Тендер На Сердце

Кабинет Шона, обычно наполненный легким хаосом и непринужденной атмосферой, сегодня казался Фелиции герметично запечатанным саркофагом. Воздух был тяжелым и неподвижным, давя на виски. На мониторе перед ней горела сложная таблица с данными по новому проекту - разработке логистической схемы для порта в Салониках. Требовалось проанализировать кипы документов, предоставленных греческими партнерами, вычленить ключевые пункты для будущего договора, просчитать риски.
Задачи, от которых еще в начале практики у нее загорались глаза, сейчас вызывали лишь чувство глухого, тоскливого сопротивления. Буквы расплывались перед глазами, цифры не складывались в единую картину. Она в пятый раз перечитывала один и тот же абзац, но смысл упрямо ускользал, как вода сквозь пальцы. Её разум, обычно острый и ясный, был похож на затуманенное стекло, сквозь которое она с трудом пыталась разглядеть очертания реальности.

Шон, работавший за своим столом напротив, уже который раз украдкой поглядывал на нее. Он видел, как её плечи постепенно опускались все ниже, как она замирала в одной позе на долгие минуты, уставившись в одну точку, как её пальцы бессильно лежали на клавиатуре, не в силах выдать ни единого осмысленного предложения.

- Земля Фелиции, приём, - наконец не выдержал он, откладывая в сторону планшет. Его голос был мягким, без обычной шутливой нотки. - Твой внутренний процессор третий час издает звуки перегруженного сервера. Что-то пошло не так с греческими данными? Или дело не в них?

Фелиция вздрогнула, словно разбуженная ото сна. Она медленно подняла на него взгляд, и Шон с неприятным удивлением увидел в её глазах не привычную целеустремлённую искру, а тусклое, выцветшее отражение усталости.

- Нет... Всё в порядке, - её голос прозвучал глухо и отрешенно. - Просто... я, наверное, устала. Не могу сосредоточиться.

- Усталость выглядит иначе, - парировал Шон, откатывая своё кресло ближе к ней. Он скрестил руки на груди, его взгляд стал внимательным и изучающим. - Усталость - это когда ты зеваешь и трешь глаза. А то, что я вижу последние три часа, больше похоже на тихое выгорание. Или на съедающую изнутри мысль. Так что давай, Винтер, выкладывай. Что случилось?

Её губы дрогнули. Она откинулась на спинку стула, и её лицо исказила гримаса горького недоумения, за которой проглядывала настоящая, неприкрытая боль.

- Я просто не понимаю, - начала она тихо, глядя куда-то в пространство над его головой. - Я не понимаю его правил. Я делаю всё, что в моих силах. Я анализирую, я нахожу ошибки, которые пропускают его опытные менеджеры, я работаю днями и ночами... а он смотрит на меня, как на назойливую муху. А она... - её голос сорвался, и она с силой сжала кулаки, - Эмили... которая за все это время не сделала ничего, кроме как демонстрировала свои связи и новые наряды... она удостоилась личных «планерок» в восемь утра понедельника! Он доверяет ей какие-то задания, пусть даже и бессмысленные. А мне... мне он не доверяет даже простого человеческого признания моего труда! Почему? Что я делаю не так? Почему мои мозги ничего не значат в сравнении с её умением флиртовать и пользоваться положением отца?

Последнюю фразу она выкрикнула, и тут же, словно обессилев, швырнула на ручку, которая с глухим стуком отскочила на пол. Она опустила голову, и её тёмные волосы занавеской упали на лицо. Плечи её содрогнулись в беззвучном, отчаянном рыдании. Она прикрыла лицо ладонями, пытаясь спрятать прорывающиеся наружу слёзы унижения, гнева и полной профессиональной невостребованности.

- Он просто... ни во что меня не ставит, - прошептала она сквозь пальцы, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что у Шона сжалось сердце.

Он молча встал и подошёл к ней. Он видел теперь всё с пугающей ясностью. Это было не просто временное расстройство. Она выгорала. Тот самый яркий, неуёмный огонь, который он разглядел в ней с первого дня, тот самый блеск в глазах, который не могли потушить даже провалы, - он исчез. На его месте была серая, холодная зола разочарования. Адам своей чёрствостью, своими играми и несправедливым распределением внимания добился того, чего не смогли бы сделать самые сложные задачи и бессонные ночи - он сломал её дух.

- Фелиция... - его голос прозвучал необычно мягко. Он осторожно положил руку ей на плечо, чувствуя, как она вся напряглась, а затем, поддавшись порыву, присел на корточки рядом с её креслом, чтобы оказаться с ней на одном уровне. - Слушай меня. И слушай внимательно. Твои мозги значат всё. Они значат гораздо больше, чем ты можешь себе представить. То, что ты сделала с антверпенскими документами, спасло компанию от миллионных убытков. Адам знает об этом.

Она медленно опустила руки, её заплаканные, покрасневшие глаза с недоумением смотрели на него.

- Но почему тогда...?

- Потому что он - идиот, - отрезал Шон, глядя на неё прямо. - Гениальный, безумно талантливый, но в вопросах, касающихся людей, особенно тех, в ком он видит отражение себя самого, - полный и окончательный идиот. Он не умеет хвалить. Он умеет только испытывать на прочность. Он видит в тебе угрозу, понимаешь? Не соперницу, а угрозу своей выстроенной годами системе тотального контроля и недоверия. Ты слишком яркая, слишком умная и слишком... настоящая. А Эмили... - он вздохнул, - Эмили для него - понятный инструмент в его большой игре. Пешка. И не более того. Не завидуй пешке. Ты - ферзь на этой доске. Просто ещё не поняла этого.

Он видел, как её взгляд смягчился, в нём появилась тень понимания. Желая утешить её, подчеркнуть свою поддержку, Шон обнял её за плечи, притягивая к себе в дружеском, ободряющем объятии. Она на секунду замерла, а затем обмякла, позволив своей голове упасть ему на плечо, принимая это молчаливое утешение, эту крупицу человеческого тепла в ледяном мире «Верфета».

И в этот самый момент дверь в кабинет с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стоял Адам Мюллер. Его лицо было бледной маской из чистого, неразбавленного гнева. Его взгляд, острый как бритва, мгновенно сфокусировался на них - на Шоне, присевшем на корточки, на Фелиции, прижавшейся к его плечу, на её заплаканном лице и на его руке, лежащей на её спине в жесте утешения.

В воздухе повисла звенящая тишина, напряжённая до предела. Картина, которую он увидел, стала тем фитилём, который поджёг пороховую бочку его ярости, копившейся с утра.

Шон медленно поднял голову, встречая его взгляд. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось понимание всей катастрофичности момента.

Адам стоял неподвижно, его грудь тяжело вздымалась. Слова, которые он собирался выкричать, застряли у него в горле. Он видел её слёзы. Видел её беспомощность. И видел, что утешает её не он. А Шон.
И в этот миг его гнев приобрёл новое, отчаянное и совершенно не контролируемое измерение.