Глава XXXVI. «Запрет»
Воздух в кабинете сгустился до состояния тягучего, сладкого дурмана. Он был густым, как патока, и таким же липким, опутывая их с головы до ног, парализуя волю и разум. Между ними, в этих считанных сантиметрах, искрило и трещало, будто перед грозой. Они дышали в унисон, тяжело и прерывисто, их грудные клетки поднимались и опускались в одном неровном ритме. В стеклянных стенах отражались их силуэты - два одиноких острова, которые вот-вот должны были столкнуться, сметая все на своем пути.
Фелиция смотрела на его губы. Они были удивительно четко очерченными для мужчины, слегка приоткрытыми, и она видела влажный блеск в полумраке. Ее собственные губы горели, словно от мороза, и одновременно пылали огнем. В висках стучало, и этот стук сливался с бешеным ритмом ее сердца, заполняя собой всю вселенную. В голове не было ни одной связной мысли, только хаос из обрывков фраз, воспоминаний о его прикосновениях, о его смехе и о том, как пахнет его кожа - дорогим гелем, выдержанным деревом и чистой, неразбавленной мужской силой.
И тут алкоголь, до этого тихо дремавший в ее крови, проснулся. Он не опьянял, нет. Он растворил последние остатки страха и сомнений, как серная кислота растворяет металл. Он выжег дотла все «должна», «нельзя» и «что подумают». Осталась только одна, простая и непреложная истина, пульсирующая в каждой клетке ее тела: она хочет его. Здесь и сейчас.
Ее тело двинулось вперед, повинуясь этому древнему, животному позыву. Она медленно, будто плыла в густом сиропе, наклонилась к нему. Ее веки сомкнулись, ресницы коснулись его щеки, посылая по ее спине новый разряд мурашек. Она чувствовала его тепло, его дыхание, которое стало еще чаще. Их губы разделяли какие-то жалкие миллиметры, она уже почти чувствовала их текстуру, их обещанную мягкость...
И вдруг... стоп.
Ее тело замерло в последний момент, как марионетка, у которой внезапно оборвали все нити. Ледяная волна паники и осознания происходящего накатила на нее, смывая хмельной угар. Что она творит? Это же Адам Мюллер. Ее начальник, который только и ждет, чтобы уличить ее в непрофессионализме. Человек из другого мира, другой галактики.
Ее глаза широко распахнулись, полные ужаса и стыда. Она увидела свое отражение в его темных, бездонных зрачках - испуганную, растрепанную девочку, возомнившую себя богиней.
Она резко, почти отпрянула назад, но его руки, все еще лежавшие на спинке кресла, не дали ей уйти. Она оказалась в ловушке. В ловушке его взгляда и своего собственного желания.
- Мы... мы не должны, - выдохнула она, и ее голос прозвучал тихо, хрипло и безнадежно неправдоподобно. Это была попытка отчитать саму себя, вернуть все на круги своя. Но слова повисли в воздухе пустыми, никчемными шелухой.
Адам не шевельнулся. Он изучал ее лицо, ее испуг, ее борьбу. И в его глазах, вместо ожидаемого ею насмешливого торжества или ледяного отторжения, вспыхнул странный, тлеющий огонек. Азарт. Вызов.
Он невероятно медленно, наклонился к ней так, что его губы оказались так же близко к ее губам, как секунду назад. Его дыхание обожгло ее кожу.
- Это... под запретом? - прошептал он. Его голос был низким, бархатным, как самый дорогой коньяк, и таким же опьяняющим. В нем не было вопроса, а чувствовалась провокация. Разрыв гранаты, брошенной прямо в эпицентр ее сопротивления.
Эти слова стали той самой спичкой, брошенной в бензин. Все ее «не должны», все страхи, все разумные доводы сгорели дотла в одно мгновение. В ее глазах вспыхнул тот самый огонь упрямства, который он когда-то разглядел в ней на первом же собеседовании. Огонь, с которым она спорила с ним, доказывала свою правоту, работала ночами. Теперь этот огонь был направлен на него.
«Запрет? - пронеслось в ее воспаленном сознании. - Хорошо. Посмотрим, кто кого.»
С тихим, почти звериным рычанием, который сорвался где-то глубоко в горле, она рванулась вперед, схватив его за отвороты пиджака.
И впилась в его губы.
Это был не поцелуй. Это было нападение. Поглощение. Акт отчаяния, гнева и давно скрываемой, запретной похоти. Ее губы были жесткими, требовательными, почти яростными. Она кусала его, она впивалась в него, пытаясь стереть в порошок ту дистанцию, что всегда разделяла их.
И он... он ответил ей с той же яростью.
Его руки сорвались с кресла и вцепились в ее волосы, откидывая ее голову назад, давая себе лучший доступ. Его рот открылся, и его язык встретился с ее языком в жарком, безжалостном танце. В этом не было нежности. Не было романтики. Была только грубая, первобытная правда того, что они так долго скрывали. Он прижал ее к себе так сильно, что кости ее хрустнули, а дыхание перехватило. Она чувствовала каждую мышцу его торса, каждую напряженную связку. Он был твердым, как скала, и горячим, как расплавленная сталь.
Они стояли, сцепившись, посреди его кабинета, как два врага, нашедших наконец способ свести счеты. Снаружи доносился лишь мерный гул ночного города, но здесь, внутри, бушевала настоящая буря. Она рвала на нем рубашку, пуговицы со звоном отскакивали и катились по полу. Его пальцы скользнули под подол ее платья, и его горячие ладони обожгли кожу ее бедер.
Он оторвался от ее губ, его дыхание было хриплым, прерывистым.
- Ты уверена? - прошипел он, его губы были влажными, распухшими от ее поцелуев. - Последний шанс бежать, Винтер.
В его глазах бушевала та же буря, что и в ее душе - желание, страх, ярость и предвкушение.
Фелиция, вся дрожа, глядя на него с вызовом, провела рукой по его груди, чувствуя под пальцами твердые мышцы и выступающие ключицы.
- Заткнись, Мюллер, - прошептала она, и снова притянула его к себе, начиная новый, еще более жадный и безрассудный поцелуй, ставя на себе окончательный крест. Все остальное могло подождать до утра.