тендер На Сердце

В один миг он легко, почти без усилий, поднял ее с кресла, в котором она сидела всего секунду назад. В этот момент в его сознании, затуманенном страстью и алкоголем, пронеслась странная, отстраненная мысль, яркая и четкая:

«Я благодарен тому болвану-дизайнеру, который настаивал, чтобы я поставил этот большой, чертовски удобный диван в кабинете. За всю свою карьеру он не предлагал ни одной более гениальной идеи».

Это была абсурдная, циничная мысль, но именно она на долю секунды вернула ему ощущение контроля над ситуацией, над пространством, над этой хрупкой девушкой в его крепких руках.
Он не просто пошел к дивану - он понес ее, сделав несколько широких, уверенных шагов по мягкому ковру, поглощавшему любой звук. Мир сузился до пути от стола к массивному предмету мебели из тёмной кожи, стоявшему в тени, у дальней стены. Фелиция не сопротивлялась, ее руки обвили его шею, а лицо было прижато к его груди, к тому месту, где бешено стучало сердце, выбивая сумасшедший ритм, казалось, способный разрушить границы реальности.

Он опустил ее на прохладную, упругую кожу дивана, и его тело нависло над ней, заслоняя свет от окна и погружая ее в свою тень. Он снова приник к ее губам, но теперь его поцелуи были другими - не яростными, а властными, собственническими. Он жадно забирал то, что так долго хотел, что тайно манило его все эти недели упрямого противостояния. Ее запах, ее тихие, сдавленные стоны, податливость ее тела под его ладонями.

Но все ли это было правдой?

Для него в этот миг - да, безусловно. Это была единственная, обжигающая правда всего его существа. Правда желания, которое, оказавшись выпущенным на свободу, грозило смести все на своем пути. Он был готов утонуть в этой женщине, забыть в ней свое имя, свою империю, свою одинокую, выстроенную на принципах жесткости жизнь.

А для нее?.. Маленькой девушки... Да, для него она вдруг стала именно маленькой. Хрупкой. Ее тонкие запястья, которые он мог охватить двумя пальцами, ее изящные ключицы, проступавшие под кожей, ее широко распахнутые глаза, в которых читался не только страх, но и доверие, от которого у него сжалось сердце. Она была младше его на целых десять лет. Целую жизнь. Возможно, неопытной. И этот факт, как ледяная струя, пронзил горячий туман его желания.

Он не хотел, чтобы все это было под действием алкоголя. Не для нее. Не для этого. Он хотел, чтобы она была здесь с ним - трезвая, осознающая, согласная.

С огромным усилием, будто отрывая от себя часть плоти, Адам оторвался от ее губ. Его дыхание было тяжелым и громким в звенящей тишине кабинета. Он оперся на локти, все еще нависая над ней, и его взгляд, темный и бездонный, впился в ее растерянное лицо.

- Фелиция, - его голос был низким, хриплым от страсти, но в нем прозвучала несгибаемая воля. - Я не хочу тебя такой... не до конца здесь. Я не хочу, чтобы завтра ты списала все на алкоголь.

Он видел, как она сглотнула, как ее грудь вздымалась под тонкой тканью платья.

- Я хочу... - он сделал паузу, подбирая слова, которые никогда не произносил вслух. - Я хочу провести с тобой эту ночь. Не для страсти... ну, не только для нее. А для поцелуев. Чтобы забыться. Чтобы забыть о проблемах, о «Верфете», о тендерах, о твоей подруге-змее и о моем долбаном одиночестве. Просто... быть здесь. С тобой. Только мы.

Он сказал это. Выложил свою уязвимость, как козырную карту, на кон. Он, Адам Мюллер, который десятилетие скрывал любые проявления слабости, теперь лежал перед ней с разбитым щитом и просил не победы, а перемирия. Временного забвения.

Фелиция смотрела на него, и в ее глазах что-то менялось. Страх и похоть медленно отступали, уступая место чему-то более глубокому, более нежному и от того еще более пугающему. Ее рука дрожащей ладонью коснулась его щеки.

- Я не списываю ничего на алкоголь, - прошептала она так тихо, что он скорее угадал, чем услышал. - И... да. Я тоже хочу забыться. С тобой.

Это было все, что ему было нужно. Согласие. Осознанное и выстраданное.

Он снова поцеловал ее, но на этот раз его поцелуй был другим - благодарным, почти благоговейным. Он был медленным, исследующим, полным обещаний, а не требований. И в то же время, под этой новой нежностью, тлел все тот же огонь, готовый вспыхнуть в любой момент.

Затем он отстранился и медленно, не сводя с нее глаз, поднялся с дивана. Его пальцы потянулись к пуговицам его собственной, почти порванной в их первой ярости рубашки. Каждое движение было ритуалом. Адам не торопился, позволяя ей видеть, как обнажается его тело - сильное, тренированное, покрытое легкими шрамами прошлого, о котором никто не знал. Ткань соскользнула с его плеч с легким шелестом, и он бросил ее на пол, где она легла рядом с его пиджаком, символом сброшенных условностей.

Он вернулся к ней, и теперь его голая кожа коснулась ее кожи там, где ее платье сдвинулось, открывая плечо. Его прикосновения вновь стали настойчивее, но в них появилась иная, хищная нежность. Он не просто брал, он изучал. Каждый изгиб, каждую реакцию... снова целовал ее, и его поцелуи теперь жгли не только губы, но и шею, и ключицы, и то нежное место за ухом, от которого она вздрагивала всем телом. Страсть, на время усмиренная его порывом к чистоте, вернулась, удвоенно смешавшись с нежностью в гремучий, опьяняющий коктейль.

Он снимал с нее одежду так же медленно, как и с себя, и каждый новый открывшийся участок кожи становился объектом его внимания - и поцелуев, и восхищенного, жадного взгляда. Она отвечала ему с той же смесью дерзости, что и всегда, ее пальцы исследовали рельеф его спины, заставляя его мускулы напрягаться под ее прикосновениями.

Они не говорили больше ни слова. Все и так было сказано. Звуки, доносившиеся с улицы, сливались в отдаленный гул, похожий на шум прибоя, а они были на своем собственном острове, отрезанные от всего мира стеклянными стенами его кабинета.

Страсть нарастала, как волна, медленно, неотвратимо, чтобы финально обрушиться, унося с собой последние остатки мыслей, страхов и сомнений. Они забылись, как и хотели. Вспыхивали и гасли, как далекие звезды за стеклом, тонули в ощущениях друг друга, в этом странном, невозможном и единственно верном убежище, которое они нашли на краю ночи.

А потом все стихло. Дыхание выровнялось. Движения замедлились, превратившись в ленивые, усталые поглаживания. Мир, который они так яростно пытались вычеркнуть, тихо вернулся, но уже не давящий, а мягкий и приглушенный.

Под темным, бархатным пологом ночи, за которым бушующий город зажигал тысячи огней, а на небе, едва видимые сквозь световое загрязнение, мерцали редкие звезды, они уснули. Адам, лежа на боку, притянул к себе ее спину, обняв ее так, чтобы ее голова лежала на его руке, а его лицо было уткнуто в ее распущенные волосы. Последним усилием воли, прежде чем сон окончательно сомкнул его веки, он нащупал сбоку дивана сложенный мягкий плед из кашемира и накрыл им её, тщательно укутав плечи, словно боялся, что ночной холод, пробивавшийся сквозь стекло, коснется ее кожи.

И в тишине, нарушаемой лишь их ровным дыханием, его кабинет, обычно бывший центром власти и расчета, на несколько часов превратился в нечто иное - в убежище, в ковчег, уносящий двух одиноких людей прочь от бушующего вокруг них мира.